В чем виновата Елена Сергеевна?

Это может быть выложенный в Сеть ИИ-ролик, в котором пожилая учительница танцует стриптиз. Или класс, раз за разом срывающий уроки одного и того же педагога. Уничижительные замечания старших коллег. Пристально следящие за каждым шагом учителя и пишущие письма в департамент образования родители... Как это назвать? Хулиганство, недовольство — или же настоящий буллинг, только в адрес учителя?

Буллинг в другом направлении

Когда мы говорим «буллинг в школе», память и воображение обычно рисуют предсказуемую картину в духе истории из фильма «Чучело» — группа против одиночки, неправые против правого и весь диапазон травли, от оскорблений до физической агрессии. Взрослый в этой картине может сочувствовать жертве и помогать ей или может попустительствовать группе — но в любом случае он находится в сильной позиции. Сама структура школы будто бы исключает вариант, когда травят взрослого человека.

Но если как следует вспомнить реальную школьную жизнь, окажется, что агрессия в адрес учителей почти всегда сопровождает ее — от прозвищ, карикатур и хулиганств вроде кнопки на стуле до серьезных вещей, выходящих за рамки шалостей. Такая история рассказана в фильме Эльдара Рязанова «Дорогая Елена Сергеевна», снятом по пьесе Людмилы Разумовской. Поздравить с днем рождения учительницу математики Елену Сергеевну приходят четверо ее выпускников. Цветы, подарок, приятные слова. Но день рождения — всего лишь предлог, на самом деле четверке нужен хранящийся у учительницы ключ от сейфа, где лежат только что написанные контрольные, в которых есть ошибки. На кону — оценка в аттестате и поступление в институт, и визит в гости превращается в долгие часы уговоров, издевок, шантажа, угроз. Ученики перерезают провод телефона, устраивают обыск, разыгрывают сцену насилия над одноклассницей, чтобы учительница наконец отдала ключ, — но добиваются только сердечного приступа у измученной, напуганной, раздавленной предательством любимых выпускников Елены Сергеевны.

Сейчас бланки ЕГЭ не хранят в сейфе, ключ от которого есть у простого учителя, а чтобы испугать или оскорбить, совершенно необязательно перерезать телефонные провода или выкрикивать угрозы — достаточно выложить в интернете сгенерированный нейросетью непристойный видеоролик. Обстоятельства меняются, агрессия остается.

О том, какова природа этой агрессии, как ей противостоять, а главное, не виновата ли в ней сама «Елена Сергеевна», рассуждают учителя.

«У нас еще конфликт или уже буллинг?»

Буллингом традиционно называют систематическую, намеренную и повторяющуюся агрессию в адрес другого человека. Некоторые уточняют: ситуация буллинга подразумевает неравенство сил, у агрессора всегда есть какое-то преимущество.

Общеобразовательная школа — пространство бесспорной субординации: здесь есть старший, есть младший, и старший учит, воспитывает, наставляет младшего. Младший заведомо слабее, у него меньше власти и, кажется, меньше возможностей влиять на ситуацию. Значит ли это, что он не может организовать травлю старшего?

Первая сложность в разговоре о буллинге — отсутствие общепринятого определения, зафиксированного где-либо, в том числе и в законодательстве.

«Как понять, у нас еще конфликт или уже буллинг? — спрашивает Ольга Погосян, учитель и педагог-психолог гимназии в Люберцах. — Буллинг — это что-то систематическое и долгое, но ведь и конфликты бывают затяжными».

ИИ-ролик, героиней которого стала немолодая учительница, — это, наоборот, разовый выплеск агрессии; значит ли это, что здесь нельзя говорить о буллинге?

«У нас нет юридического понятия буллинга вообще и буллинга в школе, — констатирует Роман Царев, юрист и учитель права школы “Летово”. — Мы можем говорить лишь о вариантах негативного и делинквентного — то есть нарушающего правовые нормы — поведения, которые являются наказуемыми в той или иной мере».

По словам Романа, законодательство смотрит на проблему того, что мы называем буллингом, с двух сторон: регулятивной, то есть позитивной, и охранительной, то есть негативной. С позитивной стороной все достаточно ясно: в федеральном законе об образовании прямо написано, что ученики не только имеют право на «уважение человеческого достоинства, защиту от всех форм физического и психического насилия, оскорбления личности», но и сами обязаны «уважать честь и достоинство других обучающихся и работников организации, осуществляющей образовательную деятельность».

«Если есть закрепленная в законе обязанность — уважать учителя, должен быть и механизм ее соблюдения, а значит, и наказания за несоблюдение. И тут мы переходим на охранительную сторону, где все усложняется», — говорит Роман Царев.

Обидный суд

Пожилая учительница, героиня того злополучного ИИ-ролика, так и не узнала о нем: видео быстро удалили после беседы с учениками и их родителями, сама учительница редко бывает в Сети, а коллеги не стали ничего ей рассказывать, опасаясь за здоровье немолодой женщины. А если бы все сложилось иначе, понес бы автор ролика наказание и за что бы он мог быть наказан?

«Вообще-то, изображение гражданина — это, согласно Гражданскому кодексу РФ, объект охраны и использование изображения гражданина тоже охраняемая история, — поясняет Роман Царев. — Но основной вопрос тут будет в том, чего хотели добиться дети, используя это изображение. Они хотели причинить учителю вред или просто поиздеваться?»

Ситуации с буллингом в адрес учителей, по словам Романа, находятся на границе этического и юридического полей. Классический случай, когда граница однозначно пересечена и поведение учеников приводит к трагическим последствиям, описан в той самой «Дорогой Елене Сергеевне». Если же ущерб является исключительно моральным, педагогу, который хочет добиться какого-либо наказания за оскорбления в свой адрес, придется проделать долгий путь.

«В этом случае компенсация морального вреда в связи с нарушением права на использование изображения возможна, это зависит непосредственно от желания самого пострадавшего. Если педагог хочет что-то взыскать за подобный ролик, можно пытаться это сделать. Факт нарушения был, лицо узнаваемое, образ, который создан в ролике, оскорбителен, осуждаем, аморален — все так. Можно идти в суд. Но у нас любой суд публичен, и каждый может посетить судебное заседание, где раз за разом, раз за разом обсуждают этот ролик и даже смотрят его. В том числе можем прийти и мы с вами, и ученики этого педагога, — констатирует юрист. — Думаю, мало кто согласится на такое».

«Это не я, это Алиса сама»

Если пример с ИИ-роликом не всякий назовет кибербуллингом, то мало кто будет спорить с тем, что это точно кибероскорбление. И, по наблюдениям учителей, случаев, когда школьники демонстрируют свое недовольство таким образом, становится все больше.

«Кнопки на стуле и дохлые мыши в журналах, как и сами бумажные журналы, ушли в небытие, — говорит Ольга Погосян. — Конфликт переходит в виртуальный формат, а в нем все происходит быстро: сразу обида, сразу ответная реакция и действие. Сегодня ученик получил не ту оценку, на которую рассчитывал, вечером уже висит ролик в интернете, а завтра все его обсуждают».

Специалисты фонда «Новый учитель», который объединяет педагогов и экспертов в сфере образования, готовясь к проведению сессии «Кибербезопасность в школе», попросили коллег анонимно поделиться примерами киберугроз, с которыми сталкивались либо сами педагоги, либо их ученики. Среди присланных кейсов был и такой. «Два ученика с помощью Алисы создали видео по фото. На видео наш учитель физкультуры (мужчина) подходит к ученице и целует ее в щеку и губы. Это видео им очень понравилось, они показали его парню из другого класса и после недолгих уговоров переслали ему видео. Оно разлетелось, были разборки, учитель написал заявление в полицию, но дальше публичного порицания дело не пошло. Больше всего меня напрягла реакция родителей мальчиков: они восприняли это как шалость, и вообще “это Алиса сама выбрала случайным образом фото и сделала такое дурацкое видео”».

Ольга Погосян считает, что и сами дети воспринимают генерацию роликов и фотографий как шутку и не думают о возможных последствиях.

«Самое неприятное для меня в истории с роликом и стриптизом было то, что, когда мы начали разговаривать с детьми — а многие были свидетелями создания ролика и знали, что он размещается в Сети, — стало понятно, что они не осознавали себя участниками травли. Они все искренне говорили: “Да мы просто пошутили, мы ничего плохого не хотели” — и не понимали, что их стремление досадить учителю, может даже наказать его, совершенно не соответствует по силе тому, что сделал им он».

Могут посмеяться, а могут забуллить

Однако, сочувствуя пострадавшим коллегам, многие учителя подчеркивают: в ситуации, где встречаются ребенок и взрослый, от взрослого зависит больше.

«Помню группу восьмиклассников, которая вела себя на уроках довольно хамски, а учитель этому грамотно противостоять не умел. От отчаяния и безысходности он пытался применять карательные меры, вроде замечаний в журнал, — рассказывает Оксана Султанова, учитель русского языка и литературы московской “Новой школы”. — Учились, кстати, эти дети плохо, потому что хамство отнимало много внимания и времени на уроке. Начали подключаться родители: “Почему вы пишете злобные замечания? Лучше бы учили детей нормально, а то у них одни двойки”. Администрация пыталась разбираться, но ее внимание педагог воспринимал скорее как оскорбление и в итоге ушел из школы».

По словам Оксаны, у класса это был не первый опыт прессинга учителей, ученики раз за разом воспроизводили ситуацию, но не сталкивались с негативными для себя последствиями. Все прекратилось, когда компанию разделили по разным классам.

«До этого класс не получал внятных последствий за такое поведение, а, наоборот, имел вот этот опыт: “Мы его довели — и он ушел. Норм, получается, работает”. Зачем это детям? Во-первых, можно не заниматься предметом, учитель на уроках занят другим, а если будут плохие оценки, всегда можно сказать: “Вы же знаете, он вечно на нас жалуется, он просто нас не любит”. Второе — крутое ощущение, что в этом месте все будет так, как мы решим», — объясняет Оксана.

По мнению учителей, пик подобного поведения со стороны детей приходится на седьмой и восьмой классы. Мария Яковлева, психолог частной школы «Эпишкола» (Санкт-Петербург), работает именно с этим возрастом, и она согласна с тем, что за расстановку сил во время учебы отвечает учитель.

«У меня строгая и однозначная позиция: ответственность в большей степени лежит на взрослом как на более сформированном физически, имеющем больший жизненный опыт и специальные знания. И вообще-то, эта ответственность закреплена законом. Конечно, дети бывают взрослее, умнее людей, у которых цифра в паспорте больше, но это не такая частая ситуация».

В своей школе Мария участвует в процессе найма на работу новых учителей и, по ее словам, довольно быстро распознает те качества взрослого, которые повышают возможность буллинга со стороны детей: «Каких-то объективных шкал нет, но есть красные флаги: очевидная беззащитность, проблемы в коммуникации, размытые личные границы, инфантильность, желание дружить с детьми или получать безусловную любовь и восхищение. Не так ужасно каждое качество в отдельности, как их сочетание. Про такого человека сразу понимаешь, как дети будут поступать с ним в рамках своей воспитанности. Могут посмеиваться — а могут забуллить».

«Мне кажется, очень важно отказаться от мысли “хочу, чтобы дети меня любили”, — соглашается Оксана Султанова. — Мне одна коллега сказала: “Я боюсь, что, если я буду жесткой, это разрушит мои отношения с классом”. Кажется, надо себе прямо сказать в какой-то момент: “Да, пусть разрушит, но пусть будут границы, правила и последовательность” (спойлер: не разрушит)».

Впрочем, авторитарность учителя тоже может стать причиной буллинга.

«Часто педагогов ставят под удар их старые поведенческие паттерны, установка “я учитель — я всегда прав”. Дети ценят, когда учитель может сказать: “Извини, я был неправ”, — добавляет Ольга Погосян. — А вот тотальное неуважение к ребенку, невидение личности в ребенке, вербальный буллинг, которого учитель даже не замечает, могут спровоцировать буллинг деятельный — и уже в адрес учителя».

Тетрадочка огрехов

Совсем другая расстановка сил в ситуациях, где встречаются взрослый и взрослый — например, учитель и родители учеников.

«Если дети, делая все предосудительное, действуют здесь и сейчас и не ставят долгосрочные цели, то родители — те чаще всего ставят именно их, — продолжает Ольга Погосян. — Например, сменить классного руководителя. Это не всегда получается быстро, и, чтобы добиться своего, некоторые родители могут выстроить ряд действий, которые вполне можно отнести к буллингу».

Такой случай был в личной учительской практике Ольги. Мама одного из ее учеников, недовольная и успеваемостью ребенка и тем, что Ольга не хотела договариваться «по-хорошему», завела «тетрадочку огрехов», куда заносила все просчеты учителя — и замеченные ребенком, вроде минутного опоздания на урок, и надуманные. На последнее в учебном году родительское собрание мама попросила прийти директора школы и, апеллируя к записанному в тетрадке, потребовала поменять классного руководителя.

«Директор встал на мою сторону, потому что даже те маленькие опоздания, которые можно было бы мне предъявить, происходили с его ведома: я совмещала в школе две должности и нагрузка была большой, — рассказывает Ольга. — Кроме того, в тетрадочке были и совершенно ложные заявления, и я спросила маму, готова ли она встретиться со мной в суде. Она стушевалась».

«Тетрадочка огрехов — это неприятно, но это не буллинг, — комментирует Роман Царев. — Каждый имеет право записывать себе в тетрадочку все что хочет. Вопрос еще в том, как подаются перечисленные там сведения. Например, “Мария Ивановна ударила ребенка” — это обвинение человека в противоправных действиях. А “мой ребенок сказал, что Мария Ивановна его ударила” — это слова ребенка, которые нуждаются в проверке, но не более того. Разумеется, оскорбительные заявления в адрес учителя — это недопустимо, но, если учитель решит отстаивать свои права, защищать свое достоинство, это снова долгий путь».

В конфликтах «учитель — родитель» решающим голосом может стать голос школьной администрации. Иногда она встает на сторону учителя, как в случае Ольги Погосян, но и сама Ольга признает, что, когда школа сталкивается с очень «громкими» родителями, подчас бывает проще убрать учителя — чтобы конфликт не выходил на уровень высокого руководства.

«Ну, Нина Андреевна просто молодая…»

Другой тип школьного конфликта «взрослый — взрослый» — это противостояние взрослых и молодых учителей.

Нина — выпускница программы «Учитель для России», которую с 2015 по 2025 год проводил фонд «Новый учитель». Участники программы, уже имеющие высшее образование, проходили педагогическую переподготовку и после нее два года работали в региональных школах, испытывающих дефицит кадров. Многие выпускники программы не ушли из школьного образования и после этих двух лет. Нина осталась в сфере образования, но не в школе. Ее опыт работы в маленькой школе поселка городского типа в Тамбовской области оказался травматичным: Нину приняла в штыки группа старших коллег.

«Они пытались поставить под сомнение мою экспертизу и мой авторитет как учителя. Например, я могла выступать на родительском собрании, а одна из коллег перебивала меня словами “Ну, Нина Андреевна просто молодая, поэтому так говорит”. А это было мое первое родительское собрание в жизни… Или самый показательный случай. На Новый год мы с детьми украшали мой кабинет, это был кабинет литературы с портретами писателей. И мы с детьми сделали для них бумажные новогодние колпачки — это было забавно и мило. А в этом же кабинете проходили “разговоры о важном”, на которых присутствовали двое из не принявшей меня группы коллег. Они спросили про колпачки: что это такое? Дети ответили, что так мы украсили кабинет к Новому году. И эти коллеги стали говорить, что это возмутительно — так оскорблять великих людей, а дальше сказали следующее: “Просто Нина Андреевна сама из себя ничего не представляет, ничего не добилась, поэтому хочет оскорблять великих”. Дети, разумеется, мне это передали, я подошла к коллегам, описала, что услышала, и сказала, что, если у них есть какие-то вопросы по тому, что делаю я, прошу их адресовать мне. Они очень эмоционально отреагировали, одна из них сказала, что не собирается передо мной оправдываться. На этом ситуация закончилась, а конфликт — нет.

Оценивая историю из сегодняшнего дня, я думаю, что, наверное, могла бы пожаловаться завучу, и она бы, знаю, меня поддержала. Но я видела, как она загружена работой, преподаванием, как она занята и устала, — и не стала жаловаться.

Еще, наверное, я могла бы как-то войти в компанию этих учителей, стать “своей”. И кажется, если бы я сделала усилие, у меня бы получилось и, наверное, они бы даже стали меня поддерживать. Но я не хотела. Было так: я разговариваю с одной из них по поводу ее класса, тут в кабинет влетает вторая и начинает рассказывать о том, что два ученика нашей школы встречаются, а вообще эту ученицу полшколы перетрахало и тому подобное. И они пытаются включить меня в этот диалог, а я не буду, не могу участвовать в таком…»

Проще поплакать дома

В ситуации, когда учитель не хочет игнорировать оскорбления в свой адрес и принимает решение ответить обидчику в рамках закона, возникает вопрос доказательств — то есть зафиксированных слов. Это почти невозможно сделать, если конфликтным был разговор, да еще и проведенный один на один. Юрист и учитель Роман Царев советует переводить проблемную коммуникацию в письменную форму: скрины электронных писем и даже сообщений в мессенджерах можно распечатать, заверить у нотариуса — это принимается как достаточное доказательство в суде.

Но прежде учителю нужно решиться перевести конфликт в плоскость юридических решений. Сделать это не так просто — даже внутри школы. Для начала учитель должен признать, что стал жертвой буллинга, а это психологически сложно, особенно для учителей немолодых, давно работающих в системе образования. Еще одна причина — неохота, с которой правоохранительные органы берутся за подобные дела.

«Это дела частного обвинения. А именно: захотел — подал заявление, захотел — забрал заявление, — объясняет ситуацию Роман Царев. — Условно говоря, учительница на эмоциях пришла, заявление кинула, что ее оскорбили, а потом поговорила с директором, ее перевели на другой класс, успокоили — и на следующий день она забрала заявление. Такое надо правоохранительным органам? Естественно, они не хотят этим заниматься».

По наблюдениям Романа, учитывая все перечисленное, и сами учителя не горят желанием отстаивать свои интересы в суде: «Проще, как водится, дома поплакать, как-то это пережить и дальше работать».

Все собеседники признают, что недостаточная юридическая и психологическая грамотность, отсутствие навыков действий в конфликтных ситуациях — это то, что зачастую загоняет учителя в позицию жертвы и не позволяет из нее выйти.

Царев подчеркивает, что основная часть случаев буллинга — это конфликты, которые решаются медиацией, переговорами, и здесь первую скрипку может играть служба медиации и примирения — ее можно создать в любой школе, но сделать такую службу эффективной и работающей много труднее.

«Учитель, ставший жертвой буллинга, теоретически может переломить ситуацию, выстроить новые отношения с учениками, но здесь потребуется колоссальная внутренняя работа и, видимо, помощь психолога или даже психотерапевта, — говорит психолог “Эпишколы” Мария Яковлева. — Насколько я знаю, в педагогических вузах нет системного курса, в котором бы уделялось внимание таким ситуациям. Говорят в целом про этику, про моральный облик учителя… И получается перекос: фото в купальнике на своей странице в ВК выставить — это “та-та-та”, а эффективный тренинг по личностным качествам для учителей провести — “нет, не слышали”».

• Теги:
• психология
• школа