Девятого мая на праздничном концерте в Петропавловской крепости в Петербурге я увидела очень пожилую хрупкую седовласую даму с букетиком цветов. На сцене хор Ленинградского военного округа исполнял песни военных лет, дама подпевала «Офицерам» и тихо смахивала слезы. Кто-то надел на нее военную пилотку. Какая-то малышка лет шести, смущаясь, подарила ей свой рисунок. Дама очень выбивалась из разномастной праздничной толпы. Я подошла поближе и услышала легкий иностранный акцент.
Виктории Иглесиас Мартинес 94 года. В Россию она прилетела из испанского Бильбао, что в Стране Басков. У нее диплом агронома и отличный русский язык. Она любит соленые огурцы и «черную» кашу — гречку.
Виктория — из «испанских детей». В 1937 году ее пятилетней девочкой эвакуировали в СССР из объятой гражданской войной Испании. Здесь она окончила школу, первый раз влюбилась, получила образование и нашла друзей. Но в 1956 году вернулась домой. Однако все эти 70 лет продолжает считать своей родиной Россию. Годы, проведенные в Союзе, не смогли перебить многие десятилетия жизни в Испании. Она говорит, что все они, дети той войны, выросшие в России, так и остались немного чужими среди своих.
«Такие дела» провели несколько дней с Викторией Иглесиас и ее «внуком по сердцу» Сережей, чтобы попытаться понять, почему дети войны так и не вернулись окончательно домой.
Затянувшиеся каникулы
Длинный и извилистый путь Виктории Иглесиас начался в тридцатые годы XX века. Тогда в Испании левые и правые правительства сменяли друг друга. «Красные годы» республиканцев были наполнены реформами — жесткими, быстрыми и не всегда успешными. В «черные годы» правые партии пытались эти реформы остановить. Общество было глубоко и решительно расколото, и после переворота, организованного правым генералом Франциско Франко, в стране началась гражданская война между законным республиканским правительством и националистами, поддерживающими Франко.
В войну быстро втянулись международные силы. Республиканцам помогал СССР и интернациональные бригады добровольцев-антифашистов, а националистов поддержали Германия и Италия. Когда фронт приблизился к крупным городам и начались бомбардировки, республиканские власти решили эвакуировать десятки тысяч детей за границу — в Великобританию, Францию, Бельгию, Мексику и Советский Союз. В СССР в 1937–1938 годах прибыло около 2,9 тысячи детей, в основном из Страны Басков, Астурии и других республиканских регионов Испании.
Для СССР испанские дети были не просто беженцами. Советская пропаганда сделала их символом борьбы с фашизмом. Детей встречали на вокзалах с оркестрами, цветами и пионерскими галстуками. Их разместили в специальных детских домах и интернатах в Москве, Ленинграде, в Украине и других регионах. Воспоминания испанских детей о первых годах в СССР очень теплые: хорошее питание, образование, заботливые воспитатели, возможность учиться на родном языке. Советский Союз выстроил для них целую систему из испанских школ, детских домов, учебников, кружков, театров и испаноговорящих специалистов.
Большинство детей, оказавшихся в эвакуации в западных странах, вернулись домой уже в 1939 году. А вот каникулы в СССР сильно затянулись. После победы Франко дипломатические отношения двух стран были разорваны. Политбюро сочло возвращение детей преждевременным и опасным из-за возможных репрессий. Эти опасения не были беспочвенными. По новому закону «О политической ответственности» в Испании было заведено около 500 тысяч дел. Франкисты подвергали репрессиям не только сторонников республики, но и их семьи. Детей забирали у родителей, чтобы оградить их от «республиканского влияния».
Только в 1956 году повзрослевшие «испанские дети», или niños de Rusia, как их называют в Испании, получили разрешение вернуться домой.
Ленинградская кукла
Виктория родилась в Сантурсе — это важный промышленный центр и порт на севере Испании — в феврале 1932 года. Ее родители были республиканцами. Папа, Пантальон Иглесиас, убежденный коммунист, участвовал в боевых действиях. Мама, Сокорро Мартинес, занималась воспитанием шестерых детей. Когда Страну Басков начала нещадно бомбить авиация, семья Иглесиас решила отправить в эвакуацию двух самых младших, чтобы уберечь от боевых действий и надвигающегося голода. Тогда казалось, что дети просто уезжают на длинные каникулы и вернутся через несколько месяцев домой.
13 июня 1937 года в порту Сантурсе творилось что-то невообразимое. Тысячи людей, детский плач, суета, крики. Пятилетняя черноглазая девочка с короткой челкой, внимая наставлениям мамы «во всем слушаться брата», старалась не разреветься и только крепче сжимала руку 12-летнего Франсиско.
Огромный трансатлантический лайнер Habana, до войны перевозивший богатых путешественников через океан, пыхтел у пирса, готовясь принять на борт четыре с половиной тысячи маленьких пассажиров. Притихшие дети с цветными картонками с именами на шее отправились в свое первое самостоятельное путешествие. Они еще долго растерянно жались друг к другу на палубах, силясь не потерять из вида родные лица на берегу, постепенно тающем в дымке Бискайского залива.
Через сутки во французском Бордо детей распределяли и отправляли дальше. Был ли у этой сортировки какой-то принцип или дальнейший маршрут был просто лотереей, Виктория не знает. Но корабль, на который их пересадили в Бордо, через неделю прибыл в советский Ленинград.
На Морском вокзале маленьких испанцев встречали под звуки «Интернационала». Казалось, на набережную высыпал весь город. Люди махали руками и флажками, подкидывали в воздух цветы, кричали «¡Viva España republicana!» — испанские мальчишки в ответ поднимали сжатую в кулаке руку. Детей встречали как родных. Обнимали, целовали, малышей подхватывали на руки. Но Виктория всей той шумихи не помнит — зато очень хорошо помнит один эпизод из этой встречи.
«В первый же день в Ленинграде мне подарили куклу. Это была самая первая кукла в моей жизни. Я до сих пор помню, какое красивое платье на ней было», — улыбается она своим воспоминаниям.
По рассказам старших она знает, что всех их сначала отмыли от корабельной угольной копоти и накормили. А уже после осмотра врачей развозили дальше. Самых худеньких и слабых, детей с проблемами со здоровьем отправляли на юг, в Крым и Одессу. Крепких и здоровых Викторию и Франсиско поездом повезли в Испанский детский дом № 5, созданный в июне 1937 года в поселке Обнинское Калужской области. «Сколько же там было игрушек! Целая комната. Мы такого никогда не видели», — говорит она сейчас.
Если в других странах испанских детей просто разобрали по семьям добровольцы, то в СССР от семейного устройства отказались намеренно. Хотя после первых же сообщений в печати о решении Политбюро привезти детей войны райкомы по всему Союзу были завалены тысячами писем от желающих принять в свою семью ребенка. Но руководство страны и лично Сталин считали важной и даже идейно определяющей задачей сохранить детям республики идентичность и язык. Заботу об испанцах взяло на себя государство.
Под крылом Наркомпроса для них создали сеть из 15 специализированных детских домов. Детей селили в бывших усадьбах, санаториях и домах отдыха. Вместе с ними из Испании приехало около 170 взрослых сопровождающих: учителей, воспитателей, врачей и даже несколько поваров. Чтобы дети могли учиться и общаться на родном языке, Наркомпрос специально издавал учебники по истории и географии Испании.
Но вот связи с родителями у детей не было никакой. Виктория сейчас говорит, что первые ее четыре года в СССР были очень счастливыми. А потом началась война.
«Девушка из Бильбао»
Благополучная привилегированная жизнь закончилась довольно быстро. Фронт быстро приближался к столице. Обнинский детский дом эвакуировали в деревню Базель в Саратовской области. Буквально накануне оттуда выселили поволжских немцев. Их дома стояли открытыми, будто хозяева вышли ненадолго: брошенные во дворе вещи, припасы в подполе, ревущие в стойлах недоеные коровы.
Поначалу детям строго-настрого запрещали брать оставленную еду и даже пить воду из колодцев. Воспитатели опасались, что еда могла быть отравлена: слухи в первые страшные военные годы распространялись быстро, а отношение к репрессированным и депортированным немцам Поволжья было исключительно плохое.
Первая военная зима оказалась очень трудной. Голод, холод, сугробы вровень с окнами избы, в которой они жили, Виктория помнит до сих пор. Немцы активно бомбили Поволжье, и детский дом увезли в еще большую глухомань. У местных они научились летом собирать в лесу грибы и ягоды. Научились шить и вязать. А осенью учительница рассказала самым младшим, как искать на уже убранных полях оставшиеся колоски ржи. Зерно они прятали в подкладку пальто, потом мололи и пекли тонкие блинчики.
В 1943-м продолжать учебу их перевезли в Подмосковье и через год объединили в классах поровну с советскими детьми. Русский стал основным языком обучения. У Виктории и сейчас идеальный русский язык, который выдает иностранку только легким акцентом.
В 1950 году она окончила школу и выбирала, куда идти учиться дальше. В среде испанцев все активнее звучали разговоры про возвращение домой. Виктории посоветовали выбрать специальность, которая пригодится в Испании и не потребует многолетнего обучения, как медицина. Так она поступила в Битцевский агротехникум.
Но даже после смерти Сталина испанцев отпускать не торопились. Начались длительные переговоры между Москвой и Мадридом при посредничестве Международного Красного Креста. Советский Союз добивался для своих воспитанников гарантий безопасности, возможности нормальной интеграции и признания советского образования.
Виктория получила диплом и распределение в Калужскую область. За молодым агрономом закрепили сразу три деревни. Она освоила премудрость управления конной повозкой. Зимой добиралась на работу на санях, летом — на телеге. Снимала угол в простой деревенской избе и подружилась с дочкой хозяев Марусей.
В одной из деревень, в совхозе «Путь к коммунизму», у нее даже появился жених, Николай. В местной газете он посвятил ей стихотворение «Девушка из Бильбао».
В начале 1950-х впервые за все эти годы Виктория внезапно получила письмо от мамы. Оказывается, та случайно разговорилась с женщиной в Бильбао, которая рассказала про переписку с дочкой в СССР через знакомую во Франции и Красный Крест.
Письма шли очень долго, и Виктория успела получить всего одно письмо — и отправить один ответ. А весной 1956 года ей позвонила подруга-испанка, учившаяся в Москве: «Все. Разрешили. Мы готовим документы на выезд. Приезжай!»
В совхозе к желанию молодого агронома получить расчет, чтобы вернуться на родину, отнеслись с пониманием. Помимо зарплаты в качестве премиальных Виктория получила полтонны кукурузы и полтонны картошки. Деньги от продажи овощей помогли ей продержаться несколько месяцев.
«Но что же сказать Коле?» — размышляла Виктория. В то время жених служил в армии в Кишиневе. Она смалодушничала и уехала, так ничего ему и не сказав. Говорит, что побоялась, что Коля попросит остаться, и она не выдержит и останется.
В Москве в ожидании своей очереди на отъезд она четыре месяца подпольно прожила в общежитии МГУ у подружек-испанок. Строгие вахтеры не особенно придирались к похожим друг на друга черноволосым студенткам.
«Я не помню, чтобы очень скучала по дому, по маме. Когда мы были маленькими, не особенно задумывались об этом. Хотя когда я нашла свою первую учительницу, Ольгу Дмитриевну, и мы с ней рассматривали довоенные фотографии, на всех я к ней липла, — рассказывает Виктория. — Она сказала, что я “всегда очень нуждалась в ласке, поэтому держалась рядом”. И, взрослея, мы с друзьями все чаще говорили между собой о доме. Но мы не подозревали, каким будет этот прием…»
Пожалуйте на допрос
В Бильбао Викторию встречали мама и сестра. Отец умер в 1952 году, так и не дождавшись ее возвращения. Встреча получилась неловкой. Мама обнимала младшую дочку и повторяла: «Пройдет время, мы поживем вместе, и все наладится, мы все начнем сначала». Но ничего не налаживалось.
«Я жила с мамой в ее маленькой квартирке на чердаке. И не находила в себе никаких чувств. Мне кажется, и ей было проще любить меня на расстоянии». Возвращение почти у всех, кого знает Виктория, вышло нерадостным.
Испания середины пятидесятых жила довольно бедно. Карточки на продукты уже отменили, но экономика еще не отошла от десятилетий изоляции и дефицита. Выросшие в идеях общества равных возможностей, где девочки получали такое же образование, как и мальчики, и могли работать практически во всех отраслях, молодые испанки совсем не вписывались в очень патриархальное и религиозное испанское общество тех лет. Режим Франко отводил женщине роль домашней хозяйки и серьезно ограничивал в правах. Замужние испанки не могли без согласия мужа устроиться на работу или открыть счет в банке.
«Почему-то все думали, что мы вернемся из СССР миллионерами. Но я совсем ничего не успела заработать. Мне было 24 года. Моя карьера только началась. Уже то, что мы все вернулись образованными людьми, — большое достижение. В Испании мы бы не выучились. У наших семей на это просто не было бы денег», — рассуждает Виктория.
Еще хуже сложились отношения с семьей у Хосе Антонио, друга и будущего мужа Виктории. Через несколько месяцев после возвращения из СССР все настолько накалилось, что молодого человека выгнали из дома. Виктория с мамой дали ему кров в своей небольшой квартирке. И скоро между молодыми людьми вспыхнул роман.
С Хосе Антонио Виктория была знакома еще с первого Обнинского детского дома. Но судьба их развела. Он был чуть старше, и после эвакуации в Саратовскую область вместо детского дома его отправили получать профессию.
Там Хосе Антонио успел жениться на русской девушке. У него родилась дочка Кармен. И когда в 1955 году началась подготовка к репатриации в Испанию, он получил документы не только на себя, но и на жену с дочкой. Мужчинам-испанцам испанские власти разрешали вывозить с собой в Испанию русские семьи. Женщинам-испанкам — только детей. Но в последний момент жена Хосе Антонио уезжать отказалась.
В Испании niños de Rusia оказались инопланетянами для своих семей. И еще большими чужаками для властей режима Франко. Вместо паспортов им выдали временные желтые удостоверения и предписание явиться в Мадрид на беседу. Выросшие в Советском Союзе дети вызывали большой интерес у спецслужб.
«Допрашивали нас американцы: “Что вы видели, когда ехали в поезде? Какие были вагоны? Провода? Эшелоны на других путях? Бывали ли вы на таком-то заводе? А в таком-то городе? Постарайтесь вспомнить то-то и то-то”. Я отвечала, что мне чуть больше 20 лет, меня не интересовали никакие провода. Мне нечего вспоминать», — эмоционально рассказывает Виктория, как ее выставили в коридор «хорошенько подумать», а потом снова и снова задавали одни и те же вопросы.
После возвращения из СССР «дети» оказались под пристальным контролем не только испанских властей, но и американской разведки. В начале 1957 года в Мадриде создали испано-американский Центр специальных расследований, где участвовали ЦРУ, испанская полиция и франкистские спецслужбы. В 1995 году ЦРУ рассекретило документы программы Project Niños. За четыре года они допросили около 1,8 тысячи испанцев, проживших много лет за железным занавесом.
С началом холодной войны США перестали видеть в испанском диктаторе союзника Гитлера. Гораздо важнее стало то, что Франко был убежденным антикоммунистом.
Даже когда испано-американский проект завершился, «детей из России» франкисты продолжали считать неблагонадежными. Репатрианты вернулись из СССР в страну, для режима которой борьба с советским влиянием стала одним из государственных приоритетов.
Их вызывали на повторные полицейские беседы, вскрывали переписку, прослушивали телефоны. В феврале 1960 года 213 репатриантов написали коллективное обращение к Франко о том, что их лишают возможности нормальной интеграции на родине, не признают советское образование и нарушают другие договоренности. Итогом этого письма стал арест 30 человек.
До самой смерти Франко в 1975 году Виктория, ее муж и многие их знакомые «дети» чувствовали, что находятся под наблюдением.
«Было очень грустно, что из мира, где нам открывались все пути, мы сами вернулись туда, где перед нами все двери закрывались. Мы однозначно подвергались дискриминации», — говорит сейчас Виктория.
Ей так и не дали разрешение на работу на родном для нее севере страны. Мужу повезло больше: полученная в СССР профессия шлифовальщика оказалась очень востребованной. А Виктория в 1959 году родила дочку и смирилась с тем, что испанского Мичурина из нее не выйдет. Зато в Испании очень пригодилось умение вязать — этому девочек научили бабушки в Саратовской области. В голодное военное время связанные своими руками носочки и варежки они обменивали на еду. Спустя годы в Испании они наделали спицы из проволоки и вязали толстые теплые свитера, носки и шарфы, чтобы согреваться ветреной баскской зимой.
Первые годы в Испании были настолько тяжелыми, что многие бывшие дети войны возвращались в Советский Союз. По данным из советских архивов, в 1956–1957 годах на родину вернулись 1942 человека. Однако больше половины из них в период до 1960 года по разным причинам снова приехали в СССР. Особенно просто это далось тем, кто предусмотрительно сохранил советские паспорта.
«В СССР у нас, как и у всех граждан, были самые обычные паспорта. Их нужно было сдать при выезде, но следили за этим не строго. Люди постарше и понаглее паспорта спрятали и увезли с собой», — вспоминает Виктория. Сама она паспорт не сохранила.
Она не раз думала, что ее брат поступил правильно, оставшись в Союзе. Они расстались перед войной. Брат уже был подростком и после седьмого класса, весной 1941 года, уехал учиться в техникум в Ленинграде. А в первую блокадную зиму ушел добровольцем на фронт, пережил войну, женился на русской девушке. Жил во Владимире, работал на тракторном заводе. И иногда приезжал в Испанию в отпуск.
«Русское сердце»
Первый раз они прилетели в Союз в 1959 году. Хосе Антонио хотел повидаться с дочкой. К «испанским детям» относились лояльно и довольно легко открывали советские визы. Они приезжали снова и снова. И в СССР, и — уже позже — в Россию.
У Виктории много друзей в России, и всегда с ними была обширная переписка. Бильбао многие годы был одним из главных центров судоремонта и обслуживания советских судов в Европе. Виктория и ее русскоговорящие друзья общались и дружили с экипажами судов, которые сходили на берег.
Вот и в этот раз она успела встретиться в Москве с дочкой Хосе Антонио и передать подарки внукам. В Карелии — навестить монахиню Варвару. А в Петербурге — сходить в Эрмитаж, в Мариинский театр и повидаться с несколькими подругами.
Когда в этом году Виктория снова засобиралась в Россию, то не сразу призналась в этом дочери. «Мама, ну куда ты все едешь», — каждый раз вздыхает Мария Виктория. Мариви вместе с родителями тоже не раз приезжала в Россию. Но «сейчас она считает, что ей уже слишком много лет для таких путешествий», хмыкает Виктория.
Дочери Виктории 67 лет. Она медицинский работник. И почти не знает русского. Виктория рассказывает, что у них с мужем не было возможности говорить с дочкой по-русски в ее раннем детстве, когда язык легко схватывается. В то время они жили вместе с мамой. И пожилая женщина каждый раз нервничала и ругалась, когда зять с дочерью по привычке переходили на русский. «Вы что, меня обсуждаете?» — возмущалась она.
Я спрашиваю, почему за столько лет жизнь в Испании так и не перебила ее любви к России. Особенно сейчас, когда наша страна сама ведет боевые действия с соседями.
«Нас тут вырастили. У меня русское сердце, — пожимает плечами Виктория. — Мне все равно, что про это говорят по телевизору».
Она показывает в телефоне свои детские фотографии. Каток. Сугробы. Детский дом. Первая учительница. Фотографии однокурсников. Все бумаги, привезенные из СССР, она бережно хранит в своем архиве: диплом агронома, грамоты за хорошую работу, справку о стаже и членстве в профсоюзе и билет на теплоход домой.
Спустя много лет эти бумаги пригодились. Когда король Испании Хуан Карлос I во время своего визита в Россию договорился, что все «испанские дети», успевшие поработать в СССР, должны получить пенсию. Благодаря этому раз в квартал Виктория получает около 450 евро. И говорит, что для ее бюджета это существенная прибавка.
«“Дети из России” так и остались немного сами по себе. Нас так до конца не поняли и не приняли. А мы и не стремились. У меня со всеми всегда были ровные, доброжелательные отношения. Но у меня не было ни одной подруги испанки из тех, кто не провел детство в России. Мы так и держались все эти десятилетия друг друга. Встречались. Иногда вполголоса пели русские песни. Но сейчас я фактически осталась уже одна. Все стали болеть, помирать…»
Хосе Антонио умер еще в 2013 году. А в последние годы болезнь догнала ее лучшую подругу Сусанну (Azucena Fernández), с которой она приезжала в Россию чаще всего. Теперь главный соратник Виктории в путешествиях — внук Сусанны Сережа.
Внук по сердцу
«Я не испанец, я баск, и я русский!» — говорит про себя Серхио Латорре Асенсио, или просто Сережа, Серега. Это имя ему выбрал дедушка.
«Сережка-картошка», смеется он и говорит, что некоторые думают, что он — армянин, потому что «у меня нос». Сереже 39 лет. Высокий, темноволосый темпераментный и артистичный. Он отлично говорит по-русски, знает всю советскую детскую классику, неплохо ориентируется в наших реалиях. Хоть и не перестает удивляться, почему мы все в России такие серьезные и мало улыбаемся.
Вся его старшая родня — Сусанна, ее муж и их братья и сестры — провела детство в эвакуации в СССР. И это навсегда изменило уклад их семьи. В СССР они выросли, выучились, переженились и даже родили детей. И мама, и отец Серхио родились в Горьком. Поскольку в Испанию они вернулись уже сразу большим кланом, то могли позволить в быту не особенно подстраиваться под местные реалии, сохранив на десятилетия русские привычки.
«Когда я родился, родители очень много работали, меня растили дедушки с бабушками. Дома они так и говорят по-русски», — рассказывает про свою семью Сережа. Когда он маленьким спрашивал про необычный язык, дедушка с бабушкой рассказывали ему про свою юность в СССР, про войну, про доброту русских к испанским детям и про свое желание сохранить язык и культуру в семье.
«Мое детство, наверно, не сильно отличалось от детства моих российских сверстников, — смеется Сережа. — Вся еда была как в СССР: тушеная капуста с сосисками, блины, пельмени, борщи, каши, супы. В Новый год к нам с сестрой с подарками приходил русский Дед Мороз. Я рос на русских мультиках: “Простоквашино”, “Ну, погоди!”, “Кот Леопольд”. Знаю много русской музыки!»
Первый раз со всей семьей он приехал в Россию в 14 лет. И уже не может сосчитать, сколько раз бывал тут за последние 20 лет. Теперь он верный паж «бабулино», как нежно он называет Викторию.
«Бабулино мне тоже как семья. Не по крови — по сердцу. Мне важно быть с ней, поддержать ее сейчас. Я успею пожить свою жизнь, — говорит Серега. — Но сейчас, если она хочет в Сибирь, я поеду с ней в Сибирь!»
В Сибирь бабулино пока не собирается. Она живет в небольшом поселке на берегу Бискайского залива, в получасе от Бильбао. Каждое утро встает в половине восьмого. Пьет кофе и идет за покупками. Придумывает для себя цели, чтобы выйти из дома и пройтись пешком, — купить выпечку, свежие овощи, мясо.
По дороге здоровается с соседями, продавцами в лавках. Некоторые удивляются: «Виктория, куда ты каждый день ходишь?» — «Не сидеть же сиднем, пока ноги ходят», — пожимает она плечами.
Я спрашиваю Викторию, в чем секрет ее долголетия и оптимизма.
«Не жаловаться и не ныть», — просто говорит она.
94-летняя бабулино подхватывает за руку Серегу и под первые такты «Рио-Риты» в гостиничном лобби пускается танцевать.
Хозяин маленького отеля на Петроградке, где остановились испанцы, накрыл к 9 Мая импровизированный праздничный стол: водка, пирожки, черный хлеб, сало, квашеная капуста, соленые огурцы. Их Виктория особенно оценила: «Мои любимые».
«Прощай, мамочка» со старого патефона в Петербурге-2026 словно стер десятилетия. 89 лет назад маленькая девочка из Сантурсе сказала: «Adiós, Madrecita» — и уплыла в Ленинград, из которого так до конца и не вернулась.
Пластинка закончилась. Бабулино Виктория улетает в Бильбао. На родину — чтобы потом обязательно вернуться на родину вторую.