Когда умирает очень пожилой человек, со стороны кажется — это грустно, но естественно и не страшно. На самом деле очень страшно, если человек вами любим и явно страдает.
Представьте себе: внезапно у вашей бабушки начинаются проблемы с ногами, она слабеет, падает, не может встать, и оказывается, что ее, такую хрупкую и крошечную, не поднять и не перевернуть даже втроем — бабушка кричит от боли. Приезжает скорая и говорит, что ничего не сломано, надо потерпеть. Приходят терапевт и медсестра, очень заботливые и внимательные к бабушке на протяжении долгих лет. Но на этот раз никакие лекарства и уколы не помогают. Встать и даже сесть бабушка уже не может.
Если у человека нет тяжелых заболеваний, для государства он не паллиативный пациент. Срочно получить этот статус и помощь, которую он предполагает (сильные обезболивающие, специальный медицинский уход), невозможно. А помощь ох как нужна.
Вы звоните в паллиативную службу фонда AdVita, и еще будете им звонить, и днем и ночью. Они будут давать вам всю возможную информацию, утешать и выслушивать — остальное, увы, не в их власти. Для начала они присылают контакты патронажных служб, чтобы срочно найти сиделку.
По каждому телефону говорят, что надо заключить договор на длительный срок, иначе получится очень дорого (3000 за два часа в день), да и выходить на разовые вызовы сиделкам неинтересно. Но вы уже понимаете, что никакого длительного срока не будет. Бабушка галлюцинирует, перебирает руками в пустоте, глядя в никуда. Потом приходит в себя, горюет и возмущается, что не может встать.
Диспетчер одной из патронажных служб спрашивает: «Вы же наверняка хотите славянку, правильно?» Сначала вы не понимаете, о чем он вообще говорит. Славянка — это же район рядом с городом Пушкином, а бабушка у вас в центре Петербурга. Диспетчер продолжает: «Можно и Азию взять, они подешевле, но не все по-русски хорошо говорят». Вы заканчиваете разговор, потому что вас тошнит.
Звоните в другое агентство, где сиделкам платят не за национальность, а за опыт и компетентность. К вам приходит Насиба из Узбекистана, у нее медицинское образование и 20-летний опыт работы. Ваша бабушка успела пожить в Узбекистане. Будь у нее побольше времени, они бы с Насибой подружились.
Насиба поднимает, успокаивает бабушку, делает все гигиенические процедуры, перестилает постель, изучает бабушкино измученное тело и предлагает вызвать скорую. Вдруг еще можно помочь?
Врачи дают понять, что ничего уже не поделаешь, советуют просто быть рядом.
Одну ночь и еще один день вы как-то переживаете, а потом начинается и уже не прекращается ужас.
ИИ говорит: это агония, она ненадолго, бабушка ничего не чувствует. Но вы знаете, что чувствует. Бабушка уже сутки дышит так, словно бежит от преследования. Смерть оставляет на ее теле все новые метки.
Ночь проходит, наступает утро, и бабушка что-то говорит, что-то на предсмертно-сновиденческом, а потом на обычном — больно. Сначала это просто слова, потом крик.
Новая скорая его как будто не слышит и с порога предъявляет претензии: «Ну и что вы от нас хотите? И почему вы ее не кормите? Как это не может глотать? Все могут! Надо вливать бульон! А где противопролежневый матрас? Ищите срочно! Поверните ее! Как это не можете? Мы, что ли, должны? Вы прямо настаиваете на уколе? Ну ладно, так и быть, сделаем анальгин».
Вы знаете, что гипотетически от скорой можно требовать другого, более сильного укола, но вы и анальгин-то еле выпросили. Вы знаете, что можно вызвать другую бригаду, но эта — уже третья.
Скорая уезжает, вы остаетесь. Бабушка продолжает кричать, зовет свою дочь, которая рядом, которой уже 80 лет, у которой больное сердце и прошлой ночью был обморок. Бабушка говорит, что не может больше дышать и вообще больше не может.
Вы тоже больше не можете. Через два с половиной часа непрекращающегося крика вы ненадолго уходите в соседнюю комнату и вскоре слышите тишину. Возвращаетесь и успеваете поймать последний вздох.
А потом, опережая врачей, которые должны констатировать смерть, к вам приходит полицейский Валера, который словно вывалился из российского сериала. Он неуместно шутит, не дожидается скорой (хотя должен) и уходит, бросив через плечо: «Скажите им, чтобы завезли бумажку в отдел».
Через минуту появляется скорая — эти врачи были у вас пару дней назад и тоже в чем-то вас упрекают, но уже так, легонько. Никакие бумажки никуда завозить они не собираются, поэтому вы сами бежите в отдел полиции, расположенный в 20 минутах ходьбы от вас. Вдруг без бумажки за бабушкой никто не приедет?
Там очередь, за стеклом — практикант, все ждут дежурного. Вы сидите пять минут, десять, пятнадцать, пялитесь в бумажку, выданную Валерой, и вдруг видите там слова: «Труп в квартире», встаете и громко произносите это вслух. Тут же выясняется, что Валере можно позвонить. Также выясняется, что приносить в отдел бумажку было совершенно необязательно. И спецтранспорт Валера уже вызвал. Правда, не когда был у вас, а вот только что. То есть примерно через два часа после бабушкиной смерти.
Диспетчер спецтранспорта предупреждает, что ждать машину можно еще четыре часа, и пытается навязать вам ритуального агента. Сам агент тоже звонит. Вы сбрасываете. Это правильно: потом вы увидите людей, которые не сбросили, — они не знали, как расплатиться за все, что им навязали.
Спецтранспорт приезжает еще часа через два. Вы помните, как другого дорогого вам человека буквально выволакивали из квартиры в пакете. Это даже не был специальный мешок — он не закрывался, и волосы стелились по полу. Поэтому, когда вам заранее суют бумажку «Претензий не имею», вы спрашиваете в упор — бабушку понесут или поволокут по ступенькам? Огромный мужик, глядя на вас как на букашек, усмехается: «Хотите посмотреть-проверить? Ну пошли!» Вы уже ничего не хотите и ставите подпись. Бабушку выносят на руках.
Всех петербуржцев, умерших дома, теперь везут в один морг — на Екатерининском. Наутро вы вспоминаете, как он выглядит. Четыре года назад вы дважды стояли там в очередях, видели гробы пустые и гробы полные, гробы открытые и гробы закрытые. Вы звоните в ритуальную компанию, чтобы не видеть этого снова.
Уже через полчаса у вас профессиональный ритуальный агент — и вы наконец выдыхаете: она все объясняет и почти все берет на себя. Она сама поедет в морг и раз, и два, и три, получит справку и свидетельство о смерти. Надо будет только вместе сходить в спецслужбу по похоронным делам.
Можно выбрать кладбище, но не место: бесплатные места не выбирают, позволить себе платное вы не можете. Время похорон вы тоже не выбираете.
В конторе очередь, и все в ней — жены, дочери, сестры и братья «участников СВО». Только вы и еще один парень хороните бабушек. Следом приходят еще три родственницы «участников СВО» и требуют, чтобы их пропустили без очереди. Очередь смеется: «А мы, по-вашему, кто?»
Смех прекращается, когда люди узнают, сколько ждать похорон — две недели. Ждать кремации столько же.
Бумажки, чеки, надо получить 5500 за перевозку тела (зачем их требуют, если потом возвращают?). Компьютер в бухгалтерии виснет — заплатить за что-нибудь можно, получить деньги назад — нет. Парень, у которого тоже умерла бабушка, плачет. Вы уже нет.
Наконец вы получаете эти несчастные 5500 и идете жить свою жизнь, но получается не очень. Вы в предпохоронном лимбе.
Надо позвонить на кладбище. Похороны бесплатные, но вот смотрите, как будет выглядеть могила, если не насыпать дополнительного песка, — примерно как песочница на детской площадке. Насыпать — 10 200 (на полгода, потом повторим), лапник — 6000, потом еще парням, которые будут копать, по паре тысяч. Вы готовы отдать что угодно, лишь бы все поскорее закончилось.
Но еще две недели.
Кое-как вы доживаете до похорон. Кладбище кажется бесконечным. За последние годы оно разрослось настолько, что тянется и тянется на километры куда-то в поля. Могилы, могилы, могилы, километры свежих могил. Многие с флагами. Вы месите мокрую глину, вам жутко. Конвейер смерти — катафалк за катафалком, могильщики одновременно выкапывают две могилы вплотную друг к другу.
Вы смотрите, как маленький гробик с вашей бабушкой поглощает глина, и думаете, что все это, от и до, неправильно.
Никто не должен часами кричать от боли.
Обезболивание не должно зависеть от статуса, который невозможно быстро получить.
Скорая не должна обвинять и давать родным умирающего человека невыполнимые указания.
Полиция не должна заставлять людей, только что потерявших близкого, делать свою работу и относить какие-то бумажки в отдел.
Никто не должен часами ждать, пока приедет спецтранспорт, гадая, понесут близкого человека или выволокут из квартиры.
Никто не должен неделями ждать похорон.
Могилы не должны множиться в геометрической прогрессии («А что случилось?»).
* * *
Я написала этот текст, потому что через такое (и даже через худшее) проходят тысячи людей. Если так выглядит смерть в центре Петербурга, как она выглядит за пределами столиц?
Когда мне было 14, моя прабабушка тоже провела в агонии больше суток. Дело было на даче в Новгородской области — скорую не дождешься, больницы нет, морга нет, зато гробы продаются прямо в продуктовом.
Когда мне было 19, родной мне человек в Петербурге едва не выбросился из окна от боли и вскоре умер, мучаясь, в больнице. В крематории на нас ругались за то, что мы попросили прочитать над гробом не стандартный текст, а тот, что написали сами.
И вот мне 41, и я несколько суток подбирала слова, чтобы описать все, через что прошла моя бабушка и мы вместе с ней.
Говорить о таком тяжело, не принято и даже стыдно. Кто-то молчит, потому что не хочет «грузить» окружающих, у кого-то просто нет сил и слов, кто-то хочет все поскорее забыть и убеждает себя, что это нормально.
Но это ненормально. Так нельзя ни с живыми, ни с мертвыми. Так нельзя ни с людьми, ни с животными. И когда-нибудь — надеюсь, скоро — все описанное в этом тексте будет казаться неправдоподобно диким.
Напоследок несколько слов о моей бабушке. Нина Павловна Фрейман прожила ровно сто лет. В блокаду, будучи подростком, она отправляла в эвакуацию эшелоны с детьми, расчищала ленинградские чердаки и крыши, чтобы не было пожаров от зажигательных бомб. Когда ее эвакуировали, работала комбайнером в деревне под Тюменью, разгружала эшелоны с ранеными, голодала. Будучи приемной дочерью врага народа, чудом избежала репрессий. Больше 30 лет была директором школы в Таллине и до последних дней помнила по именам чуть ли не всех коллег и учеников. Создала в своей школе музей космонавтики, куда приезжали Леонов, Гречко и другие космонавты. Вырастила дочь и сына, внука и внучку, успела познакомиться с тремя своими правнуками. Умела находить общий язык абсолютно со всеми. Не смогла найти его только со смертью, потому что до последнего хотела жить.