«Отряд, который стоит на границе жизни и смерти»

Фото: Наталья Черняховская

Израильский художник Саша Галицкий занимается с пожилыми людьми резьбой по дереву. «Ведет кружок в доме престарелых», — сказали бы у нас. На самом деле, не совсем в доме престарелых, не то чтобы кружок, а уж кто кого ведет — и вовсе непонятно. Чтобы разобраться самому и объяснить другим, Саша написал книжку рассказов о своих подопечных «Мама не горюй». Накануне выхода этой исключительно полезной, — ведь никто из нас не собирается умирать молодым, — книги мы поговорили с Сашей про старость, про радость, про злость и про то, как от всего этого не сойти с ума

— В одном из своих рассказов ты вспоминаешь старую хохму: кто умеет что-то делать, тот делает, кто не умеет — идет преподавать. Как начались твои занятия со стариками?

Александр ГалицкийФото: из личного архива

Многие вещи в моей жизни происходят самотеком. Резьбе по дереву я учился давным-давно, в художественном училище в Москве, но мне в голову не могло прийти, что я когда-нибудь вернусь к этому занятию. Приехав в Израиль в начале девяностых, я довольно быстро нашел работу по специальности, стал заниматься графическим дизайном в центре учебных технологий. В те годы дизайнер-график – это был просто человек, который с помощью компьютерной программы мог раскрасить картинку. А я создал целый отдел с программистами и иллюстраторами, он и сегодня функционирует. Стал арт-директором, пятнадцать лет проработал на одном месте. Но в последние годы у меня было постоянное желание сделать что-то свое, вырваться из большой заформализованной структуры. Мы с бывшей женой открыли детскую художественную студию, и мне это ужасно нравилось, пришла та самостоятельность, о которой я давно мечтал. Захотел машину гальки — купил, привез, высыпал, и дети в этой гальке радостно копаются. Сам руководишь, ни у кого не надо спрашивать разрешения. Но дело шло ни шатко ни валко, — для нормальной работы студии элементарно не хватало ребятишек. хоть обходи квартиры и делай детей. Но если в первой квартире я мог еще попробовать, дальше меня бы вряд ли пустилиТвитнуть эту цитату Реально — хоть обходи квартиры и делай родителям еще детей. Но если в первой квартире я мог еще попробовать, дальше меня бы вряд ли пустили. И вдруг появилась некая тетка, директор по культуре в одном из домов системы «диюр муган» — «защищенное жилье». Такие комплексы для пожилых людей тогда строились один за другим в сопровождении бодрых рекламных кампаний типа «Для молодых, которым за шестьдесят».

— Это ведь не совсем дома престарелых в нашем понимании?

Нет, совсем нет, это не социальная история. Речь идет о довольно обеспеченных людях, которые продали или сдали свое жилье и купили, — за немалые, кстати, деньги, — право жить вот в таком «защищенном» доме, чтобы не остаться в одиночестве. Платят большой начальный взнос, потом ежемесячную плату, тоже солидную, — порядка двух-трех тысяч долларов, — и живут там, где о них заботятся. Это такая комбинация обычного жилья, отеля и санатория. Если навещают друзья или родственники, можно в этом же доме снять комнату или квартирку для гостей. Здесь может быть оказана первая врачебная помощь, сюда приезжает представитель банка с переносным терминалом — можно снять или перевести деньги. Есть ресторан, бассейн, лекторий, организуются экскурсии, в общем, идет довольно активная жизнь людей, близких по возрасту и социальному статусу.

Я поймал себя на том, что считаю, какое количество стариков должно полюбить резьбу по деревуТвитнуть эту цитату И вот директор по культуре одного из таких домов увидела нашу детскую художественную студию и стала уговаривать меня заняться с ее стариками резьбой по дереву. Уговаривала достаточно долго, я был весь в компьютерном дизайне, и поначалу мне это предложение показалось совершенно диким.

Но в один прекрасный день я поймал себя на том, что сижу в своем арт-директорском кабинете и считаю, какое количество стариков должно полюбить резьбу по дереву, чтобы я мог свалить с нынешней должности. Сегодня я работаю в восьми таких заведениях в небольших городках и поселках в центре страны.

— До этого ты имел какой-то опыт общения с пожилыми людьми?

В свои тоже уже не юношеские пятьдесят восемь я думаю, что у человека где-то начертаны, предопределены его взаимоотношения с миром и с ближними. Я очень хорошо себя помню в двадцать с небольшим лет, когда тяжело заболел мой дед. Он был такой здоровый мужик, из красных директоров. Эдакий хунвейбин, тоже брил голову, и вообще, говорят, я на него похож. И вокруг деда я занимался всякой санитарной работой, на что мама говорила: «Саша, зачем? Это мое дело». Но мы все пытались в тех обстоятельствах делать все возможное, а главное — не терять чувства юмора и ко всему, что можно, относиться со смехом. Хотя ситуация была довольно дикая: дед лежал в больнице, а в это время дома скоропостижно умерла его жена, моя бабушка. То есть он в клинике, у него диагностировали рак, а бабушка взяла и протянула ноги. Мама ломала голову, как деду сказать, брать ли его на похороны, все это мы разруливали с ней вдвоем. Дед принял известие довольно стоически и после похорон отправился в больницу обратно. Через пару дней его надо было забирать домой, в одиночку я его поднять не мог, говорю: «Ну смотри, целиком я тебя вынести никак не смогу, разве что по частям». И мы оба посмеялись. Я верю, что юмору есть место даже в самых тяжелых случаях. Такие случаи бывают в любой семье, и у тебя всегда есть два решения: отойти далеко и подождать, пока все уляжется, или подойти очень близко. Оба варианта легитимны, в обоих случаях это совершенно человеческая реакция, но я в силу своего характера всегда подхожу максимально близко.

Иллюстрация: Александр Галицкий
Рисунки Александра Галицкого: «Случай 1», «Случай 2», «Случай 3»

— Твои родители старились рядом с тобой?

Нет, родители до последнего дня жили и умерли в Москве, я уехал в Израиль, а они остались с моим братом Фимой. Фима старше меня на пять лет, он крутой экономист, работает в Фонде «Общественное мнение» и преподает в Школе экономики.

Мама моя была терапевтом, такой типичный участковый врач из малаховской поликлиники. Хотя, знаешь, скорее нетипичный. Она могла несколько раз пойти по одному и тому же вызову — узнать, как больной, к которому она ходила утром, чувствует себя вечером. А потом возвращалась с работы, брала телефон, и все — я ее не видел. Ревновал ее страшно к этому аппарату, к бесконечным звонкам: что болит у этого, что у того, пусть этот перезвонит, я ему скажу, что делать, и так далее. Значит, привычка активного житья среди какого-то количества людей, которым ты можешь оказать помощь, наверное, во мне от мамы. Она навидалась в жизни всякого, так что по глупости душевной меня отправила в художники со словами: «Я столько насмотрелась всяких ужасов, пусть хоть Саша занимается прекрасным».

Папа был такой, в общем, не очень везучий. Ему удалось поучаствовать в московском параде физкультурников в 45 году, а потом сразу перекочевать на строительство МГУ в качестве заключенного. Взяли за спекуляцию, он отправлял своей маме, моей бабушке, в Среднюю Азию, куда ее эвакуировали, соду, — чтобы она могла продать ее на базаре и купить себе еды. Ну и решили, что это какой-то наркотик, белый порошок… Отсидел больше четырех лет. Он был страшно честен, мой папа, просто до идиотизма. Я пытаюсь быть чуть хитрее, но не знаю, насколько у меня получается, — в этом смысле гены с двух сторон подкачали. Но если говорить о том, каким стариками были мои родители, — они были очень хорошими стариками. Незлобивыми, умными, готовыми шутить, спокойно принимающими свою старость.

— Вспомни свое первое занятие. Вот ты зашел, тебя окружили старики. Тебе сорок восемь, им в среднем…

Их было десять человек, и всем за восемьдесят, да. Первое впечатление — запах. Запах старости, запах прожитой жизни, что ли. Постепенно я привык, перестал его ощущать, но поначалу это было самым сильным впечатлением. Вообще, со временем все эти внешние проявления — дряблая кожа, пигментные пятна, слюни-сопли, способность пукнуть при всех, ведь если он не слышит, он думает, что не слышит никто, — ты начинаешь относиться ко всему совершенно спокойно.Источник спокойствия только один — видеть себя в этом человеке, в каждом из них Твитнуть эту цитатуИ источник такого спокойствия только один — видеть себя в этом человеке, в каждом из них. Примерять их состояние и поведение на свой тщедушный организм. Потому что все это не за горами. Они ходят по врачам, я расспрашиваю их с искренним интересом, а они с удовольствием мне рассказывают. «Жена хочет купить мне ходунки, — размышляет вслух дед Йосеф, — но я ведь еще ни разу не упал. Может, подождать, пока упаду? Или, может, я просто такой скупой?» И недавно я совершенно четко осознал, что рано или поздно у меня тоже будут ходунки. То есть они, мои старики, в какой-то степени готовят меня к будущему. Видеть в них свое будущее — это очень важный момент отношения к чужой старости.

— Ты пишешь «старость — болезнь заразная». Какую прививку надо сделать, чтобы болезнь протекала в легкой форме? Чем защищаешься ты сам?

Сейчас я уже в этом смысле крутой, а поначалу защита была очень практического свойства: мне просто было страшно, что мои старики порежутся, так что все эмоции направлялись в это русло. Они приходили на занятия и становились как бы моими детьми, и я должен был этих детей беречь. За пятнадцать лет было всего два случая, когда пришлось накладывать швы. Нет, три. Это ведь не скульптура, где ты лепишь себе спокойно, возишься с мягким, податливым материалом. Здесь ты имеешь дело с очень острым инструментом, — им можно бриться. Я наблюдаю за своими стариками и по напряженности позы, по положению руки чувствую момент, когда возникает риск травмы. Вот локоть поднимается вверх, вот искажается вектор движения инструмента, вот появляется дополнительное ненужное усилие, и я понимаю, что сейчас рука соскользнет, и резец или стамеска воткнется куда не надо.

Занятие в студииФото: Наталья Черняховская

— Как защититься от порезов — более или менее понятно. А как защититься от потерь? Когда на очередное занятие не пришел тот, кого ты привык видеть на этом стуле, когда очередная работа остается недоделанной?

Когда я только начал этим заниматься, в кружке был дедушка, который очень хотел закончить работу к какому-то конкретному дню. А мне нужно было поехать в Москву, к родителям, и я понимал, что закончить с этим дедом его работу к нужному сроку мы не успеем. Я шел на урок и думал, как бы ему поаккуратнее об этом сказать. Прихожу, а мне говорят, что он скоропостижно умер. Это было давно, но острота таких потерь не притупляется. И мне нужно было для себя найти способ ставить какую-то точку в этих взаимоотношениях. Я нашел. Вот человек работал, резал какой-то рельеф или скульптурку, она ему была очень дорога и в какой-то момент оказалась бесхозной. Он так старался, хотел, чтобы все было похоже, чтобы вот тут ровно, а вот тут гладко… И вдруг исчез. Бо́льшую часть работ я возвращаю в семью, конечно, если есть кому возвратить. А остальные доделываю сам. Мне надо внутри себя что-то завершить, закрыть дверцу, попрощаться с человеком. И оказалось, что этот способ — самый действенный. Я понимаю, что человека нет, что ему уже все равно, но это нужно мне самому. Это как лекарство, это способ перевести боль во что-то другое. Ну, не боль, а беспорядок в душе от того, что вдруг исчезает человек, с которым ты много лет был рядом, пусть даже совсем чужой. И искусство помогает мне навести в душе порядок.

— Старики сосредоточены на своих проблемах, дети говорят о старческом эгоизме,— вот, пожалуй, основной источник конфликтов в семье.

Старики очень зациклены на себе, и это нормально. Это надо принять, даже если ты не можешь понять. Мне, например, очень помогает идея, что мой опыт заканчивается опытом моих лет, а общение с со стариками дает возможность воспринять опыт тех, кто прожил значительно больше. И эта возможность мне интересна, даже если речь идет об отрицательном опыте. Ведь если ты попытаешься понять, как работает организм, как работает мозг, как работают чувства пожилого человека, с которым ты общаешься, у вас обязательно появится общий язык. Нужно как бы залезть в его ботинки. Представить, что ему просто для того, чтобы встать со стула, нужна определенная степень геройства — подготовиться к боли в коленях, потом почувствовать ее, потом преодолеть. Нужно осознать, что время стариков течет по-другому: для тебя встать и подойти к двери это полторы секунды, а для него — пятнадцать. В десять раз дольше, понимаешь? И если это осознать, будет больше шансов найти с ними общий язык. Меня, например, интересует их сексуальная жизнь. Я же не представляю, что в их возрасте с этим происходит. А они готовы про это говорить, если ты готов слушать. Один дед мне говорит: «Сколько тебе, пятьдесят восемь? Ну, еще лет десять тебе осталось это самое. А потом будет так спокойно, хорошо». Второй тихонько шепчет: «Смотри, я тут единственный, кто на самом деле что-то может, все остальные уже только рассказывают».

Иллюстрация: Александр Галицкий
Рисунок Александра Галицкого: «Случай 4»

Но, конечно, есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Они ничему не учатся, у них мозг абсолютно забит информацией из прожитой жизни. Я пятнадцать лет с ними работаю и каждый день говорю одно и то же тем же самым людям. Представляешь? Ты сегодня что-то сказал, а через неделю надо то же самое сказать снова.

— Какую школу самоконтроля ты прошел, чтобы не раздражаться? Для тебя это работа, за которую платят деньги, а как сформировать бесконечно возобновляемый ресурс терпения тем, кто изо дня в день общается со стариками у себя дома?

Иногда ты просто стараешься продержаться — еще минуту, еще пять минут, еще полчаса. Напоминаешь себе, что скоро будет перерыв, что он встанет и уйдет… Говоришь себе: «Да, ты сведешь меня с ума, но не сегодня». Именно это я пытаюсь объяснить своей книгой: если в твоей жизни присутствуют старики, создай атмосферу, которая поможет вам общаться.Если в твоей жизни присутствуют старики, создай атмосферу, которая поможет вам общатьсяТвитнуть эту цитату Ты не можешь вытереть их из своей жизни, так попытайся взять это общение под контроль. У меня есть знакомая, она живет с пожилыми родителями. Мы с ней общаемся по скайпу. На днях спрашиваю ее: «А где родители?» Она отвечает: «Сегодня мой день. Раз в неделю я закрываю дверь в свою комнату и говорю — сегодня не выхожу, делайте, что хотите…». Я слушаю ее и думаю — ё-моё, ты же завтра все равно выйдешь, так зачем же сегодня создавать атмосферу, в которой тебе завтра будет в десять раз труднее?

Когда я захожу в комнату к своим старикам, я сразу чувствую, если кому-то плохо — не физически, а в голове что-то не то. Точно знаю, когда люди думают о другом. Тогда я подхожу к такому старику и спрашиваю: «Ты не со мной. Что происходит?» «Да, знаешь, был у врача, в анализах что-то нашли»…

— Тебе важно вернуть его в трудовой процесс, чтобы занятие шло нормально, чтобы не поранился, чтобы дострогал свой рельеф? Или тебя действительно интересует, что с ним?

С ними невозможно иначе. Понимаешь, это как бы стая. Старики — такие ребята, которые, при всем уважении и любви, съедят тебя, как только почувствуют твою слабость — даже те, кто тебя очень любит. Так что тебе надо всегда быть большим, сильным, великодушным.

Занятие в студии резьбы по деревуФото: Наталья Черняховская

Был случай, когда я на занятии поругался с одним из дедов, он что-то неправильно делал, я его отругал, он встал и ушел. И вокруг началось: «У меня срочное дело», «Мне пора к врачу», «У меня голова болит», — атмосфера испортилась, народ разошелся. Проходит неделя, и я думаю — какой я дурак, почему я не сдержался… Был уверен, что на следующее занятие этот дед не придет. Но он пришел и в сторонке начал что-то делать. Я в это время сидел с тетушкой, которой сказал тихонько: «Хорошо, что он пришел. Зря я на прошлом уроке с ним схлестнулся». А она мне говорит: «Ты, по-моему, тогда был простужен, и у тебя не было на нас терпения». «На нас», — понимаешь? Я — учитель, человек пришлый, а она себя ассоциирует с тем человеком, которого поругали. Обидев одного, я бью по всем. Это справедливо и в другую сторону — если один тебя покусает, начнут кусаться все. Поэтому нужно свою сонную артерию беречь, уходить от острых моментов и не обижаться ни в коем случае. Как только ты обиделся — ты пропал. Есть у меня одна тетка, которая меня страшно любит. При этом работает плохо, неправильно, все у нее наперекосяк. Говорит: «Ты дал мне плохой инструмент, он не острый».Такие мелочи как поставить два стула — все равно что цветок им подаритьТвитнуть эту цитату Начинаю объяснять, что он нормальный. Она еще больше заводится: «Ты правда считаешь, что это хороший инструмент?» Начинается склока, и все, ты пропал, тебя убили и съели, надо закрывать лавочку и уходить. Ты должен отшутиться, ты должен что-то демонстративно хорошее ей сделать, чтобы она почувствовала, что к ней у тебя особое отношение. Я называю это «поставить один стул на другой». У меня есть такая тетка, маленькая совсем, коротенькая. Чтобы ей было удобно, я ставлю один стул на другой. И вот как-то я приготовил эти стулья, а она на занятие не пришла. Ее соседка говорит: «Ой, надо же, ты поставил два стула! Я ей передам, что ты ее ждал». Понимаешь? Такие мелочи как два стула — это как цветок им подарить.

— Чему ты от них научился?

Оптимизму, конечно. Это оптимистическая очень история — ты видишь, что люди доживают почти до ста лет и способны, насколько возможно, получать удовольствие от жизни. Стойкости какой-то научили. Они же пограничники, все эти ребята, такой отряд, который стоит на границе жизни и смерти.

— Получается, что они — наша последняя защита. И в этом смысле пожилые родители стоят бастионом между нами и той самой страшной чернотой. Они уйдут — подойдет наша очередь.

Ну да, именно. Я их так и воспринимаю, со всеми романтическими атрибутами пограничного отряда. Говорю им: «Ребята, вы молодцы». Потому что с ними я чувствую себя защищенным. И еще раз скажу — это очень оптимистичная история. Когда, несмотря на все потери, ты видишь такое приземленное, бытовое отношение к смерти, — как будто ехали вместе в автобусе, и человек просто сошел раньше тебя, на предыдущей остановке.

Иллюстрация: Александр Галицкий
Рисунок Александра Галицкого: «Случай 5»

— Они думают об этом, говорят вслух?

Конечно, говорят, мы вообще много шутим на эту тему. А если без шуток — есть люди, которые устают, есть люди, которые не хотят лечиться, они говорят: «Мы уже достаточно прожили». И вот этот героизм каждого, — а я считаю, что это героизм, — мне интересен. Психологическая встреча человека с болезнью, как люди ее принимают, как отодвигают… У меня есть онкологические больные, которые приходят и с удовольствием работают, — наши деревяшки позволяют им забыть о диагнозе. Это как наркотик, как обезболивание. Один дедушка говорит: «Ты заменяешь мне две рюмки водки». Но для такого эффекта надо работать на очень близком расстоянии. Я не физический контакт имею в виду. Надо подходить близко к старикам и, соответственно, подпускать близко к себе. А они, конечно, энергетические вампиры: пока находишься в этой атмосфере, адреналин играет, но как только занятие кончается, и они уходят, у меня нет сил двинуться вообще. Наступает реальный энергетический обвал. С другой стороны, рядом с ними обостряется ощущение, что все дается легко, — встать, сесть, пройти, что у меня сильные руки и быстрые ноги, — и я чувствую себя в этом обществе королем.

— Мы все время говорим о том, как молодости научиться воспринимать старость. А как старость воспринимает сама себя?

Они не видят себя старыми. Вообще. К примеру, девяностолетний Пинхас мне говорит: «Ты видел, какая у Йозефа жена старая и страшная?». Со временем они становятся детьми. У меня есть человек, который не может выбрать, какую работу делать: «Давай вырежем эту собачку?» — «Я отнесу дочке, посоветуюсь, она скажет». Конечно, старость не такая прекрасная вещь, как младенчество: и там, и там писают в штаны, но в первом случае есть будущее, а во втором это уже конец. Лучше было бы, например, взрослеть до пятидесяти, потом молодеть и в результате скрыться в том самом месте, из которого ты появился на свет. Но, к сожалению, это невозможно, так что все идет своим чередом: человек рождается, растет, делает первые шаги, потом появляется первая учительница, потом еще много чего происходит, а потом… потом шаги становится делать все труднее, и на каком-то этапе появляюсь я — последний учитель (смеется). Перевожу через дорогу этот отряд пограничников и там с ними прощаюсь.

Помочь с публикацией книги «Мама, не горюй!» Саши Галицкого можно здесь

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Всего собрано
353 656 593 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: