Маша Рольникайте: Я собирала свидетельства нашего унижения

Автор: Ирина Мак
Фото: Оксана Юшко для ТД

Маша Рольникайте выжила в Вильнюсском гетто и в двух концлагерях, потеряла маму и брата с сестрой и все это время вела дневник. Сегодня он выходит по-русски без купюр

Маша Рольникайте «Я должна рассказать»

Маша Рольникайте выжила в Вильнюсском гетто и в двух концлагерях, потеряла маму и брата с сестрой, и все это время вела дневник. Ее записи составили книгу, которая была переведена на 17 языков, и 50 лет назад впервые была издана по-русски. Только сейчас ее книга «Я должна рассказать» переиздана в авторской редакции по-русски без купюр. Сама Маша живет в Санкт-Петербурге, продолжает писать и издаваться.

На обложке написано «Маша Рольникайте». А раньше писали — Мария Григорьевна. Как правильно? В еврейских семьях обычно называли Мириам, но так звали вашу старшую сестру Миру.

Да, а я просто Маша, и это полное имя. Маша Гиршо Рольникайте — в литовском языке не существует отчества, пишется имя отца в родительном падеже. А Марией Григорьевной меня сделали в журнале «Звезда», когда собирались издавать дневник по-русски. Я тогда подписалась просто «М. Рольникайте». А мне говорят: «Вы понимаете, что дебютируете с буквой «М» в петербургской литературе, в которой есть Анна Ахматова, Вера Инбер…» Всех перечислили. И я стала Марией Григорьевной, но теперь я себе имя вернула. И в своей последней книжке «Наедине с памятью» я снова Маша.

Вы писали дневник на идише. Почему не на литовском, на котором вас учили в школе?

По-литовски говорили те, кто в нас стрелял. Это во-первых, а во-вторых, с 1920 года и до 1939-го Вильнюс находился на территории Польши. У нас в школе висела карта Литвы, и на ней пунктиром была отмечена граница, отделяющая временно оккупированный поляками Вильнюс и Вильнюсский край. Каунас тогда сделали временной столицей Литвы. А в Вильнюсе было много поляков, польской речи. Но в гетто странно было говорить и писать не на еврейском языке. Кроме того, я боялась, что меня убьют. Думала, — литовский мало кто понимает, если не поймут, выбросят мой дневник. А на идише, может быть, захотят прочесть.

Фото: The Green House/Wikimedia Commons
Главный вход в Вильнюсское гетто, 1941 год

И вы стали вести его как свидетельские показания, день за днем.

Я не думала о том, что я свидетель. Я хотела, чтобы знали, как было. Но, конечно, я с детства баловалась — стишки писала, дневничок вела, записывала, кто какую отметку в школе поставил. А когда пришли немцы, и появились первые приказы, — об обязательном ношении желтых звезд, о том, что нельзя ступить на тротуар, мне стало стыдно выходить на улицу. Как это я выйду? Встречу подругу, она идет по тротуару, а я что, как лошадь, по мостовой? А если я встречу кого-то из учителей? Я стеснялась, сидела в опустевшем папином кабинете и записывала, — эти приказы и все, что происходило. Даже вспомнила карту мира, висевшую в классе над доской, эти полушария как будто ожили. Я представляла себе, что и после войны везде будут жить люди, пусть они знают правду. И тогда я стала, можно так сказать, более осознанно записывать. А потом втянулась и, по совету мамы, стала учить наизусть.

Вы рассказываете, а я вспоминаю вашу книгу, иногда кажется, что слово в слово. Как я понимаю, вы переписывали дневник по многу раз и в конце концов все восстановили по памяти, — ведь ничего не удалось сохранить?

Но я все записывала и все помнила. Только последние три недели, когда нас гнали, не писала. И об этом времени написала уже после освобождения, но сразу, лежа в постели в немецком доме. Остальное помню и сейчас, разбудите меня ночью, и я скажу.

Маша РольникайтеФото: Оксана Юшко для ТД

А на чем записывали?

На чем придется. В Штрасденгофе, когда мы дробили камни, рядом валялись пустые мешки из-под цемента. Мы ими обматывали ноги, потому что чулки еще не выдали. И тепло было, и «бумагу» так можно было в лагерь пронести. Но вы знаете, что многие не хотят сегодня об этом знать? Я говорю без обиды, просто констатирую факт. Как-то я выступала в одном научно-исследовательском институте в Питере, это было несколько лет назад, задолго до терактов в Париже, и в Израиле тогда еще было относительно спокойно, и двое молодых людей, оба еврея, подав мне пальто, пошли провожать меня до троллейбуса. Один спрашивает: «Вам не кажется, что вы – Дон Кихот?»

Вы-то как раз сражаетесь не с ветряными мельницами.

Я так им и сказала. Но это полбеды, я тут одной даме подарила последнее издание дневника. И она говорит: «Что вы все пишете о грустном, пишите о любви».

Знаете, у меня дома есть альбом, который я называю «Мой Яд Вашем». Вернувшись после лагеря домой, я собирала документы, имевшие отношение к гетто. Все свидетельства нашего унижения— желтые звезды, повязки, удостоверения, жестяные нашейные номерки. Нашла много и довольно редких вещей. И случайно узнала, что в одном из зданий на территории гетто открылся такой самопроизвольный Еврейский музей. Пришла и увидела, что на полу сушатся разложенные «аусвайсы» — Facharbeiter Auswais, удостоверения ремесленника. И стала искать мамино удостоверение, которое на три месяца спасло мне жизнь. Но на аусвайсах, написанных чернилами, текст расплылся, все лежало в подвале, букв было не разобрать. И Качергинский, поэт, он там работал, сказал: «Да не морочь себе голову, найди первое попавшееся удостоверение и возьми». Поэтому у меня есть много чужих документов.

Фото: Bundesarchiv, Bild 183-R99291 / CC-BY-SA 3.0
Еврейки на улице Вильнюса, 1941 год

Читая ваш дневник, я все думала — те ваши соседи, одноклассники, которые служили нацистам, они же в массе своей никуда не делись. Не все же погибли, сбежали с немцами или сидели, вам предстояло встречаться с ними. В продолжении дневника есть история о хористке, с которой вы работали, — она во время войны жила в вашей квартире и носила платья вашей мамы. Но ведь не она одна. Каково это было?

А мы с ними не общались. Кто-то уже в университете учился, кто где был, все-таки четыре года прошло. И еще два года я не решалась пойти учиться. Папа очень хотел, чтобы я окончила хотя бы среднюю школу, а у меня был такой заскок, я ему говорила: «Какая разница, сколько будет A плюс B, и куда впадает Миссисипи? Главное, у кого винтовка». И что я прицепилась к этой Миссисипи. Но папа и Йонайтис убедили меня, и я пошла в вечернюю школу. Помню, что учебный год начался, я сразу попала на урок алгебры. Иксы, игреки, это была китайская грамота для меня, и я решила, что завтра не приду. Но следующий был урок литературы, потом истории, и я снизошла. Золотых медалей в вечерних школах не давали, но закончила я со всеми пятерками. И поэтому смогла поступить без экзаменов в Литературный институт.

Вы поступали на заочный, а на конкурс послали пьесу для самодеятельности.

О том, чтобы поступать в институт с еврейским дневником, нечего было и думать, лучше сразу сдаться в сумасшедший дом. И дневник никто и не видел кроме папы и сестры Миры. Я все восстановила, переписала в три толстые тетради, перевязала черной ленточкой и спрятала. И если бы не моя русская подруга Рида, с которой мы работали в филармонии, ничего бы с институтом не вышло. В списке документов, которые надо было отправить в приемную комиссию, была анкета. Рида сказала: «Ты же честная дура! Нельзя в Литинститут анкету посылать!». Я отвечаю, что пишу автобиографию, а там есть и про гетто, и про оба лагеря. А она: «Кто это будет читать! Хочешь — можешь со мной идти и стоять молча, отправлять твои документы буду я». И я даже постеснялась папе сказать, что отправила документы без анкеты. Он был честный человек.

Фото: Оксана Юшко для ТД
Маша Рольникайте. Из личного архива

Хорошо, что приняли.

Я все ждала, что потребуют анкету. Но никто не заметил, что ее не было. И, поступив без экзаменов, я приехала в Москву только на первую сессию. Познакомилась со всеми, они меня почему-то называли Магдой. И дальше произошла история, о которой будет одна из новелл в моей новой книге. Она называется «Язык мой — враг мой». Мы сдавали сессию после очников и спрашивали тех, кто выходил с экзамена, какие у кого были вопросы. А вечером собирались, каждый зачитывал вопрос, и кто знал ответ, тот говорил. И вот кто-то называет вопрос: «Речь товарища Сталина на XVIII съезде». А я ему: «Да тут надо только уметь потрепаться». Мертвая тишина в ответ , и до меня дошло, что я сказала. Я ждала, что на меня донесут, за мной придут. Но обошлось.

Какой это был год?

1951-й или 1952-й.

«Безродные космополиты», «убийцы в белых халатах», расстрел Переца Маркиша.

Да разве только Маркиша! А знали бы вы, по какому секрету мне рассказали о смерти Михоэлса!

Вы же с Михоэлсом общались, даже водили его по бывшему гетто.

Да, в 1947-м. Там был не один Михоэлс — писатель Хаим Граде был, еще кто-то. И меня попросили, чтобы я провела их по нашему последнему пути, показала, где мы сидели в ту последнюю ночь, перед ликвидацией гетто. Михоэлс узнал, что я вела дневник, и, конечно, захотел прочесть. Я отнесла ему в гостиницу все три тетради. На следующий день он позвонил, сказал, что до четырех утра читал, но больше не мог, и он возьмет мой дневник в Москву: «Я оставлю его в Еврейском антифашистском комитете, будете в Москве, зайдете и заберете». Но печатать это сейчас, он сказал, нельзя. Я не помню точно его слова, — то ли сказал, что не время, то ли, что нереально. И когда я вернулась в Еврейский музей и рассказала, мне объяснили: «Ты что, не поняла, это он тебя берег!»

Подпольщики Вильнюсского гетто, 1944 годФото: Wikimedia Commons

Вы говорите и пишете о событиях, у которых почти не осталось свидетелей. Но вот у вас есть замечательная подруга Фаня Бранцовская, которая старше вас, и сегодня она водит экскурсии по бывшему гетто. Вы сказали, что переписываетесь с ней. Как, по электронной почте?

Конечно.

На идише?

А на каком? Фаня везде говорит на еврейском языке. Она знает, конечно, и литовский, а польский даже лучше. Но русский у нее хуже, она не очень старается.

Фане 93. Мы переписываемся, делимся друг с другом. Я спрашиваю, как у нее с ногами. А она пишет: «Встаю утром и думаю, какую кофточку надеть, белую или зеленую. Надеваю белую и иду».

Вы очень подробно описываете быт в гетто. К своему стыду, я не задумывалась о том, как все было устроено, — понятно, что страшно и тяжело, но как? Были ли, например, бани в гетто?

Обязательно. В гетто как раз все санитарные нормы соблюдали, была даже санитарная полиция, местная, еврейская. Они приходили, проверяли, чисто ли, вымыто ли под кроватью. А без справки, что ты был в бане, не давали хлебные карточки. Хлеб это, конечно, был относительный.

Маша РольникайтеФото: Оксана Юшко для ТД

У вас в дневнике часто встречается страшное слово «акция».

Я не могу его слышать. Теперь акция – это когда продукты в магазине дешевле стоят. А у нас акции — это были массовые расстрелы, когда людей увозили в Понары и там убивали.

Когда в Вильнюсе проходил суд над пойманным в Австрии гебитскомиссаром Францем Мурером, главным палачом гетто, отец вас не пустил на суд. Вы об этом не жалеете?

Нет. Потом я поняла, что папа берег мои нервы. Кстати, в продолжении моего дневника есть история про второй суд над Мурером. Его же в Вильнюсе осудили на 25 лет, а потом, перед визитом Хрущева в Австрию, вместе с другими австрийскими преступниками, сидевшими у нас, передали Австрии, и там их скоро выпустили на свободу. Мурер был очень богат и спокойно жил себе в Граце. И вот, в 1961 году в Иерусалиме происходит суд над Эйхманом. И в качестве одного из свидетелей выступает Дворжецкий, доктор из гетто, который говорит в основном о Мурере. Австрийцы не могли не отреагировать, и Мурера задержали. Об этом писали и говорили все, даже по нашему радио, и я не нашла ничего лучше, чем написать главному прокурору СССР Руденко. Я писала, что готова поехать на суд и свидетельствовать, что это не месть. Очень долго ждала ответа и дождалась казенной открытки: «Ваша жалоба передана в прокуратуру Литовской ССР, откуда вы получите ответ». Жалоба! Конечно, я ничего не получила. И ладно,  в Австрии потом вышла книжка об этом, и в послесловии автор подробно описывает этот второй процесс. В зале суда были сплошь сторонники обвиняемого, они передразнивали свидетелей, один из которых приехал с ножом, — Мурер на его глазах убил его шестилетнего сына, но, конечно, нож отняли и вывели свидетеля из зала. А одна женщина, израильтянка, расплакалась. Судья призвал ее к порядку, а она извинялась: «Он застрелил мою сестру. Мы стояли в обнимку, и кровь сестры текла по моим ногам». И все равно Мурера оправдали.

Фото: Марк Марков-Гринберг/ТАСС
Польша. Нацистский концентрационный лагерь Штуттгоф, печь крематория. 1945 год

Из-за того, что его повторно судили за то же самое преступление?

Да. Из зала суда он отправился отмечать победу. Писали, что один американец в Вене в тот день пытался купить жене цветы, но не смог, потому что все скупили поклонники Мурера. Автор в этом послесловии пишет: «Я думал, мы другие».

Я тоже думала, что мы другие, еще года три назад. А сегодня нам убедительно демонстрируют, как легко превратить людей в зверей.

Кто не хочет, того не превратят.

Но нет ли у вас ощущения, что все повторяется, — не конкретные ужасы гетто, а сама эта атмосфера страха?

Конечно есть. Я больше всего на свете терпеть не могу ненависть. И я недавно выступала в школе и говорила о том, как ненависть уродует людей. Но что я могу поделать. Если даже знакомая еврейская женщина в Питере, когда я ей заметила, что не знала о ремонте Дворцового моста, — я сейчас редко выхожу из дома, — могла сказать: «Вы копошитесь в своем Холокосте, где же вам знать!»

ДОСЬЕ

Маша Рольникайте (Маша Рольник) родилась в Вильне 21 июля 1927 года. Отец — адвокат Гирш Рольник (Рольникас) и старшая сестра Мира (в замужестве Лисаускене, 1924 г.р.) пережили войну. Сестра Рая (1933), брат Рувим (1935) и мама Тайба Рольникене погибли при уничтожении Вильнюсского гетто в 1943 году.

Фаня Бранцовская (Иохеллес, родилась в 1922), бывшая узница Вильнюсского гетто, а потом боец партизанского отряда, работает библиотекарем Вильнюсского института идиша.
Свой дневник Маша Рольникайте вела до освобождения Литвы 10 марта 1945 года. В 1963-м он вышел в переводе на литовский. В 1964 году опубликован в авторском переводе, с купюрами и в новой редакции по-русски. Позже был издан и на идише, а всего книга «Я должна рассказать» переведена на 17 языков.

Маша Рольникайте «Я должна рассказать». Издательство «Самокат», 2015.

Видеоматериалы (в том числе и экскурсии Фани Бранцовской по Вильнюсскому гетто) и архивные фотографии Маши Рольникайте можно посмотреть здесь.

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Всего собрано
353 668 743 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: