Имена, фамилии и позывные героев изменены в целях их безопасности и по их просьбе. Орфография и пунктуация в сообщениях из чатов сохранены.
«Эти флешбеки слишком часто уже, крыша поедет скоро. За сегодня уже четвертый раз ловлю тревожность. Я много слишком видел. Видел, как по веткам разбрасывает и вытаскивал без ног. Мы ногу ложили товарищу в руки, он орет, боится, больно, страшно, а че делать? Вытаскивать надо, я и на себе таскал не одного, и меня таскали. Ранение… Забыть хочу все, да не могу. Картини эти… преследуют».
Двое детей, 23 года, позывной Ртуть. Он приехал в отпуск с фронта. У него посттравматическое стрессовое расстройство. Он прямо говорит, что пишет в интернете об этом, только «чтобы успокоиться». Его мучают тревожность, кошмары и панические атаки.
И ему снится все, что он пережил.
«Кишки, мясо, товарищ мой и в него прямо ракета залетает, разрывается, я валяюсь без ноги, ору и отползаю, вижу, как в меня еще одна ракета летит, просыпаюсь, засыпаю и снова это. ПТСР самое ху…е, что можно получить. Вылечить эти события никак нельзя, и каждый день с ожиданиями и с мыслями, не будет ли сегодня тот сон, тот кошмар. И никакие молитвы не исповедуют из тебя те кошмары».
Врач прописал ему мягкий транквилизатор с не особенно доказанным действием. Знакомые советовали лечиться травами. Он планирует поехать к психологу, но «только к частнику»: «К этим бесплатным, в эту комиссию я не пойду, они в “дурку” закроют…»
Смена химии мозга
Большинство вернувшихся военных, с которыми я разговаривала, отказываются описывать свои симптомы психологической травмы, хотя признают их наличие. Вместо этого некоторые присылают видео и фотографии с обугленными трупами, оторванными конечностями, с окопами, которые заполняют окоченевшие тела.
«Вы, мирняк, нас никогда не поймете, — пишет мне один участник боевых действий, приславший такое видео. — Вот для меня это норма теперь. Мне нечего тебе сказать. Ты в одной реальности, а я в другой. И я в твою больше никогда не смогу попасть».
С этой новой реальностью сталкиваются родственники военных. Они часто пишут в чаты психологической поддержки об агрессии. «Мы с дочкой ждали нашего папу почти год, — рассказывает одна из них. — Он наш герой. И вот наконец-то 28 декабря он приехал домой, но это совсем другой человек. Как будто с ним оттуда пришло что-то еще. Резкие вспышки агрессии, постоянное напряжение, а вчера на кухне шли новости, он молча зашел и просто кинул стакан в телевизор. Сказал, что там все вранье и если при нем еще раз включим телевизор, то так же будет и с телевизором в зале. Мне стыдно это писать, но мы с дочкой боимся его. Никогда не думала, что буду ждать его отъезда больше, чем приезда».
«Вспышки агрессии и гнева — частое проявление военной психотравмы. Это связано с нейрофизиологическими изменениями, — объясняет Элеонора Айматова, клинический психолог в государственной психиатрической больнице. — Это реакция психики на долгое нахождение в ситуации угрозы жизни. Мобилизуется вся нервная система. Выделяются гормоны: кортизол, адреналин. Человек постоянно в ожидании угрозы и готов ее отразить. Это меняет химию мозга. Человек меняется на нейробиологическом уровне. Нейронные сети уже образовались, и они работают на автомате. Тело вернулось с войны, а психика нет».
Как рассказывает психолог, у вернувшихся военных может быть гиперактивирован центр обработки угрозы в мозге — амигдала. При ПТСР она реагирует на нейтральные стимулы так, будто это реальная угроза. Кроме того, ослабляется контроль префронтальной коры. Тело готово к драке или бегству в любой момент, и достаточно небольшого триггера, чтобы эта готовность реализовалась во вспышке гнева или агрессии.
«Поэтому их реакция неадекватна раздражителю, — объясняет Элеонора Айматова. — Раздражитель-то маленький — например, ребенок кричит, а реакция слишком большая. Конечно, все это не оправдывает агрессивное поведение, но объясняет, почему исправить это может грамотный психолог или психотерапевт».
Военный психолог, полковник в отставке, ветеран чеченских войн Алексей Захаров добавляет, что ПТСР может проявляться не агрессией, а апатией, замкнутостью, десоциализацией, потерей способности чувствовать. «Крайняя степень — это суицидальное состояние. Человек тихо распадается», — говорит он.
Подобные ощущения есть у вернувшегося с войны Антона. Он получил работу, связанную с оформлением выплат для родственников без вести пропавших и погибших военнослужащих. А еще — похоронил своего брата, и в боевых действиях погибло много его близких друзей.
«Ежедневно я сталкиваюсь с огромным количеством чужой горечи, — пишет он. — Сейчас я чувствую, что моя психика полностью выгорела. У меня проявились следующие симптомы, которые меня пугают: полностью исчезли какие-либо чувства к жене и троим детям. На смерть брата я тоже не смог эмоционально отреагировать — внутри полная пустота и холод».
Антон рассказывает, что в течение дня от случайных триггеров — определенных песен, слов, даже просто музыки — включаются тяжелые, реалистичные флешбэки, связанные с погибшими товарищами. У него развился «синдром выжившего»: «Мне невыносимо тяжело и стыдно общаться с родственниками погибших друзей. Из-за того, что я остался жив, а они нет».
ПТСР проявляется не только психически, но и соматически. Диабет, поражение желудочно-кишечного тракта, сердечно-сосудистые заболевания.
«И вот когда все это начинает болеть, человек уже обращается за помощью, — говорит Захаров. — А вначале он лечиться не хочет, потому что у него ничего не болит, кроме души. Но он должен знать, что в конце концов это приведет к тому, что у него начинает болеть все остальное».
Синдром слежки за небом
Военные возвращаются с фронта не только с ПТСР. У них может быть острое стрессовое расстройство, депрессия, тревожные расстройства, которые сопровождаются паническими атаками. Эти состояния часто накладываются друг на друга, оставляя своеобразный отпечаток войны.
«У нас очень часто путают понятие посттравматического стрессового расстройства с понятием боевой психической травмы, — объясняет Захаров. — Боевая психическая травма затрагивает всех, кто оказывается в ситуации боевых действий, — и военных, и гражданских».
Как рассказывает эксперт, эту травму все проживают по-разному. Это зависит от масштаба кошмара, в котором оказался человек: видел ли он смерть, был ли ранен, потерял ли близких. Иногда боевая психическая травма перерождается в ПТСР. Захаров несколько раз повторяет, что у хорошо обученных и тренированных военных риск развития стрессового расстройства меньше.
ПТСР не всегда появляется сразу. Это может произойти через полгода, год после травмирующего события. И, как объясняет Захаров, чаще у военных с тяжелыми проникающими ранениями или ампутациями. Но отдельное испытание новых военных реалий для психики абсолютно любого участника боевых действий — это дроны. Они погружают психику в особый, нескончаемый стресс.
«Ребята, принимавшие участие в боевых действиях в Афганистане, в Чечне, рассказывали, что даже на передовой были моменты, когда можно расслабиться, — говорит Егор Савватеев, психолог и руководитель благотворительной организации “Есть Возможность!”, руководитель программы реабилитации для военных “Путь домой”. — Например, ночью выставили часовых, остальные спят. И хотя бы в это время психика отдыхает. Сейчас даже далеко от передовой в безопасности себя почувствовать невозможно. Поэтому у вернувшихся с фронта появляется навязчивая потребность “следить за небом”».
ПТСР — это всегда комплекс конкретных симптомов. Они могут быть разной интенсивности. В первую очередь это яркие внезапные флешбэки. Человек может себя ощущать в двух параллельных реальностях одновременно. Например, он идет по улице, вдруг слышит какой-то звук, который становится триггером, — и вот он уже видит перед собой конкретный военный эпизод. И находится сразу и там, и здесь.
Клинический психолог Анна Горячева, работающая с военными последние три года, говорит, что при тяжелом варианте ПТСР флешбэк может полностью заменять собой реальность. «Это не просто воспоминания, человека как будто выкидывает обратно в тяжелый травмирующий эпизод — и он снова живет в нем», — объясняет она.
Второе, с чем сталкиваются люди с ПТСР, — бессонница. Человек или не спит совсем, или просыпается от кошмаров, кричит по ночам.
«Я максимум не спал пять дней! — рассказывает военный с позывным Ртуть. — Не могу спать вообще. Может, на минут пятнадцать — тридцать вырубаюсь только. Потому что только глаза закроешь — а там этот кошмар».
Проявлений у стрессового расстройства очень много, говорят эксперты. Это чисто физические реакции — от внезапных движений конечностей до повышенной потливости. И конечно, проявления ментальные — человек как будто не слышит того, кто к нему обращается, и постоянно погружен в себя и свои мысли. Или наоборот: кричит самые простые просьбы или разговаривает на повышенных тонах. Лечить ПТСР долго, сложно и возможно только совместно силами психиатра и психолога.
«Ключевое ядро травмы — это утрата боевых товарищей, — говорит военный психолог Алексей Захаров. — Смешиваются чувство вины выжившего, горе и разрыв привязанности. Ты с ним в одном окопе был, он самым сокровенным с тобой делился — и тут его нет… Многих нет. Даже проживание потери — это не менее года. Лечение ПТСР может занять и больше. У меня лично на это ушло около 10 лет».
Захаров рассказывает, что со временем его симптомы перестали быть навязчивыми и системными. Но если он перегружается — все возвращается.
«С войны окончательно вернуться невозможно, — говорит Захаров. — Потому что это нельзя забыть. Того человека, который уходил на войну, больше нет. Вернулся другой. Но с этим можно научиться жить. Найти смысл. Меня вытащили дети… Я занимался 15 лет спортом с детьми в кадетском корпусе».
Как маленький ребенок
Муж Арины Станислав вернулся домой из зоны боевых действий в декабре 2025 года с категорией Д в связи с психиатрическим диагнозом. Тяжелые психиатрические эпизоды у него были с 2022 года, ему даже поставили диагноз «тяжелый депрессивный эпизод с суицидальными тенденциями». Но Станислава не лечили, а домой отпустили только после огласки в СМИ.
Несколько месяцев он провел в психиатрической больнице в Белгороде, потом наблюдался амбулаторно по месту жительства в Красноярске и лежал в дневном стационаре психиатрической больницы. Диагноз теперь был новый и более тяжелый — органический галлюциноз в связи с травмой головного мозга и ПТСР. А вот новое лечение получить не удалось: в военном госпитале психиатр сказал Арине, что нужно подбирать другие, более сильные препараты. Сделать это могут только в государственном психдиспансере — но там говорят ложиться в психиатрическую больницу.
«В психиатрическую больницу он отказывается снова ложиться, — рассказывает Арина, — потому что после месяцев там он боится медиков и не может находиться среди большого количества людей. Его очень тяжело отвести даже в поликлинику, потому что он боится, что его опять положат в больницу».
Станислав все еще не может получить инвалидность по своему диагнозу.
«Я его с огромным трудом уговорила на дневной стационар, чтобы он прошел врачебную комиссию и получил инвалидность. Но на этой врачебной комиссии сказали, что в дневном стационаре он отказался пройти патопсихологическое обследование. Это неправда. Это было при мне, и он не отказывался. Он просил кратковременный отдых, потому что у него очень сильно заболела голова во время этого обследования. А они записали это просто как отказ…»
Арина говорит, что ее муж теперь как маленький ребенок. Его нужно кормить, напоминать, что пора помыться. Он не бреется сам, все время лежит или сидит, смотрит в окно. Играет в простые игры на телефоне или читает фантастику. Арина выводит его гулять.
«Забывает очень много. В дневной стационар я его каждый день сопровождала. Один раз не могла с ним поехать, на такси отправила и на телефон установила ему приложение, чтобы отслеживать, где он находится. Он потерялся, хотя город для него знаком, и потерял свою сменную обувь».
У Арины и Станислава маленькая дочь. Мужчина как будто ее не замечает. Он не хочет ни с кем общаться, все люди стали для него врагами, он никому не верит. Родственники оборвали с ним контакты. Фонд «Защитники отечества» предлагал психологическую помощь, но он отказался.
«Даже если бы я его насильно повела к психологу, он бы там просто молчал», — расстраивается Арина. Единственное, что предложили Станиславу, — встать в очередь, чтобы поехать в санаторий. Очередь занимает примерно год.
Что будет, если не лечить ПТСР? Острые симптомы могут перейти в постоянную форму, отвечает военный психолог Алексей Захаров. Мозг и нервная система застрянут в режиме постоянной угрозы. Депрессия, зависимость от алкоголя и психоактивных веществ, соматические заболевания. Разрушаются отношения с семьей, с детьми, человек теряет работу, попадает в социальную изоляцию. Апатия или агрессия по отношению к себе или окружающим.
«Ничего хорошего, в общем», — резюмирует Захаров.
С приставкой «псих-»
Психологической помощью военным масштабно занимается государственный фонд «Защитники отечества» и общественная организация «Комитет семей воинов отечества» — впрочем, эта организация регулярно получает на свою работу государственные гранты. Также существуют многочисленные волонтерские психологические проекты.
У фонда «Защитники отечества» 89 филиалов, где работают 400 психологов. Как правило, это клинические психологи с опытом работы в государственных больницах. В системе Минздрава работает 1625 консультационных кабинетов, 494 кабинета психологической помощи, 605 — психотерапевтической. За помощью туда, по данным Минздрава, обратились 80 тысяч участников боевых действий и членов их семей, но при этом «Народный фронт» отчитался, что 83% военных не прибегают к психологической поддержке. Психологи, с которыми я говорила, подтверждают, что ветераны не горят желанием обращаться за терапией.
1 июня этого года Российское общество психиатров выпустило новые клинические рекомендации по терапии посттравматического стрессового расстройства. Сейчас они находятся на утверждении в Минздраве. Врачи рекомендуют обязательную психотерапию всем с этим диагнозом, количество оплачиваемых государством сеансов выросло с 10 до 14. Из стандартов убрали старые советские нейролептики. Вместо них появились современные антипсихотики. Психиатры пишут о необходимости ротации военных раз в шесть месяцев. При интенсивных боях — раз в две недели. С ротациями такой частоты в условиях активных боевых действий могут быть проблемы.
Элеонора Айматова — клинический психолог в государственной психиатрической больнице. Год она оказывала помощь онлайн тем, кто обращался в чат психологической поддержки «Комитета семей воинов отечества». Еще два года работала психологом в фонде «Защитники отечества». Сейчас она периодически работает с военными в дневном стационаре больницы.
Она вспоминает случай, когда к ней обратилась девушка: муж позвонил ей из леса, сказал, что ползет без ног, и вскоре связь оборвалась. Психолог около часа оставалась с женщиной на связи, помогая ей справиться с тревогой и не винить себя в том, что она не смогла помочь. Что стало с военным, Айматова не знает, девушка больше ей не звонила.
Элеонора рассказывает, что к ней часто обращались с раздражительностью, импульсивностью, нарушением сна, конфликтами в семье. Но многие считают свое состояние нормальным и приходят, когда уже проблема серьезно мешает жить.
«Срывается на жену и детей, пьет, чтобы расслабиться или уснуть, — рассказывает психолог. — Под угрозой семья, работа. Не приходят они долго потому, что в нашем обществе все-таки есть определенная стигма специалистов с приставкой “псих-”. Психологи, психиатры. Они все терпят. Ну подумаешь, не уснул — а через месяц сон совсем пропадает, панические атаки во сне. Мозг живет еще на войне».
Иногда военных приводили на консультации жены и матери. Элеонора вспоминает случай, когда мать заставила сына прийти. Он был раздражен из-за этого и не хотел говорить с психологом, но ей удалось его разговорить. Однако больше он не пришел. Некоторые после двух-трех сессий чувствовали небольшое облегчение и бросали лечение. Максимум человек оставался в терапии три месяца.
Длительность лечения зависит от того, острое это ПТСР или комплексное, есть ли сопутствующее тревожное, депрессивное расстройство, суицидальные мысли, нужна ли медикаментозная поддержка.
Отделения фонда «Защитники отечества» есть в крупных городах. Доехать туда к психологу могут далеко не все.
«Отделения фонда не в каждом районе, — говорит Элеонора. — Даже по Москве они не всем удобны в плане логистики. Некоторые добраться не могут: у кого-то нет ноги, у кого-то — двух ног, у кого-то нет поддержки, чтобы помочь приехать. В таком случае мы оказывали онлайн-консультации».
Тем, кто не может добраться до отделения фонда «Защитники отечества», рекомендуют сходить в кабинет психологической помощи в ближайшую поликлинику. Там военным помощь должны оказывать бесплатно. В поликлиники они идут неохотно. Только один военный сказал мне, что обращался за помощью в поликлинику. Там ему помогли, но подробности рассказывать он отказался.
«Как это? Бабушки там в очереди сидят, и я с ними, такой весь в орденах? — комментирует участник боевых действий. — Что может вообще понять психолог, который там не был?»
Некоторые благотворительные и ветеранские организации создают группы взаимопомощи — в них психологическую поддержку военные оказывают друг другу сами по отработанной схеме. В такие группы военные идут с большим энтузиазмом.
Разорванный процесс
Анкетное тестирование на психотравму военные проходят в госпиталях, где находятся после ранений. Некоторые медики, впрочем, говорят, что тестирование носит формальный характер, а те, кто эти тесты проходит, саботируют их, потому что боятся «попасть в психушку».
В московских военных госпиталях есть два вида психологов: медицинский психолог, который занимается диагностикой, и социальный, его поле — личные эмоциональные проблемы. Они ведут работу с человеком по запросу лечащего врача. Но часто те, кто должен получать эту помощь, никакого психолога и не желают.
«Если вы зайдете поработать как психолог в военный госпиталь и спросите у военных, нужна ли кому-то психологическая помощь, вам, безусловно, все скажут, что нет, все в порядке», — говорит клинический психолог Валентин Зилов. Он советует представляться не «я психолог, давайте поговорим», а «я сотрудник госпиталя, расскажите про ваш опыт».
«И выясняется, что военные с большим удовольствием могут часами рассказывать про то, что с ними было, что они видели и даже что они чувствовали, что они думали. И вот в этой работе уже психолог может себя проявить. Групповой формат работы для этой проблематики очень хороший: мужчин как-то проще в группу собрать. Главное — не говорить им, что это группа психологической помощи».
В московских военных госпиталях есть штат военных психологов. Но в регионах совсем другая ситуация.
«Чем менее развит регион, тем под большим давлением с точки зрения мобилизации и мобилизационного ресурса он находится, — замечает Зилов. — Здесь получается парадоксальная история: самые большие мощности по психологической поддержке собраны в Москве, но наиболее востребованы эти мощности в удаленных от столицы регионах».
Впрочем, шанс получить психологическую помощь есть даже в регионах, говорит Валентин Зилов, — например, в военных госпиталях. Но это разорванный процесс. Человек с тяжелым ранением может годы находиться на лечении и при этом перемещаться между разными учреждениями. В одной больнице — операция, в другой — реабилитация, потом дом отдыха, другая больница… Опыт работы с психологом может быть практически в каждом из этих учреждений, но это будут разные люди.
«При тяжелом комплексном ПТСР необходимо 200 часов личных консультаций, — считает психолог Зилов. — Очень маленький процент сможет дойти до конца. Не только потому, что государство бесплатно столько часов не даст. Это люди, которые прошли войну, они находятся в определенном социально-экономическом статусе, в рамках определенного гендерного стереотипа “Я мужик, мне помощь не нужна”. И сейчас мы работаем только с ранеными… По-настоящему длительная, тяжелая работа начнется, когда они все вернутся, когда кончится война».
«Это крышеснос»
Вернувшиеся военные, которые не хотят идти к психологу, находят свой метод «лечения».
Егор Савватеев вспоминает, как к нему на консультации приходил мужчина в алкогольном опьянении. Он прошел Чечню, Сирию и участвовал в боевых действиях последних лет.
«Он то плачет, то смеется. И я из-за этого никак не могу ему помочь, хотя он сам ищет этой психологической помощи. Я прошу его не пить хотя бы три дня. А он не может. Это тупик».
Савватеев считает, что он понимает, почему так происходит: «Он говорит: “Только закрываю глаза — и я вижу всех тех, кому я сам закрывал глаза, своими руками. Они стоят передо мной строем. И пока я не выпью бутылку водки, я не могу вырубиться. Они все здесь, они все рядом”. И он чувствует бесконечную вину за то, что он жив, а они нет…»
«Алкоголь и ПТСР — это крышеснос», «Пить нельзя. Демоном становишься», — кратко высказываются на эту тему сами военные.
«Мы сталкиваемся с потреблением психоактивных веществ, — подтверждает психолог Валентин Зилов. — Алкоголь в первую очередь, и наркотики тоже присутствуют. Ну и на фоне алкоголизации агрессивность, поножовщина, драки. У них и так “лобный синдром”: снижены самоорганизующие функции, они готовы в любой момент сорваться. Алкоголь это усугубляет».
По словам психолога Анны Горячевой, психоактивные вещества дают краткосрочное облегчение, но долгосрочное ухудшение. Когда действие вещества заканчивается, тревога и гипербдительность часто возвращаются даже сильнее, чем были. Алкогольная зависимость мешает эффективно работать с травмой в психотерапии, а нелеченое ПТСР мешает удерживать трезвость.
Не только военные
Психологическая помощь нужна не только военным, но и всем членам их семей. По данным волонтеров проекта «Психбат», у родственников — тяжелая комплексная травматизация, которая требует специалистов с высокой квалификацией. Это острое горе и разрушение картины будущего, апатия, отказ от еды, сна, панические атаки и навязчивые мысли, острое чувство вины.
«Я не могу смириться с тем, что я похоронила мужа и сына, — рассказывает в чате психологической поддержки Марина. — У мужа внезапно остановилось сердце. Муж не пил, не курил. Он сильно переживал за сына».
Ее сына, единственного ребенка, мобилизовали. Муж умер в ноябре 2024 года. Сын приезжал на похороны отца. Это был последний раз, когда мать видела его живым. В июне 2025 года сын общался с матерью голосовыми сообщениями. Через три часа он погиб.
«За семь месяцев я потеряла всю свою семью. Теперь у меня самая страшная дорога — к своим дорогим и любимым мужчинам на кладбище. Когда я с ними, мне так не хочется от них уезжать. Я с ума схожу. Время лечит, говорят, а мне все больнее. Как дальше мне существовать? Почему самое дорогое у меня забрали? Почему мой сыночек так мало пожил?»
Непросто получить психологическую помощь детям. Бесплатных детских психологов немного. Поэтому с вопросами о помощи детям мамы очень часто обращаются в чаты психологической поддержки. Муж Елены второй год на контракте. В отпуск приезжал всего один раз, на две недели.
«Сыну семь лет, отца он почти не помнит, но теперь у него начались жуткие проблемы, — просит Елена поддержки в психологическом чате. — В школе стал агрессивным, дерется, уроки срывает. А дома чуть что — замыкается в себе или начинает рыдать навзрыд, спрашивает: “Мама, а папу убили? А почему он не звонит? Он меня разлюбил?” Пришла в соцзащиту, а мне говорят: “У нас один психолог на весь район, запись на три месяца вперед, и вообще, занимайтесь ребенком сами”. Что делать, как спасти психику ребенку, пока отец там?»
Эхо войны
«В условиях военных действий перестают действовать многие правила и нормы, — пишет в своем руководстве “Возвращение” диакон Игорь Куликов. — Даже для людей, отличавшихся до военной службы высокой степенью нормативности и ответственности. Может появиться желание ездить на машине без правил, ударить и даже убить. Появляется навык решать проблемы с позиции силы, с применением оружия».
Человек на фронте привыкает жить в гормональном шторме — постоянно выделяющийся адреналин, кортизол, норадреналин помогают выживать. В мирной жизни ничто не может дать такой гормональный всплеск.
После Афганской и чеченских войн так и не была создана централизованная программа выявления и лечения ПТСР у военных.
По данным на ноябрь 1989 года, 372 тысячи бывших воинов-афганцев имели ту или иную степень алкогольной и наркотической зависимости. Уже в конце 1989 года 3,7 тысячи ветеранов были осуждены за убийства и грабежи.
Через обе чеченские войны (1994–1996, 1999–2009) прошло, по консервативным оценкам, не менее 600 тысяч бойцов Вооруженных сил и внутренних войск.
У 22% военнослужащих отмечалась высокая выраженность признаков ПТСР.
В 2004 году среди прошедших Чечню было зафиксировано более тысячи попыток самоубийства. В 2005 году, по данным Союза ветеранов участников локальных войн, 13 тысяч бывших бойцов состояли на учете в психоневрологических диспансерах. Психическое состояние солдат, воевавших в Чечне, усугубляло то, что они чувствовали: их бросило государство, а общество игнорирует. С января 2008 по март 2015 года в информационной системе «Правосудие» упоминается 1177 бывших военнослужащих — обладателей боевых наград, находившихся под следствием.
И психологи, и военные уверены, что нужна выстроенная система адаптации для тех, кто вернется с войны.
«Нас ждет новый социальный вызов, — считает Егор Савватеев. — Мы должны готовиться уже сегодня, уже сегодня разрабатывать программы адаптации военных, уже сегодня вовлекать людей системно в общественную жизнь, волонтерство, находить работу для них. Давать им смысл гражданской жизни. Чтобы они быстро переключались, чтобы не успели захотеть употреблять алкоголь, чтобы не захотели драться, чтобы этого просто не успело с ними случиться. Сейчас возвращаются только с серьезными ранениями. Но возвращаются каждый день. А наступит момент, когда ну все-таки это закончится, — и они вернутся, их будет много. И мы должны быть к этому готовы все: и мы, и государство, и НКО, и активисты — все».