В этом самом техникуме мы и встретились. Роальд Доминикович все еще преподает в нем. Но сегодня, в субботу, он просто пришел в свою мастерскую поработать за токарным станком. Завтра ему идти в турпоход. А накануне, в пятницу, больше четырех часов он провел в роли лыжного инструктора на горном склоне — учил детей и взрослых кататься на лыжах. «В отличие от взрослых, все дети за один день научились ездить. Я всегда говорю: главное в этом деле — расслабить тело. Дети меня слушались, храбро плюхались на снег и легко вставали. Взрослым сложнее: им падать с высоты в три раза большей… » — смеется тренер.
На вопрос о причинах его активного долголетия Роальд Доминикович отвечает обезоруживающе просто: «Интересно жить». И для него это не фигура речи, а научная база. Он убежден, что активная работа мозга заставляет организм обновляться. А как только человек теряет интерес к жизни, перестает учиться, познавать, творить и действовать, мозг мирится с угасанием — и тогда организм обречен.
Каупушу такая перспектива, кажется, не грозит.
Чужой, ставший своим
Осетия давно стала для Роальда Каупуша домом, но родился и вырос он гораздо севернее. Национальность его тоже экзотическая для этих широт. Он латгалец — это небольшая этническая группа, которую причисляют к латышам.
«“Каупуш” по-латгальски означает “инородец”, “чужой”, — рассказывает он, вспоминая семейное предание. — Одному латгальскому барону осточертели местные егеря, и он привез какого-то постороннего егеря, тоже латгальца, но из других мест — чужого человека. Это был кто-то из моих предков. Оттуда и пошла фамилия. И егерское в нас тоже оттуда. Отец охотой увлекался, и дед, и я. Помню, даже ружье было шомпольное. Хорошая штука, только заряжать тяжело».
Любовь к охоте прекрасно сочетается с главной специализацией Каупуша — лесным делом — и дополняется смежными навыками. Он отлично разбирается в следах животных, умеет выделывать шкуры (признается, что освоил скорняжное дело, потому что это была первая профессия Маршала Жукова), неплох в таксидермии. Охотничьи байки — это отдельная категория историй, которые Каупуш рассказывает с особым удовольствием. Про то, как добыл огромную выдру, в темноте приняв ее за утку, про встречи с медведем или как однажды взял 104 перепела. Есть у него и финальная.
«Как-то меня позвали в лесхоз на отстрел оленей с дефектными рогами, какие бывают от близкородственного скрещивания. А у меня накануне супруга скончалась, буквально на руках. И вот я стою с ружьем, и выходит на меня такой олень. Я его сверху вижу, метров пятнадцать до него. Но он не один идет, а с оленухой. Как тут выстрелить?»
С тех пор Роальд Доминикович больше не охотится.
«А вот это сосна Веймутова. — Он берет со своего стола продолговатую сосновую шишку. — Этой сосной обшивали корабли во время освоения Америки. Оттуда британец Веймут завез ее в Европу, и она тут прижилась».
У Роальда Доминиковича занятная манера повествования. Неожиданно отвлекаясь на какую-то тему, он будто открывает соответствующий учебник и цитирует из него пару ярких абзацев. Сейчас это учебник биологии.
Преподаватель Каупуш мне объясняет, что в смоле этой сосны очень высокая концентрация альфа-пинена. Это неустойчивое вещество, которое легко распадается с выделением атомарного кислорода. А атомарный кислород легко уничтожает болезнетворные микроорганизмы, буквально стерилизуя воздух. «Когда идет шишкопад у этой сосны, стоит собирать шишки и делать из них гирлянды. Если повесить такую гирлянду в комнату больного туберкулезом, можно заходить туда без риска заразиться».
И так он способен рассказывать, кажется, о любом дереве на свете. Вспоминает про бук и граб — самые ценные породы осетинских лесов. Прикидывает, что их запасы, полностью истощенные лет сорок назад, постепенно восстанавливаются и уже кое-где пора снова делать рубки.
В ответ на невысказанный вопрос объясняет, что вырубка леса чаще благо. Особенно когда делается щадящими лесохозяйственными приемами, когда лес рубят по воле лесника, а не по воле заготовителя. «Сейчас многие возмущаются, что китайцы нашу тайгу валят. Да и слава богу! Тайга эта, как неубранная кукуруза, которая стоит 200–300 лет, — уже не один, а два-три срока выращивания стоит. И ведь там ни кубометра нового не прибавляется. Не снимаем мы урожай тайги. А стоит снять — лес там будет в пять раз быстрее расти».
«Бодрая жизнь» на разъезде № 15
«Не пугайтесь, что здесь пыльно. Это здоровая пыль, от деревообработки», — предупреждает Каупуш, когда мы заходим в его мастерскую. И, включив токарный станок, тут же демонстрирует, как она образуется. Сегодня Роальд Доминикович занят изготовлением женских браслетов и кулонов из корневого капа абрикосового дерева.
Капы — плотные шарообразные наросты на стволах или корнях деревьев, отличающиеся невероятной прочностью и уникальной красоты узорами на срезе. «Увидите упавший бук с корнями — обязательно осмотрите, там может оказаться вот такой шар. Есть корневые капы, которые по весу дороже золота. В тропических лесах капы достигают веса в несколько тонн, и нашедший сразу становится миллионером». Демонстрирует свою коллекцию капов: абрикос, бук, орех, канадский клен, акация. Они идут не только на женские украшения, но и на более утилитарные вещи: рукоятки для ножей и ружейные приклады.
Рядом со станком на стене — портрет. Лицо на нем выглядит абсолютно незнакомым. Явно не из стандартного пантеона почитаемых в учебных заведениях персон. Роальд Доминикович объясняет, что это Станислав Теофилович Шацкий — легендарный педагог-экспериментатор, основатель в свое время известной на всю страну школы-колонии.
Именно с ней связывает Каупуш самые яркие детские воспоминания и именно ей благодарен за формирование своего мировоззрения. «Это место, которое сделало меня», — говорит он и будто открывает учебник на малоизвестной странице истории страны.
Летнюю образовательную колонию «Бодрая жизнь» Шацкий основал еще в 1911 году при покровительстве Маргариты Морозовой (из тех самых меценатов Морозовых) и на ее земле — буквально посреди леса, у разъезда № 15 (который впоследствии стал станцией Обнинской, а затем и городом Обнинском). После революции, получив госфинансирование, школа-колония начала работать круглогодично, принимая на обучение самый разный контингент: от детей-сирот и ребят из соседних деревень до детей видных чиновников. Обучение здесь считалось очень престижным. Постепенно школа-колония стала превращаться в поселок с богатой материальной базой и развитой инфраструктурой. Значимой ее частью были огород, плодово-ягодный участок и большая школьная оранжерея. Заведовал этим хозяйством биолог, агроном и педагог Доминик Доминикович — отец Роальда.
«Это были не просто учителя, а люди, морально нацеленные на просвещение нации. Люди не советской, а еще той, царской выучки». Роальд вспоминает своих педагогов: Софью Алексеевну, Елизавету Алексеевну, а также свою маму, которая тоже преподавала в школе-колонии. Подчеркивая уровень квалификации, он перечисляет ее гимназические учебники: хороший тон, риторику, два иностранных языка, латынь, философию, логику, психологию.
Когда я называю его просветителем, он саркастически улыбается и машет рукой: «Я скорее потомок просветителей. Куда мне до их высот».
Папин бинокль
«Есть такая латгальская пословица — “Мозги шевелятся пальцами”. Другими словами, то, что ты умеешь, — это твой мозг», — говорит Роальд Доминикович и вспоминает несколько своих навыков, подходящих в качестве иллюстрации этой мысли: вязание крючком, вязание на двух спицах, вязание на четырех спицах (а на самом деле на пяти). Лозоплетение — тоже из этой категории.
Повсюду в мастерской плетеные корзины разной стадии завершенности — это все работы его учеников. Уроки лозоплетения он дает детям с инвалидностью и уверен, что развитие мелкой моторики не только повышает координацию и работоспособность мозга, но и помогает эмоционально — в частности, повышает уверенность в себе.
Интересно, что сам он научился этому ремеслу в детстве, подглядывая с крыши за соседом, который отказывался учить его плести корзины, — такой промышленный шпионаж в деревенском масштабе. В этом деле ему помог отцовский бинокль.
«Отца арестовали в тридцать шестом. Мне тогда было пять лет. Помню обыск, забрали его подарочную винтовку (отец занял первое место в Московской области по стрельбе). А бинокль его среди моих игрушек валялся — его не заметили. Он мне потом еще не раз пригодился».
Судили отца как врага народа по 58-й статье — коллеги по школе-колонии донесли, что он состоял в подпольной организации. Впрочем, Роальд Доминикович убежден, что ключевым фактором стала разнарядка. Район должен был выполнить план в 320 арестов. А поскольку системе ГУЛАГа требовались специалисты для создания так называемых агрозон, на которых выращивали сельхозпродукцию, искали людей именно с агрономическими навыками. Отец идеально подходил под это требование.
«Приговор 10 лет. Направлен в Каргопольлаг, станция Ерцево, Архангельская область, — Каупуш будто достает сухие факты с нужной полки памяти. — Когда мы с мамой приехали его навестить, он уже был привилегированным заключенным: мог не приходить ночевать на зону, а оставаться у себя на хозяйстве — он заведовал теплицами. Продолжил работать там и после окончания срока, уже как свободный человек».
Очень возмущает Роальда Доминиковича, что в документах о реабилитации его отца нет ни слова извинения, лишь констатация отсутствия состава преступления. В обиде он за это на коммунистов и говорит о Ленине как о человеке, который не ведал, что творил, и чуть не уничтожил великую страну.
Слишком раннее взросление
Как и во многом другом, в музыке Роальд Доминикович самоучка. Любит взять в руки гитару, сыграть и спеть что-нибудь из старого, полузабытого. Благодаря идеальному слуху может настроить фортепиано и даже пробежаться по клавишам. Но музыкального образования у него нет. В детстве он уже был записан на уроки фортепиано, но так на них и не попал. Это был 1941 год, и 7 ноября к ним в поселок зашли немцы.
Фортепиано и другие музыкальные инструменты вскоре юный Роальд увидел валяющимися на улице — помещения освобождали для других нужд. «В поселке расположился и госпиталь, и штаб фронта. А нас разместили в одном здании с офицерами. Офицеры жили на втором этаже, а мы, как их прикрытие от партизан, на первом — 14 женщин и один мужчина, которому вот-вот должно было исполниться десять». Оккупация продлилась 76 дней. Но настоящие испытания — годы голода и раннего взросления — были еще впереди.
Два раза за время войны Каупуш чуть не умер. В первый раз выручила школа-колония, хотя она была давно эвакуирована и физически больше никогда не существовала.
«Эту историю мне рассказывали — сам я уже несколько дней в бессознательном состоянии лежал. Мимо эшелон шел, тут у них была остановка. Забегает в дом молодой офицер, высокий красавец-грузин. “Надежда Сергеевна здесь живет?” — спрашивает. Видимо, это был один из ее учеников. “Здесь, но сейчас ее нет, она в Малоярославец уехала”. — “А это кто?” — “Сын ее”. — “Помер?” — “Да нет еще”».
Офицер пулей вылетел из дома, а спустя какое-то время на пороге появился солдат с двумя вещмешками, полными тушенки. Женщины догадались сделать из нее бульон и отпоили меня».
Следующий, 1943 год был еще суровее. От голода спасали лепешки из перемерзшего, подгнившего картофеля, который искали по убранным колхозным полям. «В тот день я нашел буквально горстку крошечных клубней. Иду домой, и тут мне жутко захотелось спать. Вижу сарай полуразваленный, внутри солома — старая, рыхлая, почти труха. Стал я в нее закапываться и вдруг нащупал под соломой целый слой этой гнилой картошки — видимо, посадочный материал еще с довоенных лет остался. Сон сразу прошел, я — домой, за сестрой. Решили маме не говорить, потому что, как ни крути, это чужое было. Побежали, набрали этой штуки. Это был конец ноября, и, если бы не картошка, я бы действительно заснул в этом сарае, замерз там и меня бы еще не скоро нашли».
За годы войны юный Роальд перенес свинку, сыпной тиф и туляремию. Работал в огороде, был подпаском, а в 13 лет уже и пастухом (правда, как он сам признается, не особо ответственным: в поле он всегда принимался читать какую-нибудь книгу — и скотина постоянно норовила забрести куда-нибудь). И наконец, получил должность конюха, которая гарантировала повышенную норму хлеба. «Конечно, детская дурь в нас еще присутствовала, но все мы уже были взрослыми тогда», — вздыхает Каупуш.
22 километра по рельсам
«Товарищ Альцгеймер где-то стоит у меня за спиной, но я его не боюсь», — улыбается Роальд Доминикович. Рассказывает, что по ночам ему приходится часто вставать, поэтому каждую ночь он учит что-нибудь наизусть. Сложнее всего учить молитвы, потому что их нужно именно запоминать, там не работает воображение. Стихи гораздо проще — они рождают образы. В ответ на вопрос, что последнее удалось выучить, он сразу начинает декламировать:
Николай Гумилев, «Капитаны»
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей…
Каупуш поражается удивительному свойству памяти хранить мельчайшие и, казалось бы, совершенно малозначительные детали далекого прошлого. Вспоминает радость, с какой в детстве удавалось заполучить яркие конфетные обертки — они шли на изготовление елочных игрушек. Или как однажды он подошел к учительнице с вопросом: «А почему на одних березах есть “пряди”, а на других нет». Софья Алексеевна ответила уклончиво и пророчески: «Вот вырастешь, станешь лесником, тогда мне и расскажешь».
В общем-то, юный Роальд не планировал связывать жизнь с лесом. Его больше интересовала техника, он мечтал поступить в Бауманку и после школы даже подал туда документы. Но, как выяснилось, сыну врага народа там (впрочем, и в других престижных вузах) были не рады. А вот в Ленинградской лесотехнической академии были рады всем. Так он стал инженером лесного хозяйства.
Первое место работы — Вышний Волочек, местный химлесхоз. Но уже через год крутой поворот в карьере: Каупуша приглашают прочитать лекцию в Калашниковском планово-учетном техникуме, и его завуч сразу замечает в молодом специалисте педагогический талант. «Вы не инженер, вы преподаватель», — говорит он знаковую фразу и помогает ему сменить сферу деятельности.
«Я тогда мог десятки километров по одному рельсу пройти не падая, перескочить на другой рельс, не теряя равновесия, и дальше идти по нему», — вспоминает Каупуш свою жизнь в Калашникове — железнодорожной станции, затерянной в глухих лесах Тверской области. Поезд останавливался там лишь раз в сутки. Так что 22 километра до ближайшего города — Лихославля — Роальд обычно преодолевал пешком, ради встреч с будущей супругой.
«Автомобилем из поселка никак нельзя было уехать: не было дорог. Так что, когда я вырастил медведицу и Московский зоопарк уже дал согласие забрать ее себе, возникла проблема с транспортировкой. Пассажирским поездом ведь ее не отправишь».
Роальд Доминикович вспоминает, как по весне из берлоги вытащили трех маленьких медвежат, — их матери-медведице перебило позвоночник деревом, упавшим во время лесозаготовок. Он взял себе на попечение самку. Назвал Машкой.
«Такая замечательная была. Выведешь ее погулять, она найдет муравейник, постучит лапой по так называемой горке, подождет, пока муравьи на лапу набегут, и потом ам-м-м — и съедает их разом».
«Кто пойдет учится на лесовода?»
В 1961 году у Роальда было несколько вариантов продолжения педагогической карьеры. Можно было выбрать Белоруссию или Алтай — живописные лесные края, где его уже ждали как преподавателя. Был и третий вариант — наименее очевидный — Северный Кавказ, где только планировалось создание с нуля лесного техникума. «Я был уверен, что начинать дело в новом коллективе проще, чем вливаться в уже сложившийся. Так и оказался в Алагире».
Первоначальный коллектив состоял из трех человек: директора, секретаря и Каупуша. Начинали с малого: бывший генеральский дом, три учебных класса и две группы студентов.
Уже давно техникум занимает просторное трехэтажное здание. Правда, численность студентов сейчас куда меньше, чем в лучшие его годы. Здесь больше не готовят ни лесоводов, ни охотоведов. Не то чтобы в этих специальностях больше нет нужды. «Зарплаты у лесоводов сейчас просто смешные, — вздыхает Роальд Доминикович. — Кто пойдет учится? Вот и нет больше набора. С охотоведами то же самое».
Спустя 65 лет Каупуш все еще преподает в техникуме, который теперь носит название Северо-Кавказский техникум механизации, автоматизации лесного хозяйства и управления. Правда, большую часть преподавательской нагрузки Роальд Доминикович все-таки с себя снял. Не потому, что тяжело. «Чтобы больше времени оставалось на походы», — объясняет он. Походы в его случае — это не умиротворение созерцанием природы. А та же педагогика, только уже по его правилам.
Роальд Доминикович ворчит в адрес спущенных сверху учебных программ и на чем свет стоит ругает ЕГЭ. «Детей заведомо лишают возможности самостоятельно формулировать мысль», — возмущается он. В противовес формализованному учебному процессу у него свой подход, свои приемы, чтобы увлечь любого ребенка.
Он учит практическому пониманию мира. Превращает любую прогулку в исследование. Не дает ответы, а приглашает к размышлению.
«Вот так идем по тропе, видим: кто-то кучу наложил. «Дедушка, а кто это был?» — «Давайте размышлять. Что мы в ней видим? Косточки кизила и алычи. Как вы думаете, медведь стал бы косточки разгрызать?» — «Наверное, нет». — «А кабан?» — «А кабан, наверное, разгрызет». — «Правильно, потому что это для него пища. Косточки целые?» — «Да». — «Значит, медведь».
Дедушка Радик
Каупуша нередко зовут в школы Владикавказа, в основном в младшие классы — для рассказов о природе, о лесе. Но главным образом педагогический процесс проходит на свежем воздухе. Уже семь лет практически каждую неделю за редким исключением он водит группу детей и их родителей в походы.
Группу, которая виртуально формализована в VK под названием «Каупуш и дети». Как следует из названия, дети — главные действующие лица этого сообщества. Правда, каждый из них здесь с ответственным за него взрослым, поэтому пропорции примерно равны. А иногда даже взрослых больше, чем детей. «Бабушки, например, с внуками приходили. Бывает, внуки не могут, а бабушки уже втянулись, поэтому с удовольствием приходят сами. Мы уже всю Осетию излазили, сейчас по соседним республикам ездим, всегда две-три маршрутки желающих набивается». Недавний мастер-класс по катанию на лыжах — тоже одно из мероприятий группы. Но в основном это однодневные походы и экскурсии.
Такое вот развивающее кругозор сообщество или клуб по интересам, где центральная фигура и объединяющий фактор — Роальд Доминикович (или дедушка Радик, как привыкли называть его дети) со своими рассказами обо всем на свете. И с фирменным клюквенным чаем.
Чай из клюквы — обязательный напиток для похода. Можно сказать, незыблемая традиция. В том числе для ее поддержания каждый год Каупуш отправляется далеко на север. Тверская область, деревня Васильки на берегу реки Медведицы. Изба, оставленная ему в наследство тещей. И лесные просторы, где когда-то начиналась его карьера.
«В техникуме меня прощают, что я задерживаюсь в сентябре, — улыбается он. — Тут я пользуюсь своим статусом отца-основателя. Сентябрь — самый разгар сезона сбора клюквы. 15–20 литров обязательно с собой привожу. Этого как раз хватает на год».
Роальд признается, что для него сейчас нет ничего важнее детей. Свою миссию он видит в том, чтобы дать им шанс стать в этом мире чем-то большим, нежели банальной функцией, — это если в глобальном смысле. А по сути — научить их мыслить и применять на практике полезные навыки. Когда ему это удается, он сам радуется как ребенок.
«Как-то наша девятилетняя девочка с двумя охотниками на разведку пошла. Видят след. «Это волк», — говорит она. «Нет, это собака», — возражают охотники. «Давайте я вам покажу». Берет соломинку и кладет между отпечатками передних и задних подушечек: «Вот, смотрите. Во-первых, след заостренный, а во-вторых, между подушечками соломинка ложится — значит, это волчий след». — «Откуда ты столько знаешь?» — «А у нас дедушка…»
Собственным потомкам уделять внимание сложнее, потому что они разбросаны по свету, но Каупуш старается. У него сын и дочь, четверо внуков и две правнучки, одна в Твери, другая — во Франции. Ради последней он пишет и публикует на своей странице в VK небольшие рассказы. «Тут дело совсем не в творчестве. Стараюсь писать нормальным русским языком, без всех этих современных слов, чтобы она читала и совсем уж не отрывалась от русской культуры».
«Усталость всегда в голове»
Что такое поход под началом Каупуша, мне предстояло узнать на следующий день. Воскресным утром мы отправились в совсем нетуристическое место — к живописным отрогам Алагирского ущелья. Маршрут несложный: тропа через сакральный Черный лес и легендарный Дагом — одно из самых древних селений Осетии. Отряд человек в двадцать — это не его «родная» детская группа, а туристы, в основном гости республики, с организатором. Каупуш тут в качестве приглашенного гида, своего рода рок-звезда.
Развалины древних башен, проселочная дорога, заросли можжевельника, сосновый лес, лесные поляны — невысокая фигура гида то и дело скрывается из виду, окруженная туристами, старающимися ловить каждое его слово. А он говорит практически не останавливаясь.
О свойствах растений, попадающихся по пути. Об особенностях местных почв и климата. Система барсучьих нор у тропы — повод поговорить о норове этих животных и полезных свойствах барсучьего жира. Волчий помет — о том, что он богат известью и это лучшее с древности средство для выделки тонкой кожи. То Каупуш декламирует стихи о красоте соснового леса, то с хитрым прищуром интересуется у ближайших к нему слушателей, почему цветы подснежника всегда смотрят вниз. Не дождавшись ответа, объясняет: «Это же параболическое зеркало для улавливания тепла. Ночи еще холодные, а от земли, прогревающейся за день, идут тепловые лучи, которые сходятся в фокусе прямо на рыльце цветка».
Вероятно, те же самые слова, те же интонации он использует и с детьми. Впрочем, разница в возрасте между слушателями и гидом такова, что большинство годятся ему не то что в дети, а скорее во внуки, а то и в правнуки.
«Цыганка как-то нагадала, что я до 86 лет доживу. Дожил. Но она не сказала, умру я или нет в 86». А риск был. В тот год ему делали шунтирование — спасли от инфаркта. Потом были проблемы с тазобедренным суставом. «Надо было его менять. У меня уже и квота на операцию была, оставалось одну подпись поставить. А тут две экскурсии запланированы, где я гидом должен быть. Не отменять же. Через боль провел их. После второй просыпаюсь, боюсь пошевелиться. Думаю, будет боль страшная, а ее почти нет. Через две недели я уже в турпоход пошел».
Об операции он больше не думает: «Так не болит же ничего». Но на левую ногу все-таки немного хромает, хотя сам почти этого не замечает. «Если захочу, то могу прямо идти, а задумаюсь — то вот так».
Как правило, походы, в которых он принимает участие, не отличаются особой сложностью. Впрочем, рассказывает, случается и до 700 метров перепада высот. Вспоминает, как однажды после не самого простого 25-километрового похода он отдыхал в своем гостиничном номере. «Подхожу к окну, смотрю вниз — а там шестилетняя девочка, которая с нами ходила, в догонялки играет. Так что усталость — она всегда здесь», — показывает Роальд Доминикович на голову.
