Чтобы физически выжить
Традиция помощи политзаключенным в России насчитывает не одно десятилетие. Пострадавших за взгляды и убеждения поддерживали еще в Российской империи и в первые годы советской власти. Но с окончанием оттепельной эпохи помощь политзэкам стала особенно масштабной — и потребовала координации множества людей. Так в начале 1970-х был основан Фонд помощи политзаключенным и их семьям, объединивший прочие, прежде разрозненные инициативы. «Такие дела» рассказывают, как он был устроен и на какие ухищрения приходилось идти диссидентам, чтобы поддержать единомышленников. Материал подготовлен в рамках акции «Возвращение имен»
В одной квартире на Якиманке
«А не могла бы ты, если не трудно?»
На фоне приемник «Спидола» тянул популярный шлягер, и конец вопроса перекричали дети, подхватившие припев: «И тогда наверняка вдруг запляшут облака…»
Но Людмила и так знала, и что могла бы, и что ей не трудно. В этой крохотной кухне у Арины и Людмилы Ильиничны Гинзбург она была уже не в первый раз.
Примечательное место. Здесь она встречала чудесных людей: Таню Хромову, Сережу Ходоровича. Приходил и Саша Лавут, и другие, кого Людмила пока близко не знала.
Людмила Бойцова — без пяти минут кандидат биологических наук, сотрудница физико-химической лаборатории МГУ. И жена политзаключенного — правозащитника Сергея Ковалева. Конечно, она согласится выполнить просьбу. И не только потому, что и Арина Гинзбург, и другие ее друзья помогают ей с тех пор, как муж отбывает срок в колонии. И не потому, что Аринин супруг после второго срока живет «за 101-м километром», в Тарусе.
«Слушайте, даже вопроса не было. Ну как? Надо, надо помогать людям, — вспоминает Бойцова. — Нет, я понимала, что это не просто все, что это на некоторой грани. Наверняка у меня был и куратор свой от КГБ. Вернее, он точно был. Но скорее все-таки со стороны мужа. Он даже звонил, с отцом моим вел себя не очень прилично. Слава богу, отцу моему палец в рот не клади… Так что у меня не было даже вопроса. Ну просят люди — ну как отказать? Надо помогать».
Пресловутое «надо помогать» первое время звучало только среди ближнего круга, друзей, родственников и неравнодушных коллег. Правозащитница Людмила Алексеева вспоминала, что поначалу посылки в лагеря отправляли только писателям Даниэлю и Синявскому. Но из их писем стали узнавать и о других «политических». Появлялись все новые и новые имена тех, кому нужна была помощь, но и тех, кто готов был ее оказать, тоже становилось больше. Политзаключенным писали письма, высылали все необходимое в колонии, привлекали внимание к их проблемам. Участие в поддержке политзэков ощущалось естественным долгом человека.
Советский политический — кто он?
Четких критериев, кто такой политзаключенный, в 1970-е еще не было. На практике, рассказывает историк и сотрудник архива НИПЦ «Мемориал» Алексей Макаров, политзаключенными практически единодушно считали арестованных по статьям 70 («Антисоветская агитация и пропаганда»), 190-1 («Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй»), 142 («Нарушение законов об отделении церкви от государства и школы от церкви») и 227 («Посягательства на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов») УК РСФСР, а также их аналогам в республиканских УК. Кроме того, политзаключенными признавали и тех, кто был осужден за отказ от службы в армии по соображениям совести, и людей, пытавшихся бежать из страны. Но единого органа, который принимал бы формализованные решения, кого и как можно считать политзаключенным, не существовало.
По приблизительным данным на 1974 год, когда возник Фонд помощи политзаключенным, в СССР по политическим мотивам в заключении находилось не менее тысячи человек.
Фонд как ответ на репрессии
Точкой отсчета организованной помощи политзаключенным в Российской империи можно считать 1874–1875 годы. Тогда репрессиям подверглись сотни участников «хождения в народ» и тысячи им сочувствующих. Параллельно бывшие члены народнических кружков одну за другой создали несколько благотворительных организаций, чтобы помогать арестованным. С 1878 года радикализовавшиеся народники занялись прямым террором, кульминацией которого стало в 1881 году убийство императора Александра II, после чего государственному преследованию подверглось еще порядка 10 тысяч человек. В том же 1881-м для помощи политссыльным и арестованным народовольцы создали Общество Красного Креста «Народной воли».
С конца 1890-х также действовало петербургское Общество помощи политическим ссыльным и заключенным — оно получало средства от организации концертов, литературных чтений и из добровольных пожертвований. После неудавшейся революции 1905 года помощью политзаключенным, ссыльным и их семьям, а также организацией побегов занималось Бюро петербургских организаций политического Красного Креста. В 1910-х наиболее активной была Группа помощи политическим узникам Шлиссельбурга.
Февральская революция 1917 года и последовавшая амнистия привели к созданию Общества помощи освобожденным политическим. В 1918-м жена Максима Горького Екатерина Пешкова, юрист Николай Муравьев и правозащитник Максим Винавер создали Московский политический Красный Крест. Эта организация была даже узаконена отдельным декретом Народного комиссариата юстиции РСФСР. В 1922 году, после ареста Муравьева, Красный Крест исчез из названия общества — и оно стало именоваться просто «Помощь политическим заключенным» («Помполит», «Политпомощь»). В «Помполит» обращались родственники арестованных за информацией о месте их содержания, организация предоставляла материальную и юридическую помощь. В 1937 году приказом наркома внутренних дел Ежова «Помполит» был распущен. Но формально общество прекратило свою деятельность только 15 июля 1938 года. Традиция возобновится лишь без малого четыре десятилетия спустя.
В конце 1960-х — начале 1970-х писатель Александр Солженицын попал под пристальное внимание советских спецслужб. Прежде всего КГБ хотел предотвратить публикацию «Архипелага ГУЛАГ» за границей — выход этой книги мог нанести серьезный урон международной репутации всей советской системы. В августе 1971 года в Новочеркасске сотрудники 9-го отдела 5-го управления КГБ предприняли неудачную попытку смертельного отравления писателя. Летом 1973-го арестовали помощницу Солженицына Елизавету Воронянскую. После многочасового допроса она выдала сотрудникам местонахождение экземпляра рукописи «Архипелага». Вскоре после этого, согласно официальной версии, женщина совершила самоубийство. Узнав об этом, Солженицын утвердился в решении опубликовать «Архипелаг» на Западе, а с гонораров распорядился основать общественный фонд помощи политическим заключенным и их семьям.
Формально фонд был основан зимой 1973/74 года. В СССР невозможно было официально зарегистрировать общественную организацию, поэтому юридически фонд был зарегистрирован в Швейцарии.
Никто из причастных к фонду людей в СССР не видел в помощи политзаключенным ничего подрывного и противозаконного — сама идея подполья была органически чужда советским правозащитникам. Они считали, что просто явочным порядком осуществляют свои права и свободы, в данном случае — право на свободу мирных собраний и ассоциаций. Кроме того, они чувствовали определенную историческую преемственность, возобновление традиции, начатой еще в 1890-х годах Обществом помощи политическим ссыльным и заключенным.
Кому что по силам
Фонд Солженицына довольно быстро подчинил и поглотил те стихийные, спонтанные и неорганизованные инициативы помощи политзаключенным, в которых диссиденты участвовали еще со второй половины 1960-х. Хотя круг причастных к деятельности фонда все время расширялся, его организационная структура всегда оставалась очень простой. Руководили всем московские распорядители, а становились ими по дружбе, договоренности или личной инициативе. К распорядителю сходились все ниточки: связи с единомышленниками в регионах, деньги и материальные ресурсы. Отчитывались распорядители только президенту фонда — жене Солженицына Наталии Дмитриевне.
Связи налаживались порой просто по случаю. Например, жена политзаключенного Василя Лисового Вера Лисовая вспоминала: она посетила мужа в лагере, познакомилась у железнодорожных касс с литовскими женщинами — и уже они ввели ее в круг московских диссидентов и волонтеров фонда. Впоследствии Вера передавала фондовскую помощь семьям украинских политзаключенных.
Кому именно помогать, определяли коллегиально на собраниях фонда, но распорядитель имел решающее право голоса. Кроме того, были участники, которым личные связи и компетенции позволяли курировать конкретные, в том числе этнические и региональные группы. Например, в воспоминаниях Александра Подрабинека упоминается, что Ирина Якир опекала самарских политзэков.
Вот что Людмила Бойцова рассказала о тех собраниях по фонду, на которых ей довелось присутствовать: «Раза два в месяц мы собирались у Арины Гинзбург, потом у Нины Петровны [Лисовской], узким кругом, максимум пять человек. На самом деле лишние контакты между нами Сережа [Ходорович], я думаю, ограничивал. Он не делал такого общего сбора. Он был очень конкретный и очень разумный человек. Поэтому не было много народу, споров и криков. Собирались, допустим, часов в восемь, а в десять уже уходили, а может, даже раньше. Кому именно помогать, как правило, говорил Сережа или тот, кто кем-то занимался. Скажем, Нина Петровна опекала украинцев: сидящих, приезжающих, освободившихся. Не только тех, кто сидит или кто в ссылке (там особенно сильное безденежье), но и родственников. Но я плохо знаю, кто и за кого отвечал. <…> Лишних вопросов я не задавала».
Координация осложнялась тем, что писать или говорить по телефону о делах фонда было нельзя: все участники быстро стали объектами слежки КГБ. Все решали только личные встречи. В одном из поздних интервью Сергей Ходорович вспоминал расписание распорядителя: среда — у Подъяпольских, пятница — у Нины Петровны Лисовской, и один день — у Коганов, плюс спонтанные встречи с приехавшими или уезжавшими, везде до поздней ночи, а утром — на официальную работу, в вычислительный центр Московского горуправления плодоовощной промышленности. Из-за бесконечных дел Сергей хронически не высыпался.
В своих воспоминаниях многие рядовые участники фонда указывают, что внятной структуры и четких обязанностей в организации не было — каждый просто брался за то, что было ему по силам: доставал дефицитные товары, непортящиеся продукты, одежду, книги, детские вещи, занимался финансами, стоял с посылками в очередях на Главпочтамте и так далее.
Как биолога Людмилу Бойцову попросили заняться «лекарственной проблемой»: «Много всего тогда поступало, а кроме денег и вещей, были еще большие партии лекарств. Не знаю, откуда они возникали. Иногда бывали лекарства какие-то совершенно неожиданные, которые, по-моему, никому не нужны. Кто-то, видимо, просил каких-нибудь приезжающих иностранцев их привозить. В основном, правда, они шли не в лагеря, а на помощь родственникам или детям. И у меня сразу же появился большой мешок этих медикаментов, совершенно для меня удивительных».
Благотворитель(ницы)
Прямую помощь политзаключенным брали на себя по большей части женщины. Во-первых, просто потому, что мужчин сажали гораздо чаще, и заботы ложились на их жен, реже — на матерей и дочерей. Во-вторых, замужней женщине не грозило наказание по статье за тунеядство, даже если она не была официально трудоустроена. Пока мужчины вынуждены были отбывать рабочие часы, жены находили время для поездок и встреч по делам фонда.
«Вот вы же находите время для чего-то? Допустим, сходить куда-то потусить. И у нас такая вот тусовка была, — рассказывает Людмила Бойцова. — Что мне надо было сделать? Послать посылку, съездить, что-то купить, что-то кому-то отвезти. Я же не каждый день это делала. Это такая же жизнь, как ваша. Вы же общаетесь, да? Только у вас такой круг друзей, а у меня скомпоновался вот такой круг».
В 2000-е Сергей Ходорович составил список участников фонда. Такой же список составила Наталия Дмитриевна Солженицына. Порядка 200 биографий, по которым можно сделать некоторые выводы. Женщин из всех — 115. Примерно половина — жены, матери или дочери политзаключенных. Четверть — женщины в возрасте без детей (или чьи дети выросли), и еще четверть — молодые участницы диссидентского движения и их подруги.
О расходах фонда
В статуте о фонде, опубликованном в 1981 году, его главная задача сформулирована просто — помочь физически выжить. Семья заключенного получала от фонда регулярную сумму на каждого ребенка и пожилого родителя, если осужденный был единственным кормильцем. Этих денег не хватало, чтобы полноценно устроить нормальную жизнь. Но политические под следствием и в лагерях знали, что их семьи как минимум не будут голодать. А для детей политзаключенных даже проводили праздники: фонд собирал для них подарки ко дню рождения.
Часто фонд оплачивал услуги адвокатов. Отдельным пунктом были расходы на поездки родственников в далеко разбросанные по Союзу лагеря. На этих маршрутах Москва была основным перевалочным пунктом. Сергей Ходорович упоминал, например, что в квартире Игоря и Веры Коган около Курского вокзала постоянно кто-нибудь останавливался проездом.
По данным бюллетеня «Вести из СССР», за один только 1978 год помощь фонда получили порядка 700 человек, в том числе 300 заключенных тюрем и колоний, 40 узников карательной психиатрии, 120 детей и иждивенцев политзэков, 25 поднадзорных лиц. Еще 60 человек, освобожденных из заключения, и 150 подвергшихся преследованию по политическим мотивам получили разовое пособие. 120 помогли с поездками на свидания в зоны. Оплачено 25 адвокатов. Отправлено 800 бандеролей и посылок, из них 90 — новогодние подарки детям политзэков.
Диссидентская посылка
Посылки фонда в лагеря — практически часть советского диссидентского фольклора. В условиях позднесоветского дефицита качественные продукты для передач нужно было добывать — как и лекарства, одежду и другие необходимые вещи. Многое можно было достать единственным способом — привезти из-за рубежа. Голландский правозащитник Роберт ван Ворен вспоминал, что каждый раз приезжал в СССР в новом пальто, потому что предыдущее передавал ссыльным.
Для политзаключенных старались достать все самое лучшее. Виктор Давыдов описывал, что получал в тюремной передаче от фонда в 1981 году: американское консервированное мясо SPAM, финское масло, концентраты соков с витаминами, сигареты Camel с фильтром. SPAM для советских политзэков покупали приезжающие правозащитники-иностранцы в магазинах «Березка».
Не менее впечатляющую посылку получил Александр Подрабинек в «Матросскую Тишину» в 1978-м: палка финского сервелата, который «в Москве днем с огнем не сыщешь» и который ему «на воле есть не приходилось»; дорогие сигареты; западные бульонные кубики, упакованные в обертки от советских конфет; знаменитое среди диссидентов сладкое печенье «по рецепту Марьи Гавриловны Подъяпольской»; овощи и фрукты, какие, по воспоминаниям Подрабинека, «не растут и в райских садах».
Другой очень важной частью посылок в лагеря были книги. С одной стороны, ученые, оказавшись в заключении, стремились не потерять профессиональную форму. Вот что астроном Кронид Любарский писал своей жене Галине Саловой: «Просьба (Борису Владимирскому) — время от времени высылать мне краткие обзоры событий в научном мире — вне астрономических дел. Он ведь всегда в курсе, ну а мне придется знакомиться с ними методом Возрождения — по переписке».
Секреты лагерной бандероли
У книг была и другая, более прикладная функция — Людмила Алексеева рассказывала, как научилась прятать деньги в обложках. Книгу нужно было подержать над кипящим чайником, пока внутренняя сторона обложки не начнет отставать от переплета, вложить между ними деньги и аккуратно склеить. Для этого подходили только тома в толстом переплете — и за ними приходилось буквально охотиться по книжным полкам друзей и знакомых.
Еще одну хитрость в своих воспоминаниях приводит Александр Подрабинек: «Тюремные опера по большей части туповаты и считают, что если продукт цельный, то внутри ничего постороннего быть не может. Это их счастливое заблуждение мы использовали много лет».
Один из секретов мастерства диссидент описывает подробно: «Берется, например, репчатый лук. Осторожно раздвигается верхушка. Вовнутрь аккуратно пропихивается запаянная в полиэтилен записка или денежная купюра. Затем луковица ставится в стакан с водой на два-три дня. Верхушка бесследно зарастает и даже может дать нежные зеленые побеги. В таком невинном виде ее и надо класть в тюремную передачу».
Такие уловки, конечно, повышали шансы, но не гарантировали, что посылка дойдет до адресата. Сотрудники советских колоний относились к политически неблагонадежным заключенным с особенной строгостью.
«Письма бесконечно изымал лагерный цензор, конфисковывались посылки и бандероли. В качестве наказания бесконечно лишали то писем, то посылок. Вообще, была, по-моему, одна разрешенная посылка в год. И то могли лишить», — вспоминает Людмила Бойцова.
Цензура переписки вынуждала изобретать все новые способы передачи особенно чувствительных сведений. «Мы еще заранее договорились шифровать. Если я получала от него (от Сергея Ковалева. — Прим. ТД) письмо, то в первую очередь проверяла по условленному номеру телефона: такая строка, такая буква, — рассказывает Бойцова. — Я помню, что первое письмо, которое пришло с этим шифром, было еще из следствия. Он мне написал в этом тексте, что ему грозят 64-й статьей советского Уголовного кодекса — измена родине. Но в конечном итоге ограничились привычной 70-й. И то там срок был большой — семь лет и три года ссылки».
«Берите и делайте что хотите»
Ни в одном воспоминании или интервью причастные к фонду люди не раскрывают подробных схем, как средства из швейцарского фонда проникали в СССР. Сергей Ходорович упоминал, что президент фонда Наталия Дмитриевна Солженицына каким-то образом находила за границей деньги в советских купюрах. И вскоре они тоже «каким-то образом» оказывались в руках распорядителей и волонтеров. По этому поводу Ходорович позже высказывался коротко: «Как они доходили — не мое дело».
Получить именно советские купюры было важно, потому что валютные операции в СССР были уголовно наказуемы. Известно, что на первых порах переводы из-за рубежа были возможны через Внешпосылторг: деньги обменивались на сертификаты магазина «Березка» и превращались в дефицитные товары. Иногда переводы из-за рубежа проходили под видом алиментов.
Как уже упоминалось, основным источником средств фонда были гонорары от публикации «Архипелага ГУЛАГ». Кроме того, Александр Солженицын направил в фонд четверть своей Нобелевской премии. Но фонд пополнялся не только из-за границы. Например, за январь 1979 года внутри СССР удалось собрать около двух тысяч советских рублей (больше 20 миллионов при приблизительном пересчете на современные). В фонд нередко шли средства, вырученные волонтерами с организации платных домашних концертов. Деньги собирали и в частном порядке — среди коллег и знакомых. Находились и просто неравнодушные люди, не связанные с правозащитной деятельностью и диссидентами напрямую.
Ходорович рассказывал, как предупреждал жертвователей, что не может предоставить отчеты, куда именно пойдут их деньги, и что это будет «общая помощь» заключенным. Ему отвечали: «Берите и делайте с этими деньгами что хотите». В итоге до 10% годовых расходов фонда покрывалось деньгами, собранными внутри страны. Без учета тех жертвователей, кто соглашался отдавать средства не в кассу фонда, а напрямую конкретным бедствующим людям и семьям.
Деньги не задерживались у распорядителей, а сразу делились на суммы, которые при обыске не вызвали бы вопросов, и хранились по разным адресам. Сумма в две-три тысячи считалась безопасной. Отчетности в буквальном смысле не существовало: найденные при обыске, такие документы быстро превратились бы в вещественные доказательства.
Бывшие распорядители впоследствии признавались, что собирали у волонтеров расписки и вели личную отчетность, чтобы знать, кому дошла или не дошла помощь. А президенту фонда просто посылали список с перечислением благополучателей. На этих записках и погорел потом Сергей Ходорович — он прятал их в нише в холодильнике. Во время одного из обысков сотрудники КГБ проверили эту нишу.
Фонд и советское общество
Среди распорядителей и связанных с фондом людей были историк, писатель, инженер-программист, геофизик-математик, физик-теоретик, астроном, геолог, лингвист, биохимик, журналист, переводчик — в общем, образованные и культурные люди, которым было не все равно, что происходит в стране. При этом и фонд, и целиком советское диссидентское движение находились в слепом пятне у большинства граждан СССР. О них практически не знали за пределами культурно-интеллигентских и академических кругов.
И дело не только в конспирации, которая чаще была комично неумелой и условной. Например, вот что вспоминал Сергей Ходорович: «Поступили деньги. Договорились, когда и куда их привезут для передачи мне. Я собрал тех, кому намеревался вручить части этих денег для хранения. Вечер, сидим ждем… Наконец появляется женщина, выглядит она как Мальчик с пальчик, несмотря на то что она мать пятерых (!) детей. Сумка у нее внушительных размеров. Тащу сумку в ванную комнату, открываю — как есть, полная пачек денег. Как в кине. Я по крайней мере только в кине видел такие сумки! Уточняю у доставщицы: “Ты что, одна это везла?” — “Одна. На такси”. Немая сцена. Мысленно пробегаю путь: надо выбраться из своего дома, ловить такси с этой сумкой, здесь двор запутанный и жуткий, какие встречаются в Москве, лифт, площадка…»
Во-первых, о диссидентах неоткуда было узнавать: ничто, кроме громкого порицания преступного инакомыслия, не могло преодолеть цензуры. ЦК и КГБ видели в огласке опасность распространения антисоветских взглядов внутри страны. Но им в помощь работало и сформировавшееся двоемыслие советских граждан: что я думаю — держу при себе и говорю только своим на кухне, остальное — не мое дело. Из тех посторонних, кто не был единомышленником сторонников правозащитного движения, но мог что-то знать о фонде, большинство не стали бы ни помогать, ни стучать — просто отошли бы в сторонку, «не мое дело».
«У меня была такая в этом смысле “нейтральная” подруга университетская. И у нее был муж. Славный такой мужчина, член партии. И он ничего мне не говорил, мы с ними дружили. Но потом, спустя какое-то время, когда уже можно было как следует делиться своими впечатлениями, он рассказал, что его вызывали на допрос, — вспоминает Людмила Бойцова. — Что-то у него просили, на что-то агитировали. Они же все время вербовали всех. Каким-то образом он от них отбоярился. Сказал, не будет ничего для них делать».
Если общество о фонде не знало или предпочитало не знать, то спецслужбы были осведомлены и заведомо враждебны. Сергей Ходорович рассказывал о нападении на Нину Лисовскую. После удара по голове у нее вырвали сумку с деньгами фонда. Неясно, была ли это наводка КГБ или обычное уголовное преступление.
Со слов Ходоровича, участники фонда часто становились жертвами внесудебного преследования с избиениями, запугиванием, имитациями попытки изнасилования. Впрочем, по словам Алексея Макарова из «Мемориала», об этих происшествиях участники событий не любили подробно рассказывать ни тогда, ни позднее. Но уже к началу 1980-х стало понятно, что любого, кто принял полномочия распорядителя фонда, КГБ возьмет в оборот. Обыски становились рутиной, а арест — неизбежностью.
Распоряжения о распорядителях
Первым распорядителем весной 1974-го стал Александр Гинзбург. В 1977 году его задержали на улице в Москве, когда он вышел из дома, чтобы позвонить из телефона-автомата. После ареста Гинзбурга дела фонда ненадолго перешли к его супруге.
Распорядитель получил восемь лет колонии особого режима по дежурной для причастных к фонду статье — за антисоветскую агитацию и пропаганду. Для Гинзбурга это был уже третий срок. Уже в 1979-м его и еще четверых политзаключенных обменяли на двух осужденных в США за шпионаж сотрудников КГБ. Правозащитник оказался в эмиграции. На фоне этих событий обязанности распределили между тремя распорядителями: Татьяной Ходорович, Кронидом Любарским и Мальвой Ландой. В том же 1977-м первых двоих вынудили эмигрировать, а в комнате Мальвы Ланды случился пожар. Как и все жилье в СССР, квартира была государственной, последовало обвинение в халатном обращении с огнем, штраф и два года ссылки. Обязанности распорядителя взял на себя Сергей Ходорович, с 1980-го он был единственным распорядителем. Его многократно подвергали обыскам, административным арестам, он получал анонимные письма с требованиями денег и угрозами физической расправы.
В Москве 22 декабря 1980 года при обыске у Розы Федякиной конфисковали списки детей политзаключенных и три бандероли для их семей. Искали резную кость, которую якобы прислал знакомый из Магадана для продажи в пользу фонда. 4 сентября 1981 года прошли обыски у Нины Лисовской, Юрия Шихановича и Августы Романовой. В протоколе обыска последней указали: в доме хранилось более 100 банок консервов, 300 бульонных кубиков, витамины и какао. В 1981 году арестовали регионального ленинградского распорядителя Валерия Репина по обвинению в измене родине. Якобы он по заданию западных спецслужб собирал у политзаключенных секретные сведения о советских лагерях. Пройдет два года, и Репин выступит по ленинградскому ТВ, 45 минут зачитывая с листка покаянный текст о своем «прозрении» и о том, что фонд Солженицына не имеет отношения к благотворительности, организован на деньги ЦРУ и занимается «разжиганием антисоветской деятельности и сбором шпионских сведений военно-политического характера».
Сергея Ходоровича арестовали в 1983 году. И хотя действительной причиной ареста была его работа в фонде, осужден он был по статье 190-1 за распространение клеветнических измышлений. Поначалу «преступление» квалифицировали по статье «Госизмена». Но ни собрать достаточно свидетельских показаний, ни выбить признание следствию не удалось. После ареста Ходоровича распорядителем фонда добровольно стал Андрей Кистяковский. Его подвергали допросам, обыскам, избиению, но окончательно сложить полномочия его заставило тяжелое заболевание. В результате в 1983 году открытая деятельность фонда была прекращена.
«Какие-то лекарства так и остались невостребованными, их потом пришлось выбросить, — вспоминает Людмила Бойцова. — По-моему, когда мы из одной квартиры в другую перебирались, это было где-то в конце 1990-х годов. Я помню, как выбрасывала. И срок годности истек, и уже никому не надо. Может быть, эти лекарства имели какого-то адресата, но по дороге адресат каким-то образом потерялся. Я, честно говоря, не помню, как эта история с фондом для меня закончилась. По-видимому, когда Ходоровича арестовали, Кистяковский умер, Нина Петровна уехала».
В 1986 и 1987 годах в газете «Советская Россия» были опубликованы статьи с резкими нападками на бывших распорядителей и волонтеров. Утверждалось, что средства фонда использовались для сбора и передачи за рубеж предвзятой информации о советском строе.
Указами президента России Наталия Солженицына награждена: в 2015-м — орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени; в 2019-м — орденом Святой великомученицы Екатерины; в 2024-м — орденом «За заслуги перед Отечеством» III степени.
Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране и предлагаем способы их решения. За девять лет мы собрали 300 миллионов рублей в пользу проверенных благотворительных организаций.
«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям: с их помощью мы оплачиваем работу авторов, фотографов и редакторов, ездим в командировки и проводим исследования. Мы просим вас оформить пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать.
Оформив регулярное пожертвование на сумму от 500 рублей, вы сможете присоединиться к «Таким друзьям» — сообществу близких по духу людей. Здесь вас ждут мастер-классы и воркшопы, общение с редакцией, обсуждение текстов и встречи с их героями.
Станьте частью перемен — оформите ежемесячное пожертвование. Спасибо, что вы с нами!
Помочь нам
