Текст подготовила команда проекта «Синие капибары», где наставники работают с начинающими журналистами.
33-летний зеленоградец Павел Ситников ведет в Instagram блог о жизни с биполярным расстройством. Но в апреле 2026 года он опубликовал пост не вполне по теме блога: мужчина рассказывал, что в детстве его изнасиловал родственник.
Павел вспоминает, как однажды в восьмилетнем возрасте играл в селе у родственников в большом доме с другими детьми. Когда он забежал на нежилой этаж, заваленный хламом, за ним увязался двадцатилетний дальний родственник. Он сказал ребенку, что научит его играть «по-настоящему», и попросил спрятаться. Взрослый быстро нашел мальчика и в качестве «наказания» предложил сыграть в щекотки. «Я не знал, что это за игра, — рассказывает Павел. — Он показал: снял штаны и футболку, остался голым, лег на диван животом вниз и велел мне лечь на него сверху, тоже голым. “Пощекотал” меня. А потом поменялся: лег я, и он начал тереться о меня. С психотерапевтом мы разбирали воспоминание по крупицам. И дошли до того, что проникновение было».
Павел никому об этом не сообщил, поскольку отношения в его семье были тяжелыми: «Такую яркую жизненную и болезненную ситуацию мне не хотелось рассказывать в обществе, в котором меня морально уничтожают». Его отец ушел из семьи еще до его рождения. Ребенка воспитывали мать и отчим — в стиле, который сам Ситников называет диктатурой. Всюду в доме стояли песочные часы. Сейчас Павел вспоминает: «Я заходил в ванную, переворачивал часы и, пока они сыпались, должен был почистить зубы. Строго две минуты. Ни раньше, ни позже. Если заканчивал не по времени, были побои».
В подростковом возрасте Павел отдалился от семьи, начал употреблять алкоголь и наркотики, вел образ жизни, который сам называет «максимальным беспризорничеством». В колледже он познакомился с будущей женой — Павел говорит, что именно эта девушка и ее семья сильно изменили его жизнь. После женитьбы Ситников нашел работу — сначала в общепите, потом стал инженером слаботочных систем (видеонаблюдение, охрана, сигнализация).
Депрессию и биполярное расстройство Ситникову диагностировали в 2018 году. О своих ментальных проблемах он начал рассказывать в блоге, и ему становилось легче. Павел сравнивает это состояние с внутренним зудом, который проходит после того, как выскажешься. Кроме того, он хотел нормализовать разговор о психических недугах: «Когда у меня спрашивают: “Тебе не стыдно писать про ментальное расстройство?”, я говорю: “А у тебя, например, сахарный диабет. Тебе стыдно говорить про него?”»
Об изнасиловании в детстве из родственников Павла знала только жена — с ней он поделился пережитым через пять-шесть лет отношений. Ситников вспоминает, что супруга удивилась и посочувствовала ему — и даже сказала, что хотела бы посадить или избить насильника. Мать и отчим Павла живы. Своего насильника он больше никогда не видел. На сеансах у психотерапевта воспоминания о произошедшем сложились для Ситникова в цельную картину. Тогда он решился рассказать об этом вслух — потому что «это где-то внутри горит».
С момента насилия к тому времени прошло почти 25 лет.
Низводящее насилие
По мнению психотерапевта фонда «Тебе поверят» Александры Олейник, люди решаются рассказать о насилии далеко не сразу не только из-за стыда, но и потому, что ребенку зачастую трудно осознать случившееся: «У него просто не хватает слов, и это влияет на мышление. Даже повзрослев, многие продолжают считать, что это было по взаимному согласию, или вообще не помнить о травме. Да и после осознания многие молчат еще долгие годы. Потому что есть стереотипы и риск, что тебя осудят, не поверят и ты подвергнешься буллингу».
После публикации видео некоторые родственники связались с Павлом. К удивлению Ситникова, никто его не обвинял, все сочувствовали. Один из дядей спросил, знает ли он насильника, и ужаснулся, узнав, что пересекался с ним в тот день. Мать тоже связалась с ним и рассказала свою историю о насилии. Павел упоминает, что эта история показалась ему настолько фантастической, что он заподозрил, что она выдумана. На момент публикации он не работал, но, рассказывает Ситников, некоторые бывшие коллеги, узнав о случившемся, были в шоке.
Ситников ожидал, что видео «минимально среди знакомых пройдет, и все». Но ролик набрал 1,3 миллиона просмотров, под ним оставили свыше трех тысяч комментариев. Павла поразило, что многие были от других людей, переживших в детстве сексуализированное насилие. Большинство комментаторов поддерживали Ситникова. Но были и оскорбительные гомофобные фразы — в основном написанные мужчинами, как вспоминает автор: «Ты стал голубым», «Сколько тебе палок кинули?»
Александра Олейник объясняет подобную реакцию тем, что в патриархальном обществе «люди первого сорта — это успешные мужчины, которые доминируют над всеми. А на нижних этажах иерархии — женщины и те, кто на них похож». Пережитое насилие в этой системе «низводит» мужчину до состояния, когда он ощущает себя «как баба»: «Тебя учат всю жизнь карабкаться вверх по этой пирамиде. И вот одно событие тебя сбрасывает вниз, ближе к женщинам».
Исследование 2020 года, проведенное в США на фоне #MeToo, показало: мужчины чаще воспринимают это движение как угрозу и реагируют на признания скептически. Их негативное отношение к движению связано с обвинением жертвы и минимизацией пережитого вреда. По мнению специалистов, такие установки не всегда переходят в открытые действия, но формируют среду, где обвинение жертв и стигматизация становятся нормой.
Павел не жалеет о своем решении рассказать публично. Единственное, о чем он сожалеет, — о перерыве, который он сделал в блоге, и что теперь получается реже говорить на эту тему. Павел добавляет, что парадоксальным образом стало легче: многие знакомые поняли, через что он прошел, и изменили свое отношение к нему. Помогло и осознание того, что он не один: люди в комментариях делились своими историями.
В полицию Ситников не обращался: доказать факт насилия через четверть века невозможно, да и нет желания мстить.
«Ты же мужчина, почему тебя это беспокоит?»
Батыр, 23-летний преподаватель музыки из Астаны, тоже выбрал Instagram, чтобы рассказать о том, как столкнулся в детстве с сексуализированным насилием. Он вырос в бедной семье алкозависимых в пригороде столицы Казахстана. Отец избивал мать. Родители то расходились, то снова жили вместе. По рассказам Батыра, у соседа-ровесника был старший брат 15-16 лет. Однажды, когда семилетние мальчики играли в заброшенной постройке, брат зашел, усадил их в круг, снял штаны и со словами «Сосите, это ж как чупа-чупс» заставил детей, включая собственного младшего брата, совершить оральный контакт.
Осознание насилия пришло к Батыру в 11 лет, воспоминания возвращались вспышками. С 12 лет начались ночные кошмары. Подросток ненавидел себя, ему было, говорит он, «противно находиться в собственной коже». В 16 лет он впервые рассказал об инциденте подругам, в 17 — матери. Та отреагировала истерикой, кричала, что убьет насильника. Тогда же Батыр впервые обратился к психологу и психиатру по поводу депрессии, но столкнулся с обесцениванием: «Ты же мужчина, почему тебя это беспокоит?»
Учеба в школе Батыру давалась тяжело, но музыкальный колледж он окончил с отличием. А сразу после выпуска попал в психиатрическое отделение больницы с депрессией. Сексуальные отношения он начал в 20 лет, и за следующие три года у него было более 60 половых партнеров. Батыр рассказывает, что в этих связях он искал тепло и принятие: «Понимание секса у меня расплывается, и нет здорового отношения к своему телу, себе и сексу». Длительных отношений у него не было, и он не видит в этом трагедии. Детей он не хочет: «Не хочу приводить в этот жестокий мир еще одно живое существо».
«Насилие в детстве действительно оставляет шрамы, — констатирует врач-психиатр Маргарита Морозова. — Оно тормозит эмоциональное развитие, мешает формированию адекватных реакций и эмпатии, вызывает сексуальные нарушения». По словам психотерапевта Александры Олейник, при постоянном жестоком обращении с детьми часто происходит поливиктимизация: насильственное нарушение личных границ делает ребенка более уязвимым для других видов насилия.
Батыр до сих пор не съехал от родителей: «Финансовое положение не позволяет, и психологически сепарироваться трудно». Отношения с матерью он описывает через «треугольник Карпмана» (жертва, преследователь и спасатель). Он вообще часто использует в речи психологические термины. По мнению Александры Олейник, это способ защиты: «Людям проще опереться на какие-то концепции, чтобы говорить о тяжелом опыте. Это позволяет дистанцироваться, поберечь себя». Она также объясняет, что нездоровые отношения с родителями только усложняют сепарацию: «Чем более травмирующими они были, тем труднее отделиться». Последние три года Батыр борется с клинической депрессией, тревожным расстройством и пограничным расстройством личности.
В ролике Батыра факт насилия упоминается без подробностей, значительно детальнее описывается его сложная финансовая ситуация и способы помочь ему деньгами — как и во многих других его постах последнего времени. У видео девять тысяч просмотров и более 900 комментариев, в основном поддерживающих. По словам Батыра, он даже немного расстроен отсутствием хейта. Он считает, что этому видео следовало бы «залететь именно к хейтерам», потому что их нужно просвещать. Батыр сообщил, что за два-три месяца ему перечислили около миллиона тенге, это примерно 170 тысяч рублей.
«Я не считаю себя жертвой»
Пользователь с ником Вадимка опубликовал в тиктоке серию постов о том, как его изнасиловали в 14 лет. Первый из них набрал 3,6 миллиона просмотров.
В своих постах Вадимка рассказывает, что однажды по пути в школу его схватили двое незнакомцев; после полутора часов насилия он оделся, собрал портфель и пошел в школу, где получил выговор за опоздание. Родителям подросток не сообщил: «Я знал, что либо не поверят, либо осудят». В 18 лет Вадимка случайно встретил одного из насильников в торговом центре. Тот был с семьей. У юноши случилась паническая атака. В полицию он не пошел: «Всякое бывает. Может, человек оступился. У него жена, двое детей. Я прекрасно знаю его имя, фамилию, сколько ему лет, где он работает — все сведения у меня есть, но не хочу ему портить жизнь». И добавляет, что «не считает себя жертвой как таковой»: «Доля того, что я виноват в этом, тоже есть, и нехилая».
Связаться с Вадимкой для интервью не удалось.
Александра Олейник объясняет природу такого самообвинения: «Люди берут на себя ответственность за пережитое насилие, потому что это защищает их от чувства беспомощности, ощущения, что они ничего не могли с этим сделать. Это чувство — одно из самых тяжелых в комплексе травмы».
Когда агрессор — женщина
В комментариях под постом Павла Ситникова пользователь по имени Дмитрий сообщил, что, когда ему было восемь лет, после ночи страшилок в лагере он не мог уснуть и пошел к вожатой. Женщина 30–40 лет вызвалась полежать с ним. Она стала домогаться мальчика, а тот «боялся сделать лишнее движение: если я что-то скажу, она уйдет, и я опять останусь один в страхе». Дмитрий ощущал себя «использованной вещью», тер себя мочалкой, пытаясь смыть грязь. Винил себя, ведь «сам ее позвал», и рассказать о случившемся решился, лишь когда ему исполнилось шестнадцать. Дмитрий тоже не откликнулся на запрос об интервью.
В странах Запада среди зарегистрированных полицией обращений по поводу преступлений сексуального характера доля тех, где преступник — женщина, составляет 2,2%. Но виктимизационные опросы показывают, что женщины совершают около 12% таких преступлений. По России актуальной статистики нет. В уголовном праве (статья 131 УК РФ) жертвой изнасилования может быть только женщина. Аналогичные преступления в отношении мужчин относятся к статье 132 УК РФ — насильственные действия сексуального характера.
Александра Олейник утверждает, что в ее практике от мужчин было не более 5% обращений, — она считает, это говорит о том, что риск осуждения в отношении таких пострадавших выше.
Иногда публичные признания мужчин в изнасиловании женщинами в соцсетях выглядят как кликбейт с целью поднять просмотры и увеличить количество подписчиков. Так, один пользователь опубликовал в тиктоке видео, где в слезах рассказывает, что его изнасиловала женщина, с которой он познакомился в интернете. Подробности он обещает сообщить тем, кто подпишется на его телеграм-канал.
Кто подвергается насилию и кто о нем молчит
По оценке ЮНИСЕФ, каждый 11-й мужчина пережил до 18 лет изнасилование или сексуализированное посягательство. Исследования, проведенные в США, дают еще более высокие показатели — от 14 до 18%. В России, по данным Следственного комитета, с 2008 по 2022 год жертвами сексуализированного насилия ежегодно становятся от 13,5 до 14,2 тысячи человек. Доля мужчин среди них — около 10%, в основном это несовершеннолетние мальчики.
Мужчины обычно ждут дольше, чем женщины, прежде чем рассказать о такой травме, — по зарубежным данным, в среднем 21 год, по внутренней статистике фонда «Тебе поверят» — 18–20 лет. Один человек обратился в фонд только в 62 года, пережив насилие в 13 лет. Для пострадавших мужчин выше риск наркотической зависимости и вспышек гнева. Сразу несколько исследований показывают: пережитое в детстве сексуализированное насилие серьезно повышает риск психических расстройств. Депрессия, тревожность, зависимости, с которыми живут герои этого текста, — типичные отдаленные последствия такой травмы.
Уязвимость распределена неравномерно. Дети из неблагополучных семей чаще подвергаются насилию — прежде всего потому, что хуже защищены. Но и выходцы из проблемных семей о своих травмах молчат: где нет поддержки взрослых, нет и человека, которому можно рассказать. Люди с гомо- и бисексуальной ориентацией чаще гетеросексуалов сообщают о пережитом в детстве насилии, поскольку чаще с ним сталкиваются: дети, которые кажутся окружающим «не такими», становятся более легкой мишенью. Играет роль и то, что многие из них уже проделывали схожий путь признания: рассказ о травме требует того же преодоления стыда, что и каминг-аут.
По наблюдениям психологов фонда «Тебе поверят», мужчины стали чаще обращаться за помощью и говорить о травме открыто: если в 2019 году от них поступило около трех заявок, то к 2026-му регистрируется до 35 обращений за год. Основной рост пришелся на последние три года. Психотерапевт фонда Александра Олейник считает, что мужчины стали чаще рассказывать о насилии благодаря росту количества помогающих организаций и движению #MeToo: «Сначала женщины больше про это говорили, но потихоньку и мужчины тоже. Это работает как снежный ком. Мы больше это обсуждаем — те, кто говорит, получают больше отклика. Другие пострадавшие их слышат, узнают себя и тоже начинают об этом рассказывать».
Публичное признание не панацея. Врач-психиатр Маргарита Морозова видит в нем в том числе и риски: «Публичность — вариант защиты от болезненного стыдного переживания, но в то же время может сформироваться патологическое убеждение, что “язва” может стать трамплином [для решения проблем]». По ее словам, такая защита не заменяет проработку травмы — люди с устойчивой психикой чаще перерабатывают этот опыт непублично, в терапии или близком кругу. Морозова напоминает и о свойствах травматической памяти: рассказ о событиях многолетней давности может содержать сильные искажения и конфабуляции — ложные воспоминания, заполняющие пробелы в памяти. Насилие, скорее всего, было, но отделить правду от бессознательного вымысла не способен и сам рассказчик. Впрочем, для психотерапевта точность воспоминаний значения не имеет — он работает с тем опытом, который пострадавший несет в себе.
Последствия публичных заявлений о насилии чаще оцениваются пострадавшими как позитивные. Но исследования показывают: негативные реакции окружающих, в особенности близких людей, разрушительно влияют на психику. Поддержка же, напротив, не дает значимого защитного эффекта.
Публичные истории мужчин снимают табу с темы, о которой десятилетиями молчали. Но большинство пострадавших продолжают молчать и сегодня, и порой лишь тяжелые последствия детской травмы вынуждают их заговорить.