Здесь был город. С церковью, приходской школой, водокачкой, красивейшим туберкулезным санаторием и крупчатой мельницей купца Горохова, чья мука славилась далеко за пределами Сибири. Все изменилось, когда в соседнем Новосибирске решили строить ГЭС: молодой город рос быстро, во время войны сюда эвакуировали десятки заводов и фабрик, и энергии для них не хватало. Так закончилась история старого Бердска.
Город исчез не сразу. Сначала пришли люди с бумагами. Они обходили каждый двор и скрупулезно записывали: сколько кур, сколько барашков, есть ли корова, лошадь, сортир. Все это фиксировали, чтобы потом выплатить владельцам компенсацию. Документы и описи составили 20 томов.
Потом пришло постановление: Бердск, попавший в зону затопления будущего водохранилища, нужно перенести на новое место — в чистое поле, в восьми километрах от старого города. Из Бердска предстояло переселить почти 12 тысяч человек.
Всего под затопление попало 57 населенных пунктов, 28 из них затопили полностью. Выше уровня воды остались стоявшие на возвышенности несколько домов военного городка и вокзал. А из трех городских кладбищ уцелело всего одно.
Дед Колбасников
«Идем через главный вход, не доходя Ялового поворачиваем в сторону Охрямкиных и берем чуть правее», — беседуют две женщины средних лет. Одна — в высоких ботинках и капюшоне, другая — в брезентовой спецовке и сапогах, в руках у нее чемодан с электропилой и мощный секатор. Вдали, отражая октябрьское солнце, искрится водохранилище — Обское море. Но Дарья с Еленой ныряют за железную калитку и из курортной зоны переносятся в другой мир — мир тех, кто видел город на месте моря.
Идти туда надо аккуратно, чтобы не получить веткой в глаз. Тропинок как таковых нет, только там, где волонтеры смогли их расчистить. Охрямкины и Яловой — это реперные точки, относительно которых можно ориентироваться. Других обозначений Дарья и Елена пока не придумали. Восточная метка — дед Колбасников. Еще до начала оцифровки кладбища Лена изучала архивы бердских газет времен переселения города и запомнила сообщение про выборы 1953 года. Писали, как весело проходит голосование, какие коллективы приезжают с концертами — так что даже дед Колбасников не удержался и пустился в пляс. Теперь он для Лены как добрый приятель.
Лес потихоньку забирает старое бердское кладбище себе: могилы сровнялись с землей, решетки оград прогнулись под стволами деревьев, надписи еле читаемы, кресты утонули в траве. Уже и не отличить, где кончается погост и начинается чаща. Но около входа аккуратно сложены мешки с мусором, в основном с ветками. Мешки копятся, потому что вывезти их самостоятельно бердчанкам не по силам и не по средствам.
Вот уже 50 лет это кладбище официально закрыто, снято с баланса, никакие городские службы за него не отвечают. Оно ничье. И только две женщины, Дарья Новикова и Елена Кандикова, пытаются не дать ему исчезнуть.
Песни для героя
Дарья прокладывает путь к захоронению Пастухова, с которого для нее все началось. Периодически останавливается срезать ветки, не дающие идти. Заметив могилу, сквозь которую проросло довольно внушительное дерево, она надевает строительные очки и начинает пилить ствол на мелкие части, складывая их вдоль тропинки. «Это потому, что у меня огорода и дачи нет», — шутит Дарья. Она явно вошла во вкус и не хочет останавливаться.
На старом бердском кладбище у Дарьи нет ни одной родной могилы. Она родилась в Тверской области, переехала в Бердск совсем малышкой — сюда по распределению попала мамина сестра, а следом за ней перебралась Даша с родителями. На каникулах девочку привозили к бабушкам-дедушкам, и ее любимым занятием было листать три семейных альбома: бархатный бабушкин, кожаный дедушкин и дяди Жени с Афгана, с рисунками на кальке. С них, наверное, и начался интерес к семейной истории.
До 2020 года у нее была в Бердске студия развития эмоционального интеллекта, но в ковид бизнес прогорел, и Дарья стала работать экскурсоводом в Бердском историко-художественном музее, погружаясь в историю города как в захватывающий роман.
Елена Кандикова еще до совместных походов на кладбище видела ее экскурсии в музее. Она говорит, что они всегда самые увлекательные. Дарья — экскурсовод до мозга костей, это заметно сразу.
Весной 2023 года из Алтайского края приехала делегация — почтить память земляка. Совсем юный Герой Советского Союза, прошедший через ключевые битвы Отечественной войны, Дмитрий Пастухов умер в бердском туберкулезном санатории от последствий тяжелых ранений. Сопровождать группу поручили Дарье. Так она впервые оказалась на старом кладбище.
«Конечно, я знала про Пастухова: у нас в городе есть стела и улица его имени, я туда не раз водила экскурсии. Но на кладбище со мной что-то случилось. Я так погрузилась в его судьбу, что просто стала приходить к нему на могилу — убираться, высаживать флоксы, маргаритки, деревянных ангелков повесила по углам ограды, — рассказывает Дарья. — Умом Россию не понять, у нас можно называть улицы в честь героя, а его могила останется в запустении».
Пастухов стал ей как родной. В мае она пришла обновить оградку, снимала наслоения старой краски и пела «Мне кажется порою, что солдаты» и «От героев былых времен не осталось почти имен». Даша хорошо поет. На кладбище своя атмосфера — совсем не та, что за забором, и песни там звучат иначе. Дарья выяснила, что Пастухов и сам любил петь, говорит, что чувствовала, как он «будто наполняется благостью». Пела ему и «День Победы», только сначала рассказывала Диме, что он эту песню не знает, она была написана позже. Да и город вокруг он тоже не узнает, прежним от него осталось только название.
Известные и забытые
После Пастухова все завертелось. Через музей Дарья узнала, что на старом кладбище лежит Иван Терентьевич Яловой — человек, который создал бердскую школу медсестер и был ее первым директором, — и загорелась отыскать его могилу. На поиски ушло два года: родственники врача уже давно покинули город, никто не помнил места захоронения. «Я бродила по кладбищу и мысленно к нему обращалась: “Иван Терентьевич, миленький, где же ты? Найдись, дай знак”», — рассказывает Дарья.
И знак был дан. В музейных архивах нашлась фотография могилы десятилетней давности, и по именам на соседних захоронениях Даша поняла, примерно в каком месте находится то, что она так долго искала. Бежала туда с придыханием, «как будто вот прям сейчас что-то очень важное происходит».
Стало ясно, почему она столько раз проходила мимо: надпись на плите скрывала упавшая на нее сосна. «Понятно, почему он меня все время звал: не хотел лежать придавленный деревом», — считает Дарья. Пилы у нее тогда еще не было, а могилу требовалось спасти. Она обратилась в бердский центр молодежи «100 друзей» — попросила одолжить бензопилу. «А пользоваться умеете?» — спросили ее. «Нет, но научусь». С пилой в помощь Дарье дали несколько мужчин-волонтеров. Когда тяжелая работа была сделана, на помощь с уборкой пришли студенты медколледжа, основателем которого был доктор Иван Яловой. Заодно и соседние захоронения расчистили.
Следующей «подшефной» могилой стал последний приют Даниила Андрейченко — ученого агронома-селекционера, который вывел сорт смородины «Красная Андрейченко», обладающий феноменальной урожайностью и морозостойкостью, практически неубиваемый в суровом сибирском климате. К агроному на субботник Дарья созвала студентов аграрного колледжа. Когда закончили, на плиту вылезла посидеть большая жаба. Даша с ребятами увидели в этом знак — хозяин пришел поблагодарить.
С ощущениями у Дарьи вообще интересно: ворон сел и каркает — знак, листок пролетел — знак. Для нее это не просто совпадения, а разговор с духами места. На кладбище ей не страшно. Живых тут не встретишь, значит, и бояться некого.
Правда, один случай все-таки был. На участке, где располагаются детские могилы, Новикова однажды заметила ярко-розовый чемоданчик — слишком современный для места, где уже полвека запрещено хоронить. Идет дальше, а там еще один чемоданчик, на деревьях развешаны пакеты с молоком, а рядом — тело. Лежит лицом вниз, ноги по пояс в мусорном мешке, на голове — капюшон. «Иду и думаю: надо вызвать полицию. А что им сказать? Что я тут исследования для музея провожу?» — вспоминает Дарья. Пока она размышляла, тело начало поворачиваться в ее сторону. Новикова поскорее ушла. Коллеги в музее, когда узнали, предположили, что это «подклад» — когда кто-то на кладбище оставляет вещи или устраивает ритуал, чтобы «навести порчу» или «передать» болезнь. Чемоданчики стоят там до сих пор.
А Дарья продолжает ухаживать за кладбищем. Одна могила потянула за собой вторую, вторая — третью, третья — соседние. Вместе с именами ей открываются судьбы людей, которые были частью истории Бердска, заметной и не очень. Так постепенно она обрастает собственными связями с городом, в котором у нее нет корней.
«Родня моей родни»
У Елены Кандиковой все иначе — она бердчанка в пятом поколении. Ее предки, немцы Поволжья, переехали в Сибирь в конце XIX века. А сама Лена с детства мечтала быть историком или археологом. Но ее дядя, работавший в новосибирском Академгородке водителем у геологов, настраивал родителей: «Не отдавайте Лену в археологи, они то же, что геологи: поголовно алкоголики». В общем, мечта стала сбываться, только когда у нее выросли дети и появилось больше свободного времени, — она начала заниматься генеалогией, а потом перешла к кладбищенской археологии.
Сначала Лена нашла 201 прямого предка своих дочерей, углубившись в родословную до середины XVIII века. Потом решила изучать не только прямых предков, но и их ближайших родственников. Без этого полная картина жизни рода не получалась. Многие из них оказались похоронены здесь. «Родня моей родни», — называет их Лена. По ее подсчетам, таких на кладбище около 20 человек, и список все растет. Но сейчас для Лены главное не эти двадцать. На старом кладбище должна лежать ее прапрабабушка Анастасия Сафоновна Демина, умершая летом 1954 года.
«Это время, когда старый Бердск еще есть, а новый уже строится, — объясняет Елена. — По моему мнению, ее могли похоронить и на том кладбище, которое попало под затопление, и на этом, где я цифрую. Но было бы странно хоронить родного человека в месте, которое через год-другой уйдет навсегда под воду. У меня появилась надежда, что на старом кладбище моя Анастасия Сафоновна».
Надежда подкреплялась документами. В архиве Лена нашла указ от 1950 года, который запрещал делать захоронения на территории, подлежащей затоплению. И еще один подобный — 1953-го. Старожилы подтверждали в один голос: как только стало известно о переносе города, хоронить стали здесь, в лесу.
Лена сначала думала, что есть какой-то цивилизованный способ найти могилы: схемы, списки, ряды, номера участков. «Наивная», — смеется она. Звонки в архив, муниципальные службы, администрацию каждый раз заканчивались переадресацией. Так она поняла, что никакого учета могил нет. Искать придется самой.
Списалась с Дашей Новиковой во «ВКонтакте» — была подписана на нее и читала ее рассказы про кладбище и открытия. «Она мне сказала, что бояться там некого: энергетика чистая, зелень, лес, птицы, белки. Предложила приехать и погулять. Я приехала. Ну и все, у меня началось».
Первые разы Лена приезжала с мамой: совсем одной было страшно. Скоро выяснилось, что могилу отыскать непросто, приезжать придется много. Тогда она осмелела и стала бывать здесь одна.
«Когда изучаешь метрические книги и уходишь на 200 лет вглубь, твое древо очень сильно разрастается, — говорит Лена. — Приходится возвращаться к ним по второму и третьему разу, потому что открывается большее количество имен и фамилий. Так и с кладбищем: разыскивая только прапрабабушку, можно пройти мимо других своих родственников — тех, о ком не знаешь, что они родные».
А потом Лена подумала: «Ну найду только своих — и что? А там же [на кладбище лежат] еще люди из семей, основавших город, те, кто воевал, переселенцы столыпинской реформы. Я любила читать о Бердске, в газетах печатали воспоминания старожилов — сразу люди становились как старик Колбасников, какие-то близкие». Так она решилась делать сплошную оцифровку. Только не знала, с чего начать.
Оцифровка за конфетку
Через Новосибирское историко-родословное общество, членом которого Лена является, она узнала о проекте «Цифровой некрополь». Его волонтеры фиксируют информацию о захоронениях на старых кладбищах Новосибирской области и вносят данные в электронную базу. Лена поехала с волонтерами на одно из местных кладбищ — посмотреть, как устроен процесс оцифровки. Прошла обучение и в сентябре 2025 года вышла на первую оцифровку сама. За полтора сезона (погода позволяет работать на кладбище только с мая по октябрь) она оцифровала около трех с половиной тысяч могил.
Делается это так. Лена выбирает могилу, по геопозиции ставит точку в специальном приложении, чтобы потом по метке ее можно было найти. Снимает на телефон несколько фотографий: крупный план, ориентиры рядом, имя, даты жизни, эпитафия, фото на памятнике. Все это Лена заносит в базу, прямо через приложение в мобильном. Если от могилы сохранился только холмик, приходится надевать перчатки, разгребать листву и прошлогодние слои земли и искать таблички руками. Сначала ей было не по себе, казалось, это вандализм. Но скоро сомнения прошли — если имя находится, то польза явственнее. «Представляете, могила столько лет была предана забвению, а потом нашлась. Разве не чудесно?» — радуется Лена. И все же извиняется за вторжение и оставляет на могиле конфетку.
За день у нее получается оцифровать от 30 до 150 могил. Белая карта в приложении все больше наполняется геометками. Лена ведет подробный учет, в какой день она ходила на кладбище и сколько удалось оцифровать могил. Секторы, занесенные на карту, Лена помечает красно-белой сигнальной лентой. Ею же подвязывает таблички, найденные на земле. В кармане у нее мел и строительный маркер — подновлять и проявлять надписи.
Среди тысяч восстановленных имен Елена пока так и не нашла своей прапрабабушки. Она предполагает, что уже не раз прошла мимо ее захоронения, и допускает, что та не находится так долго именно для того, чтобы сначала нашлись все остальные. Если могила так и не отыщется, Елена сделает табличку и повесит ее на дерево в той части кладбища, где хоронили людей в год смерти прапрабабушки.
Подводные жители
Старое кладбище, которое действовало с 1936 по 1974 год, связывает два Бердска — ушедший под воду и существующий сейчас. Точка за точкой Лена наносит его на карту, чтобы сохранить хотя бы имена тех людей, которые жили здесь столетиями, а потом разобрали по бревнышкам дома, срубили яблони, побросали отеческие гробы и переселились в новые места. Сам город остался только в памяти немногочисленных бердских старожилов.
«Для детства это было лучшее место на земле», — вспоминает 81-летний бердчанин Борис Юрьевич Ионов, ныне монах Николай. Вместе с другими мальчишками он ездил на велике смотреть на строительство нового города — для него это было приключение, он никак не мог понять, отчего мама все время плачет.
«Городок уже начал переселяться. Кое-где вместо домиков виднелись только печи и трубы, как на пепелище. В поселке строителей гидроузла нас называли “подводными жителями”» — так писатель-бердчанин Ефим Медведев описывал город времен переселения в книге «Если есть у тебя мечта».
Все, что можно было разобрать и возвести заново — жилые дома, школы и медучреждения, — постепенно перемещали на новое место. А то, что невозможно, например Сретенскую церковь, разрушали до основания.
89-летний Леонид Герасимович, двоюродный дедушка Елены Кандиковой, вспоминает, как они с мамой пешком ходили за 20 километров в лес за бревнами для нового дома. За пол-лета спилили вручную 16 сосен, а потом мать осталась ночевать на бревнах, чтобы их не украли. Вокруг был лесоповал, мужчины, зэки — Леонид Герасимович до сих пор поражается, как матери не было страшно оставаться там ночью одной: «Я потом всю жизнь работал строителем и все равно не представляю, как это делала мать, как она понимала, как пилить, куда упадет дерево».
Активное переселение жителей началось в 1953 году, а закончилось к 1957-му. За четыре года в городе не осталось ни одного строения. А потом пришла вода. Она прибывала два года, пока не достигла максимальной отметки. 75-летняя Галина Владимировна была тогда пятилетней девочкой: жила с родителями в Новосибирске, а на выходных гостила у бабушки с дедушкой в Бердске и наблюдала, как с каждой неделей все больше редели улицы и подступала вода. Семья переживала, дойдет ли она до их дома — он стоял на возвышенности, в отдаленном районе. Не дошла. Сегодня дом Галины Владимировны на улице Морской и единственное незатопленное кладбище, за которым ухаживают Дарья Новикова и Елена Кандикова, — немногие уцелевшие свидетельства города, которого больше нет.
После затопления на бывших возвышенностях остались острова, но и они исчезают. Самый большой — Хреновый: в 1978 году занимал 14 гектаров, теперь — всего 300 квадратных метров. В прошлом году рухнул последний тополь, корни которого удерживали почву. Если берега не укрепить, Хреновый исчезнет совсем.
Остатки старого Бердска можно увидеть в конце апреля. В ожидании паводка уровень воды в водохранилище искусственно понижают, и на две-три недели обнажается территория ушедшего в море города. Тогда сюда стекаются десятки охотников с металлоискателями. Находят монеты, ключи, пуговицы, печные заслонки, самоварные трубы, осколки стекла и керамики. Гвозди — редкость, их не выкидывали, а выпрямляли и заново использовали при переносе домов. С каждым годом артефактов все меньше, а все, что представляло коллекционную ценность, давно разошлось по частным собраниям.
Требуется геодезист
Короткое сибирское тепло уже немыслимо без Обского моря — так бердчане гордо называют Новосибирское водохранилище с самого его возникновения. Летом на пляжах Бердска не протолкнуться. Берег усыпан палатками, на воду выходят яхты, кайты, катамараны, гидроциклы, здесь проходят парусные регаты и многодневные фестивали. Туристов манят песок и сосны, рыбалка и целебный воздух. За сезон курортная зона принимает до 140 тысяч человек — почти в полтора раза больше, чем население нового Бердска. «Вся Россия едет отдыхать на Алтай, а Алтай и Новосибирская область едут в Бердск», — поясняет Дарья. Старое кладбище, которое находится в каких-то 500 метрах от центрального пляжа, невольно оказалось в эпицентре курортной жизни.
В 2016 году вокруг погоста вырос двухметровый забор из профнастила. Не по распоряжению городских властей, а на деньги бизнесменов (в основном хозяина элитного спа-комплекса «Борвиха»). Собрали около миллиона рублей, чтобы захоронения не мозолили глаза отдыхающим. Как считают местные, забор формально поставили, чтобы отгородить зону отдыха от могил. А фактически — чтобы спрятать неудобное напоминание о том, что этот лес с крестами и провалившимися оградками все еще занимает место в самом центре курортной жизни.
По закону кладбище, где больше 50 лет не было захоронений и которое не имеет статуса объекта культурного наследия, могут рекультивировать. Последнее захоронение, по словам волонтерок, здесь датировано 1974 годом. А в 2016-м Государственная инспекция по охране объектов культурного наследия установила, что исторической ценности погост не имеет. То есть формально ничто не мешает ликвидировать его в любой момент. Дарья иногда думает: вот если бы на этом кладбище было братское захоронение, все могло бы сложиться иначе. Братская могила дала бы ему статус мемориального объекта, и тогда закон не позволил бы просто так его снести. Но братской могилы здесь нет.
Лена с Дашей и верят и не верят, что кладбище может исчезнуть навсегда. Но понимают, что надо спешить. Из предполагаемых пяти тысяч захоронений оцифровано уже больше половины. В следующем сезоне Лена надеется привлечь геодезиста, чтобы нанести точные метки и сделать бумажную карту, ведь электронные данные ненадежны.
Даша и Лена говорят, что на услуги геодезиста нужны немалые средства. А единственный доход, который кладбище пока принесло Даше и Лене, — это секатор. Некрополистки обнаружили могилу предполагаемого участника войны, и Лена попыталась отыскать родственников для уточнения информации. Нашлась правнучка в Севастополе, обрадовалась, попросила отреставрировать надгробный камень (сама она приехать не могла). Даша, Лена и Ленин папа все сделали втроем, а на оставшиеся деньги купили секатор — тот самый, которым Дарья теперь прокладывает тропинки между могилами.
Море людское
Главным итогом своей работы волонтерки видят книгу с поименным списком захороненных и с рассказами об их судьбах, насколько удастся их восстановить. Пока же они ведут блог «Бердский некрополь» во «ВКонтакте», где рассказывают о находках. Например: «4 и 12 августа было оцифровано 105 захоронений. Участок сложный, много сгоревших, упавших памятников… Обследуем каждое, поднимаем, ищем табличку. И конечно, очень радостно на душе, когда под ворохом листвы показываются имена. А это значит, что могут найтись и родственники этих людей».
Лена старается собрать об усопших как можно больше сведений — по архивам и открытым источникам. Иногда выходит и на их родственников, записывает их рассказы. Бывает, что родственники находят девушек сами и просят проводить их на могилу, которую давно считали потерянной. «Ради такого все и делается. Когда удается вернуть кого-то из небытия и протянуть ниточку к потомкам, я чувствую себя совершенно счастливой», — признается Лена.
Недавно в группу написала жительница Петербурга Юлия — она узнала про приложение «Цифровой некрополь», искала могилу дяди, погибшего мальчиком в пятидесятые, а нашла прадеда, о захоронении которого семья не подозревала. «Это невероятно важный и бережный труд — сохранять память о людях, не дать историям раствориться во времени. Спасибо за ваше неравнодушие, терпение и кропотливую работу. Благодаря вам у потомков есть шанс найти родных и прикоснуться к семейной истории», — пишет в отзыве Юля.
Даша и Елена приходят на единственное уцелевшее кладбище исчезнувшего города с разными мотивами. Одна ухаживает за могилами, беседует с их хозяевами, чтобы им не было одиноко, и привлекает к уборке местные общественные организации. Другая планомерно обходит каждую могилу и заносит ее на карту, чтобы остановить забвение. Вместе же они делают одно: сохраняют имена, спасают то, что еще можно спасти. «Ну а как иначе? — удивляется Дарья. — Не помнить — значит обокрасть и живых и мертвых».
«Если бы я не была бердчанкой, не ощущала этот город как свой, его историю — как свою, я бы вряд ли стала заниматься оцифровкой, — признается Елена. — Но иногда, идя по кладбищу, я представляю этих людей: пять, а может и больше, тысяч. И будто они встают вокруг, как море, обережным кольцом. И смотрят на меня».