Архив метки: заключенные

0

«Это не единичные случаи, а система, которая действует по отработанной схеме»: как в тюменской полиции годами пытают задержанных

Часть 1. Телефон из унитаза и письма на веревках

Таня Губина укладывала детей спать, когда на ее мобильный позвонили с незнакомого номера. С тех пор как Мишу посадили, ей пришлось устроиться на две работы, чтобы оплачивать адвокатов. Побыть с двумя сыновьями и дочкой теперь удается только по вечерам, в остальное время за ними приглядывает свекровь. Таня приложила телефон к уху и чуть его не выронила, неожиданно услышав голос мужа:

— Миша! Откуда у тебя телефон?!

— Тебе лучше не знать…

«У них там, в СИЗО, есть своя система коммуникации, — позже расскажет мне Ольга Захарова, сестра Миши Губина. — Они плетут веревки из капроновых мочалок и по этим веревкам передают записки. Еще есть нелегальный телефон, который залетает к ним в камеру через унитаз».

В тот день Миша рассказал жене, что вместе с ним в СИЗО № 1 сидит мужчина, которого тоже избили в отделе полиции. Марата Саитова доставили в отдел № 6 на улице Ватутина, где когда-то побывал и Михаил. По словам Марата, сотрудники сами рассказывали ему, в чем он виноват, сопровождая свои слова избиениями и унижениями — били всю ночь, до рассвета. Марат подробно описал внешность полицейских и запомнил, что одного из них звали Андрей.

После этого Марата повезли в оперативно-разыскную часть на Тульской, где он провел трое суток: там его снова били и пытали током. Марат периодически терял сознание, по его словам, сотрудникам пришлось вызвать скорую: врач пыталась за него вступиться, но ей грубо сказали не лезть не в свое дело. Признательные показания он не подписал.

Марата обвинили, а затем осудили по тяжкой статье 132  и назначили наказание: 19 лет лишения свободы. Миша говорил, что общение с полицейскими серьезно сказалось на здоровье сокамерника, переживал, что до конца своего срока Марат не доживет.

Михаил и Татьяна ГубиныФото: коллаж с использованием фото Markus Spiske (Unsplash) и личного архива героев

К тому моменту Ольга, Татьяна и Михаил уже несколько месяцев писали во все инстанции, пытаясь доказать, что Михаила пытали в том же отделе полиции: обращались в Генпрокуратуру, Следственный комитет, к генеральному прокурору РФ и в прокуратуру Тюменской области, к депутатам — безуспешно. Федеральные власти спускали жалобы обратно в Тюмень (все документы есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД), у Тани хранится папка в несколько сантиметров толщиной, где собраны обращения и ответы на них.

«Мы называем это “процессуальный футбол”, — объясняет мне Юлия Федотова, юрист “Команды против пыток”. — Когда бесконечно передают в нижестоящие инстанции, тем же органам, на которые мы жалуемся, и по существу никто ничего не рассматривает — к сожалению, это распространенная практика. Ее можно обжаловать в судебном порядке — подать жалобу на бездействие следственных органов. Можно обращаться в ЕСПЧ, если нарушение права было до 16 сентября и не прошло четыре месяца с апелляции».

В деле Михаила Губина много странностей: его обвиняли в демонстрации детям своих гениталий, но девочки во время допроса описывали дедушку с седыми волосами, залысинами и усами (копия допроса есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД), а Михаил — молодой темноволосый мужчина без усов. Одна из девочек позже рассказала родителям, что «дядя писал», а родители детей заявляли, что в суде на них оказывают давление. Психолого-психиатрическая экспертиза заключила, что у Михаила нет ни склонности к педофилии, ни иных сексуальных расстройств. Сам он неоднократно утверждал, что написал признательные показания после избиения в отделе полиции. Суд не учел эти обстоятельства и назначил Михаилу 12 лет лишения свободы. Судью, который рассматривал его дело, повысили до члена областного суда, где 27 сентября рассматривалась апелляционная жалоба Михаила. Суд проиграли.

Уголовное дело о побоях в отделе полиции возбуждать отказались, а в рапорте каждого из трех задержавших Мишу полицейских — Николая Малкоедова, Романа Предигера и Вячеслава Пестова — написано, что в машине он (далее — цитата из рапорта Малкоедова, копия есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД) «выражался грубой нецензурной бранью, начал прикрываться влиятельными связями в ОВД и прокуратуре, сказал, что нас сегодня же уволят из органов внутренних дел…», а в участке «… упал на пол, предпринял попытку удушья через металлическую лавочку, также начал биться головой об стены…».

При этом в постановлении об отказе в возбуждении уголовного дела (копия есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД) сказано, что Михаил «стал биться головой об пол, также, когда его стали поднимать с пола, он ударился головой о металлическую лавочку».

Михаил, сестра Ольга и их мамаФото: коллаж с использованием фото Pawel Czerwinski (Unsplash) и личного архива героев

Мишу задержали 12 сентября 2021 года. За месяц до этого сержанта полиции Малкоедова повысили, назначив на должность оперуполномоченного отдела уголовного розыска ОП № 6. В октябре того же года старший лейтенант полиции Роман Предигер уволился из органов (копии документов есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД).

«Побои мы доказать не можем, но можем добиться приезда межведомственной комиссии, чтобы она подняла все дела и проверила факт применения пыток не только к Мише, но и к другим заключенным», — твердо говорит сестра Миши, Ольга Захарова.

Михаил Губин начал собирать истории своих соседей по СИЗО, передавая записки на капроновых веревках от камеры к камере. Он узнал, что у некоторых сидельцев тоже есть страшные истории, связанные с тюменской полицией, попросил их записать, а потом передал эти записи своим родным через адвоката.

«Мы увидели, что встречаются похожие истории, — говорит Татьяна, — мужчин привозят в отделение полиции, избивают и пытают током, они пишут признательные показания, причем сознаются в тяжких преступлениях, наказание за которые может быть очень суровым. Затем якобы для избежания ответственности они массово отказываются от своих показаний, жалуются на пытки, а потом появляются одинаковые рапорты от полицейских. Тогда мы поняли: это не единичные случаи, а система, которая действует по отработанной схеме».

Часть 2. «Этот, что ли, татарин?»

С мамой Марата Саитова, Раузой Фарвазовной, мы пытаемся поговорить несколько раз: женщина безутешно рыдает, потом требовательным тоном выясняет, как ее сыну поможет материал, и мне приходится раз за разом объяснять, что я журналистка и не смогу взять на себя больше своих компетенций. Марат уже находится в колонии, его мама — в отчаянии. В один из дней Рауза спросит у меня по телефону, могу ли я посодействовать, чтобы Марата отправили в Украину участвовать в «спецоперации» — лишь бы он не сидел в тюрьме.

«Его задержали в конце октября прошлого года, первый раз я увидела сына только летом — приехала к нему как свидетель по делу, — говорит она. — Он вышел ко мне, опираясь на палочку, на глазу была повязка. До этого он говорил, что его избивали, у него болят ноги и начались проблемы с сетчаткой, просил купить и передать ему капли (у Марата ангиопатия сосудов сетчатки, подтверждающая справка есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД).

Марат СаитовФото: коллаж с использованием фото Robert Klank (Unsplash) и личного архива героя

Марат долгое время жил с мамой и своей старшей дочерью от первой жены в Тобольске, девочка до сих пор живет с бабушкой. Рауза говорит, что с самого начала не одобряла решение Марата заново съехаться с мамой его младшей дочери.

Из воспоминаний Марата Саитова, которые он передал, находясь в СИЗО (орфография и пунктуация сохранены. — Прим. ТД). В своих записях Марат утверждает, что из отдела полиции № 6 его увезли в оперативно-разыскную часть — на Тульскую.

«…[в ГОМ № 6] ко мне подошел сотрудник, был одет по форме, не представившись, сотрудник спросил у дежурного: “Этот, что ли, татарин?”, тот кивнул, и тот в свою очередь попросил проследовать за ним. Поднимаясь на 2-этаж, он велел, выключить мне телефон. Войдя в кабинет, он попросил выложить все содержимое карманов на стол, а сам начал засучивать свои рукава и применять ко мне физическое насилие ввиде избиения ногами и руками по всем частям тела. В промежутках побоев, он останавливался и допрашивал меня в форме утверждений, дословно: “Что, полюбил ***** детей?”, “Я тебя сейчас сам *****”, “ночь длинная, мне спешить некуда…”. На все утверждения я отвечал что не понимаю о чем вообще идет речь, и просил разъяснить в чем меня обвиняют и за что меня избивают. После каждого моего вопроса следовала череда ударов ногами и руками <…> Избиение продолжалось до рассвета.

…далее сотрудник который наносил мне побои и угрожал лишением моей жизни, сказал что мною заинтересовалось ОРЧ. Ближе к утру за мной явились трое сотрудников одетых в гражданскую форму одежды и не представившись сказали что забирают меня на следственные действия.

…меня завели в кабинет, где находились 4 оперативных сотрудников. В кабинете мне предложили признание и явку с повинной, не дав каких-либо пояснений, в чем я должен был признаться. Далее начался допрос с пристрастием и опрос с утверждающими вопросами, кроме того ко мне были применены пытки током <…> допрос происходил непрерывно сменяющимися друг друга оперативных сотрудников в течение 3-суток. Во время пыток, я часто терял сознание <…> придя в себя от запаха нашатырного спирта, я услышал женский голос, который говорил: “Хватит издеваться и мучить человека” <…> Меня спустили в подвал сняли одежду, которая была испачкана моими испражнениями и кровью».

Саитов обращался в прокуратуру Тюменской области, Управление Следственного комитета РФ по Тюменской области и другие инстанции, указывая на «незаконные методы дознания» сотрудников ОП № 6 Малкоедова, Шапорева и Кокаева.

В рапорте, составленном старшим лейтенантом полиции Кокаевым (копия есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД), сказано, что Марат, находясь в участке, «…стал вести себя неадекватно, размахивать руками, громко и грубо выражаться нецензурной бранью, прикрываясь влиятельными лицами в рядах органов внутренних дел и прокуратуры, говоря о том, что нас сегодня же уволят из ОВД <…> стал биться головой, хотел нанести себе увечья».

Часть 3. «Его чуть не убили, нас чуть не растерзали»

Елена Фондис живет в Каменке, деревушке в Тюменской области. В 1993 году они с мужем приехали сюда из Казахстана как вынужденные переселенцы. Муж Елены служил на Байконуре, после Спитакского землетрясения его часть направили в Ленинакан, где они помогали разбирать завалы. Елена с мужем была там семь месяцев. Она вспоминает, что по улицам разносился запах тухлого мяса и бегали крысы: «Когда мы ехали по городу в первый раз, было очень страшно: вокруг пустота, только обгорелые деревья торчат и развалины домов. Местные сходили с ума от ужаса, их психика не выдерживала. У кого-то жена беременная погибла под плитами, у кого-то — ребенок или родители».

Заявление Романа Фондиса с описанием пыток Заявление Романа Фондиса и письмо родным

Сейчас Елена Алексеевна живет в крошечном частном доме. Удивительно, как они помещались в нем с мужем и четырьмя детьми. Теперь две дочери Елены живут отдельно, сын Артем — вахтовик, он в разводе и, возвращаясь из командировки, живет с мамой, сейчас он дома и какое-то время, пока мы говорим, лежит на диване, застеленном несвежим бельем, почесывая пятку. Старший сын Роман — в СИЗО.

Романа тоже обвиняют по 132-й статье по заявлению 16-летней дочери. С ее мамой они в разводе с 2016 года.

К Елене Фондис мы приезжаем с сестрой Михаила Губина, Ольгой Захаровой, — женщины объединились, чтобы сообща вытаскивать своих мужчин: сына и брата. Они разбирают документы, обсуждают, кому еще можно написать, подсказывают друг дружке формулировки. Зимой планируют вместе ехать в Москву, чтобы дойти до Генпрокуратуры, Следственного комитета, МВД, депутатов и президента.

«Сын позвонил мне только через 48 часов после задержания, — говорит Елена. — “Мама, меня задержали по заявлению от Вали”. Ему дали бесплатного адвоката, она мне позвонила и сказала, что его задержали по 132-й статье. Я посмотрела в интернете, что это за статья, и была в шоке! Потом приехал следак, Валю привез и маму ее с сожителем — целая делегация. “Вы только никому не рассказывайте!” — а сами фотосессию устроили. Я Валю даже видеть не захотела. Сказала: “Один следователь заходит, остальные — пошли вон, я хозяйка в этом доме, устроили тут — на виду у всех соседей, что это за дела?!” Он говорит: “Вы знаете, что ваш сын виноват?” А я говорю: “Ты что, свечку держал?!”»

О том, что сына могли пытать, Елена задумалась, получив письмо, в котором Роман писал (письмо есть в распоряжении редакции, орфография и пунктуация сохранены. — Прим. ТД): «Помнишь, как я рассказывал, что меня очень сильно ударило током 3.03.22, что я потерял сознание минут на 5, так вот, сухожилия до сих пор болят, когда долго хожу или отжиматься пытаюсь?» Это показалось ей странным: они не созванивались, и сын ей ничего не рассказывал. Она уверена: он пытался завуалировать описание пыток, иначе бы письмо не пропустила тюремная цензура. По словам Елены Алексеевны, адвокат Романа в разговоре с ней сказала: «Его чуть не убили».

Елена ФондисФото: коллаж с использованием фото Engin Akyurt (Unsplash) и личного архива героини

Однажды Роман попросил маму передать ему блок сигарет. Елена знала, что Рома не курит, но просьбу выполнила. После этого Роман стал ей изредка звонить по «неофициальному» телефону.

«В первый раз он позвонил и только успел тихим голосом поздороваться и узнать, как у нас дела, но второй раз мы с ним говорили целый час, и он полностью рассказал, как над ним издевались», — говорит Елена.

Она достает толстую папку с бумагами — такая есть у каждой женщины из тех, с кем я встречалась. В папке письма, жалобы и обращения всюду, куда могут дотянуться отчаявшиеся матери, сестры и жены, которые пытаются доказать насилие над своими близкими.

«Сына я впервые увидела через год, 27 октября, — продолжает Елена, — адвокат говорил, я держалась отменно, истерик не было. А вот дома уже не могла — весь вечер проревела».

Из воспоминаний Романа Фондиса, которые он передал, находясь в СИЗО (орфография и пунктуация сохранены. — Прим. ТД). Романа привезли в отдел полиции № 6, где, по его словам, душили, натянув пакет на голову, и пытали током, пока он не согласился все подписать, а когда привезли на медосвидетельствование, был запуган, поэтому не просил о помощи и не сказал правду.

«В 10.00 утра на объект, на котором я работал в Новом Уренгое подъехала машина и вышли трое мужчин, один из них подошел и сказал, что ищут бабушку, которая потерялась, и предъявил удостоверение, но быстро, я не разобрал и сказал, чтобы я прошел в машину, ну, я не стал особо разбираться, положил инструмент и сел в машину, на заднее сиденье, второй сказал: “Дай руки”, и я машинально протянул, и мне надели наручники, я только после этого сообразил спросить: “За что?”, на что они ответили: “Сам знаешь”, но я тогда не знал. Еще со мной забрали и моего напарника, ему по дороге на его вопрос, в чем дело, ответили, мол, я женщин насилую и убиваю <…> Мне сходу ударили в живот и в голову, видимо, с целью деморализовать <…> Под почти беспрестанным моральным прессингом мы ехали до Тюмени и приехали 04.03.2022 в 16.00. Всю дорогу они говорили, что я все расскажу под пытками и что будут бить током и изнасилуют, или бутылку вставят. Когда завели в ОП № 6, то опять несколько раз ударили в живот и в голову, застегнули наручники за спиной, так я просидел около часа <…> кстати, если не ошибаюсь, один из полицейских уже сидит за изнасилование.

<…> положили меня на пол, подсунули полотенце под голову. Надели на голову плотный черный пакет, сначала я подумал, чтобы ничего не видел, но нет: начали душить и отпускать, когда почти потеряю сознание, видно, что это отработано годами. Достали какую-то тяжелую штуку, я не видел из-за пакета, но догадался, что это. Спустили штаны немного (естественно, у меня мелькнула мысль о бутылке, я заорал), но потом они положили какую-то тряпку и полили водой (то есть положили ее на поясницу), а потом прижали электроды и началось. Били током много и долго, и я сказал, что подпишу все, что они напишут, но после этого не сразу все прекратилось, видимо, решили закрепить результат. Потом меня подняли и посадили на стул и следак Абдуллин А. А. начал писать (печатать) на компьютере, потом дал мне какой-то текст и сказал: “Читай вслух” (это были “мои” признательные показания), а сам включил запись на телефоне и поправлял меня, что, дескать, я не точно говорю…»

Платная адвокат Романа, которую удалось нанять Елене, встречаться со мной отказалась, сославшись на особенности закрытого заседания.

Часть 4. «Арифметика пыток»

Заключенный Евгений Пичугин описал, что его, как и Марата Саитова и Мишу Губина, задерживал Николай Малкоедов, а после пытали в том же отделе № 6. Другой сотрудник, которого, по словам Евгения, называли «Чекист», угрожал мужчине здоровьем его беременной жены и ребенка. Вот отрывок из воспоминаний Пичугина, которые он передал из СИЗО (орфография и пунктуация сохранены. — Прим. ТД):

«Мне позвонил в вечернее время около 21 часа незнакомый звонок и представился сотрудником 6 отдела Малкоедов Николай. Который пояснил, что мне нужно проехать в отдел полиции № 6 для проверки каких-то обстоятельств <…> Вечером началась суета, Малкоедов Николай стал ходить по кабинетам спрашивать скотч. Затем меня провели в большой кабинет, положили лицом вниз на пол, расстегнули наручники и стали руки заматывать скотчем, затем как руки смотали, мне перекрестили ноги и тоже замотали скотчем. После чего мне на голову накинули какую-то тряпку. Я пытался кричать, сопротивляться, но меня кто-то ногой придавил к полу, кто-то держал мою голову. С меня сняли обувь, носки, стянули штаны, облили водой и после чего я почувствовал большой разряд электроэнергии, меня сильно трясло, я кричал, верней пытался кричать, так как рот и вся голова была замотана тряпкой. Потом меня перевернули набок, затолкали в рот какой-то кляп из мокрой тряпки и опять [неразборчиво] провода к мокрому кляпу и моему телу, меня трясло, но я уже не мог ни кричать, ни дышать».

Есть еще четыре истории, связанные с ОП № 6, которые передали Мише Губину заключенные, пересказывать их здесь не имеет смысла: они похожи на произошедшее с Романом и Маратом.

Жалоба Евгения Пичугина с описанием пыток Жалоба Евгения Пичугина с описанием пыток

Все они — Роман Фондис, Марат Саитов, Никита Яптик, Евгений Пичугин, Куаныш Мустафин, Сергей Козлов, Александр Гамов — написали жалобы в Генпрокуратуру и ФСБ (есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД).

«Их обвиняют в тяжких преступлениях — насилии, в том числе над несовершеннолетними. Тема деликатная и сложная, за нее немногие берутся, потому что боятся за свою репутацию. Некоторые говорят нам: “Вы зачем за них заступаетесь?” Мы действительно не можем судить, виноваты эти люди или нет, мы и не ставим цель доказать, что они невиновны. Речь о том, что их всех били и пытали — это недопустимый способ сбора доказательств», — говорит Ольга Захарова.

Заявление Александра Гамова с описанием пыток Заявление Александра Гамова с описанием пыток

Общественная организация «Комитет против пыток» неоднократно подчеркивала, что в России не ведется официальная статистика по пыткам. В 2021 году Комитет провел свое исследование под названием «Арифметика пыток». Согласно ему, в 77 процентах случаев по итогам доследственной проверки в Следственном комитете по жалобе на пытки приходит отказ в возбуждении уголовного дела. При этом, подчеркивают правозащитники, «оперативное возбуждение уголовного дела вовсе не является гарантией его эффективного расследования в дальнейшем. Согласно практике “Комитета против пыток”, в случае если уголовное дело по жалобе на пытки будет возбуждено, до этого следователи в среднем шесть раз отказывают в его возбуждении».

Часть 5. «Пыточные»

В наших разговорах родственники осужденных и сами осужденные, помимо Ватутина, 30 (это тюменский отдел полиции № 6), упоминали два адреса: Тульская, 3 (по этому адресу находится оперативно-разыскная часть (ОРЧ), и 30 лет Победы, 6 (это Главное управление МВД по Тюменской области, там же находятся отдел по борьбе с организованной преступностью (ОБОП) и центр «Э»).

Тульская, 3 — самая обычная серая пятиэтажка, затерявшаяся среди других точно таких же домов. Здесь на первом этаже находится оперативно-разыскная часть: когда говорят о пытках током, чаще всего имеют в виду именно это место.

Первые упоминания о пытках на Тульской, которые удается найти в открытых источниках, относятся к 2009 году. Сергей Дугин признался в заказном убийстве, выполненном якобы по заказу тюменского криминального авторитета. Мужчина отбывал наказание за сбыт наркотиков в колонии Курганской области, но признательные показания дал оперативнику ОРЧ в Тюмени. Адвокат Дугина заявлял, что его подзащитного пытали.

На сайте Gulagu.net есть обращение, где перечислены имена более трех десятков человек, которых, по словам автора, пытали на Тульской, большинство — в 2011 году. В том же году на тюменском форуме начинается обсуждение, где местные жители рассказывают, как сотрудники ОРЧ ломали ребра их родным, душили противогазом, били по гениталиям и пытали током: «Подскажите, что делать в такой ситуации. Молодой человек задержан милицией по подозрению, показания выбивают пытками (током, в том числе, грамотно чтобы не было следов, через мокрую тряпку)» — так выглядит первое сообщение в этом обсуждении (орфография и пунктуация сохранены. — Прим. ТД).

Тогда же в тюменском СМИ появляется материал о 55-летнем мужчине, которого избивали по тому же адресу: у мужчины остались гематомы на лице, руках и ногах, не получив признательных показаний, полицейские использовали ток, после которого мужчина, по словам адвоката, «написал им явку с повинной под диктовку, а также четко рассказал следователю подготовленный сотрудниками ОРЧ рассказ».

Тюменский отдел полицииФото: коллаж с использованием фото Vladimir Zuhovitsky (Unsplash)

Информации о том, что кто-то из сотрудников ОРЧ понес ответственность за применение пыток, нет, но в 2012 году Центральный районный суд Тюмени осудил четырех сотрудников уголовного розыска местного отдела полиции № 4: Марата Мухамеджанова, Сергея Попова, Александра Шарова и Ивана Морщинина.

27 мая 2011 года в отдел полиции поступило заявление о пропаже без вести работника одного из тюменских ломбардов. Вечером 31 мая в полицию вызвали 28-летнего местного жителя, который последним говорил по телефону с пропавшим. Молодой человек сказал, что не знает, где находится его знакомый.

Тогда сотрудники четвертого отдела надели ему на голову полиэтиленовый мешок и стали затягивать, перекрывая доступ кислорода. После этого использовали электрический ток, но и это не помогло получить информацию. Тюменца отпустили. Пропавший мужчина вскоре нашелся: из-за личных проблем уехал в деревню и жил там несколько дней.

Слева: из показаний Сергея Козлова, справа: из показаний Алексея Наумова

Мухамеджанова и Попова приговорили к трем годам лишения свободы в исправительной колонии общего режима, Шарова и Морщинина — к трем годам лишения свободы условно. Все они были лишены права занимать должности представителя власти на срок от двух до трех лет.

В декабре 2012 года Центральный районный суд Тюмени приговорил оперуполномоченного уголовного розыска отдела полиции № 6 тюменского УМВД Виталия Васильева и участкового этого же отдела Александра Белкина к трем годам колонии общего режима. Полицейские, работая над раскрытием четырех краж, пытали током 28-летнего тюменца, надевали на него противогаз, перекрывая доступ кислорода. Мужчина не выдержал пыток и подписал три явки с повинной.

Но чаще всего информация о пытках в Тюмени, которая появляется регулярно, остается лишь сообщениями в СМИ.

Из трех депутатов, представляющих Тюменскую область в Государственной Думе, лишь один — Иван Квитка — проголосовал против начала парламентского расследования о пытках в российских колониях. Двое других депутатов голосовать в принципе не стали. В разговоре с журналистами Квитка сослался на занятость и попросил набрать ему позже, но на последующие звонки отвечать не стал.

В 2016 году суд отправил в колонию на семь с половиной лет дворника Алика Кучашева: мужчину обвинили в сексуальных домогательствах к несовершеннолетним. По словам его гражданской жены Оксаны, после пыток на Тульской Алик получил инвалидность второй группы: мужчина не может ходить, обслуживать себя, почти не говорит, плохо видит и передвигается на коляске. Оксана рассказывала, что Алика били по голове, пытали электрическим током, надевали пакет на голову и душили, в глазу оказался металлический предмет. Рваная рана глаза не залечена до сих пор. Оксана объявляла голодовку, устраивала пикеты — благодаря этому удалось оформить Алику инвалидность. Заявления адвоката о пытках суд не принял.

В 2019 году «Новая газета» со ссылкой на «ОВД-Инфо» писала про фигуранта дела «Хизб ут-Тахрир» Фарруха Махкамова: его жена Джамиля Магомедова сообщила о жестоких пытках в СИЗО — она рассказала, что ее мужа избивали, пытали током и угрожали изнасилованием.

Описание пыток из заявления Марата Саитова Описание пыток из заявления Марата Саитова

В том же году арестовали фитнес-инструктора Романа Грицаева по обвинению в кражах из частных домов. Он провел в СИЗО три с половиной месяца и все время пытался доказать, что не причастен к этим преступлениям. Следователи прекратили уголовное дело в отношении Грицаева и двоих мужчин, которые дали против него показания. Роман заявлял, что в ОРЧ на Тульской его пытали электричеством.

23 мая 2019 года задержали Валерия Нигматуллина и его сына Евгения по обвинению в поджоге. Оба говорили, что дали признательные показания под пытками и к поджогу не имеют никакого отношения. Через год суд присяжных оправдал подсудимых, но в 2021-м дело направили на повторное рассмотрение. В возбуждении уголовного дела о пытках Валерию и Евгению отказали.

В 2020 году у тюменского бизнес-омбудсмена Ларисы Невидайло из квартиры пропали драгоценности на несколько миллионов рублей. В краже заподозрили Светлану Дынникову, домработницу Невидайло. Пенсионерка заявила о пытках с применением тока в ОРЧ: по словам Светланы, ее заставляли признаться в краже. Адвокат Любовь Сафаргалиева рассказывала, что женщину держали в отделе около 15 часов, склоняя к даче признательных показаний, потом туда же привезли ее мужа: «У моей подзащитной на ногах остались следы, у ее мужа тоже остались следы от пыток <…> Заявление о применении запрещенных методов допроса мы подали не сразу, поскольку женщина была очень запугана. После она, находясь под домашним арестом, несколько раз вызывала скорую, но даже врачам не говорила, почему ей плохо. Мне она в конце концов призналась, что с ней произошло. Моя подзащитная рассказывает такие вещи о пытках, которые знают только люди, прошедшие через это. Некоторые моменты просто невозможно придумать».

Только за 2021 год к уполномоченному по правам человека в Тюменской области Сергею Миневцеву поступило 510 обращений по факту совершения противоправных действий от граждан, отбывающих наказание в местных учреждениях ФСИН. Омбудсмен обвинил руководство регионального УФСИН: «Три года уже не могут назначить постоянного начальника УФСИН. Это разбалтывает. Исполняющие обязанности приходят на полгода, потом уходят, ни за что не несут ответственности».

В УФСИН по Тюменской области с 2018 года не было постоянного руководителя — начальники занимали эту должность в статусе временно исполняющего обязанности. Дважды этот пост занимал Андрей Рукосмотров, которого задержали и судят по обвинению в коррупции. В мае 2022 года на должность руководителя назначили Дмитрия Руппа.

Часть 6. Митинг

В 2016 году в Тюмени прошел митинг против пыток. В сквере собралось около 30 человек — в основном женщины. Протестующие требовали пересмотра дел своих родственников: по словам собравшихся, их родные и близкие — молодые мужчины — были безжалостно осуждены по сфабрикованным обвинениям на основании признательных показаний, полученных под пытками. Репортаж из сквера, где собрались люди, вела тюменская журналистка и правозащитница Лариса Некрасова. Поговорить с ней, к сожалению, уже невозможно — женщина в апреле 2022 года умерла от инфаркта.

Собравшиеся на том митинге вспоминали, что случилось с их близкими. Историй много, и все они похожи. Ильсияр Нарулина говорит, что ее 24-летнего сына схватили сотрудники ОБЭП. Его с друзьями били и пытали. Молодому человеку дали девять лет по статье «Вымогательство». По словам женщины, пытки происходили в здании на улице 30 лет Победы.

У Марины Сертаковой в марте 2016 года осудили брата, Андрея Велижанина. Она рассказывала, что в октябре 2015 года Андрея задержали сотрудники полиции, сказав, что он сбил на машине ребенка. Из ГИБДД его отвезли в здание на улице Тульской, где начали пытать током. После угроз, что его изнасилует мужчина, которого специально для этого привели, Андрей согласился и все подписал. Потом семья узнала, что его обвиняют в насильственных сексуальных действиях в отношении несовершеннолетней девочки. Андрею дали наказание в виде 13 лет строгого режима и одного миллиона рублей штрафа.

«Я уже перестал слышать свой крик и перестал слышать жужжание тока на моем теле, потом я потерял сознание и пришел в чувство, когда меня перевернули и сняли капюшон. <…> и ударил с такой силой по ребрам, что искры посыпались из глаз. После этого пытки продолжались, затем снова повели в кабинет. <…> Меня ударили по затылку и продолжали бить по ребрам удар за ударом. Меня снова повели пытать, и мне уже казалось, что идет какая-то война и я в плену, это все было ужасно…» — приводит издание его слова.

Травма Ларисы после задержанияФото: коллаж с использованием фото Engin Akyurt (Unsplash) и личного архива героини

Лариса Некрасова, описывая митинг, подчеркивала, что ни одна из жалоб его участников не была рассмотрена. Люди обращались в прокуратуру, Следственное управление СК РФ, к президенту, но, по словам митингующих, правоохранительные и властные органы ограничивались невразумительными отписками, а федеральные власти, к которым они обращались, «спускали проверки» опять в Тюмень. То есть жалобы, отправленные «наверх», возвращаются «вниз» и рассматриваются на том же уровне, где совершаются возможные преступления.

В конце материала журналистка описывает, как ее саму избивали сотрудники полиции: «После выяснения, кто я и что я тот самый журналист, которая писала про систему взяток при бывшем начальнике УМВД Тюменской области Корнееве, меня начали силой заталкивать в машину, избивать руками и ногами. В отделе полиции “Тюменский” на Московском тракте во дворе под камерами меня избивали уже четверо сотрудников полиции. Согласно результатам судебно-медицинской экспертизы, у меня было 17 гематом, некоторые из них размерами больше 10 сантиметров.

…заявление о совершении преступлений в отношении меня следственный отдел СУ СК по Тюменской области оставил без удовлетворения, в заведении уголовного дела мне отказали. Все пятеро сотрудников ОП “Тюменский”, участвующих в моем избиении, остались без должного наказания, даже по служебной линии, а значит, они утвердились в своем заблуждении, что им все можно.

Львиная доля видеозаписей из ОП “Тюменский”, особенно там, где меня избивают, “чудесным образом” пропала <…> По факту обнаружения царапины на шее сотрудника полиции Криводанова было возбуждено уголовное дело по статье 318, часть 1, УК РФ (применение насилия, не опасного для жизни или здоровья, в отношении представителя власти). Для меня секрет, как эта царапина у него возникла. Все, кто знают меня, скажут, что длиной ногтей я никогда не отличалась».

Часть 7. «Тюменское дело»

«Тут все новости на эту тему одинаковые: подключают ток, душат пакетом, угрожают насилием. Это случается чаще, чем просачивается информация: когда дело неполитическое, за судьбой людей редко кто-то следит. ОРЧ на Тульской еще с нулевых называют “тюменское гестапо”. Туда привезли и наших ребят».

Это говорит Игорь, товарищ антифашистов из Тюмени и Сургута, задержанных в сентябре 2022 года. В маленькой пончиковой, где мы встречаемся, приглушенный свет, и от этого она кажется еще теснее, темные глаза Игоря и круги под ними — еще выразительнее.

Шестерых молодых людей 30 августа задержали в Тюмени, Екатеринбурге и Сургуте. По версии следствия, они собирались взрывать военкоматы, отделы полиции и железнодорожные пути, по которым составы с военной техникой идут в Украину. В Тюмени арестовали Кирилла Брика и Дениза Айдына. 31 августа в Екатеринбурге при сопровождении спецназа «Гром» задержали Юрия Незнамова. В это же время задержали Даниила Чертыкова. В его доме провели обыск, после которого, по его словам, пропало 15 тысяч рублей. В тот же день, но уже в Сургуте задержали Никиту Олейника и Романа Паклина. После обыска в доме Никиты родные заявили о пропаже 200 тысяч рублей.

Дениз АйдынФото: коллаж с использованием фото Дениза Айдына (взято с сайта BBC) и фото Ed Hinchliffe (Unsplash)

1 сентября всех поместили на Малыгина, 54, в Тюмени — там находится Управление ФС по контролю за оборотом наркотиков. Молодых людей обвиняют в «организации террористического сообщества и участии в нем», максимальное наказание по этой статье — 10 лет лишения свободы за соучастие, до 20 лет — за организацию.

Игорь рассказывает, что молодых людей из разных городов объединяют гражданская позиция и творчество — все они занимаются музыкой и имеют антифашистские взгляды: «Они никогда не предполагали, что их могут задержать, даже речи об этом не шло, потому что задерживать не за что. Солидарность [с другими политзаключенными] была, но никто из них не мог спроецировать это на себя, хоть с 2017 года и было понятно, что задержать могут любого из антифашистской тусовки — они почему-то интереснее, чем нацистские ребята, которые открыто говорят про террор».

По словам Игоря, девушка Дениза, которую задержали вместе с ним и отпустили спустя сутки, сказала, что в участке их называли «террористами». Первые несколько дней друзья молодых людей не знали, где они находятся.

Юрий Незнамов первым заявил о пытках током после задержания — подробно рассказал об этом своему адвокату (копия допроса есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД): «Были различные пытки. Первое, что было, — душили пакетом. После этих пыток повалили на пол. Приоткрыв пакет, положили тряпку и начали лить воду на нос и рот. После этого меня связали в ногах и крепче в руках. В одну из кроссовок положили что-то мокрое. Также прикрепили что-то к спине, после пустили ток. Сколько времени это продолжалось, сказать не могу, так как показалось вечностью. Я также рассказал всю правду и дополнял их словами, которые мне внушали, чтобы это прекратилось. Такую боль я не испытывал никогда в жизни».

Юрий НезнамовФото: коллаж с использованием фото Юрия Незнамова (взято с сайта BBC) и фото Ray Graciano (Unsplash)

Позже каждый из шестерых молодых людей заявил о пытках. По словам Данила Чертыкова, его избивали и заставляли приседать, о пытках Романа Паклина сообщили его родные — после них у молодого человека появились боли в сердце и отнялась рука. Близкие и друзья сравнивают это дело с другим резонансным делом антифашистов — делом «Сети»: по версии ФСБ, ее ячейки существовали в Москве, Санкт-Петербурге, Пензе, Омске и Беларуси.

Пятеро фигурантов уже отправили заявления о пытках в Следственный комитет, Брик и его защитник намерены подать документы в ближайшее время. Пока СК ответил только Юрию Незнамову: 17 ноября стало известно, что тюменские следователи не нашли доказательств пыток, в которых он обвинил полицейских, — следствие посчитало, что он специально оговорил силовиков, чтобы избежать наказания. Адвокат Юрия Федор Акчермышев считает, что полицейские пытаются уйти от ответственности.

«Если не было пыток, где человек был два дня, покажите видеозаписи из отдела полиции, где хотя бы видно, как вы его заводите, — возмущается он в разговоре с “Такими делами”. — Почему людей скрывали, что с ними делали 48 часов, почему не давали позвонить защитникам? Оперативники обязаны соблюдать основные конституционные права гражданина. Предоставили бы адвоката сразу — не было бы сообщений о пытках, потому что адвокат не позволит пытать».

Адвокат подчеркивает, что из-за отсутствия следов при пытках током медики их не фиксируют, поэтому по итогу приходят постановления об отказе в возбуждении уголовных дел: «Чтобы человека поместить в изолятор, нужен осмотр врача, но дают указания: “Повезут к медикам — не говори ничего, не жалуйся. Придет адвокат по назначению — не говори ничего, не жалуйся. Не хочешь пыток током, не хочешь, чтобы родственники пострадали, чтобы мы ваших подруг и жен изнасиловали, — молчи”. Это круговорот, если человек попал в этот пыточный механизм, оттуда мало кто выходит без признательных показаний».

Часть 8. «Электрика дождемся и поговорим»

Юле 21 год. У нее тихий робкий голос и по-детски припухлые черты лица. Ее гражданского мужа 34-летнего Ивана задержали в декабре 2020 года, а к Юле вечером того дня пришел следователь — искали оружие и наркотики, но ничего не нашли. На следующий день она поехала на допрос в ОБОП на 30 лет Победы. От этого допроса у нее остались тяжелые воспоминания: «Когда я пришла, следователь кричала на меня и материлась, оперативники стали оскорблять меня и говорить, что я проститутка. Мне стало неприятно, я захотела встать и выйти, но у меня забрали паспорт и телефон, силой посадили на стул и сказали, что, пока я не расскажу, что им нужно, меня не выпустят».

Юля рассказывает, что оперативники и следователь довели ее до истерики, она еле доехала до дома, нашла первую попавшуюся юридическую компанию и попросила помощи в составлении заявления на следователя, но ей пришел ответ, что никаких противоправных действий не было обнаружено.

Иван находится в СИЗО. Юля говорит, что он жаловался ей на избиения и пытки током — ради нужных показаний. У Ивана есть заболевание, при котором необходимо регулярно получать терапию, но и с этим возникают проблемы. Поэтому она и связалась с Татьяной Губиной — чтобы сообща бороться против насилия над мужьями.

Иван и ЮляФото: коллаж с использованием фото Larry Farr (Unsplash) и личного архива героев

Вечером 15 октября мне на ватсап позвонили с незнакомого номера.

— Иван, это вы? Откуда у вас телефон?!

— Простите, но я не могу вам сказать…

Иван рассказал мне, что его не только били и пытали электричеством, но и угрожали причинить вред его семье — заставили подписать бумаги. Говорит, что первое время в СИЗО просто приходил в себя: лежал и не вставал несколько дней, «ходил в туалет кровью».

«После задержания меня привезли в ОБОП, — говорит он, — скинули на резиновый коврик, сказали: “Сейчас электрика дождемся и поговорим”. Какое-то время я так пролежал. Потом они вернулись, замотали в скотч, сняли штаны и стали подсоединять ток: между ягодицами, в паховую область, к рукам и ногам — к косточкам на ступне. Я испытывал адскую боль. Ток отцепляли, давали ручку, чтобы подписывал. За себя не страшно было, страшно за родных. Говорили, если не подпишешь бумаги, поедем к твоей супруге, наркотиков ей насуем, она поедет по 228-й, закроют в камере, а там ее ******. Они хотели, чтобы я признался в вымогательствах и участии в ОПГ».

Иван, как и другие герои этого материала, обращался в разные инстанции. Из УМВД по Тюменской области ему пришел ответ о том, что действия сотрудника «…признаны законными, правомерными и соответствующими требованиям Федерального закона Российской Федерации от 7 февраля 2011 года № 3-ФЗ “О полиции”» (все документы есть в распоряжении редакции. — Прим. ТД).

«Когда я написал первую жалобу, меня вывезли в ОБОП и сказали: “Давай-давай, пиши, а мы посмеемся”. Это было так дико, я хотел остановиться и больше ничего не писать, но думал, что хоть где-то кто-то отреагирует, — бесполезно. Я хоть полиграф готов пройти, хоть что!» — говорит Иван.

Часть 9. Меня пытают. Что делать

Юлия Федотова советует доказывать факт применения пыток сразу.

«У нас обычно считают, что пытки — это применение тока и пакет на голову, но подзатыльник в полиции, угрозы — это тоже пытки, — считает юрист. — Важно это зафиксировать. Есть слова потерпевшего и сокамерников, которые видели, что человек вышел из камеры без повреждений, а вернулся с травмами, трясся, был в крови, испражнениях. В колониях есть камеры наблюдения, видеорегистраторы на груди у самих сотрудников — они обычно “теряются”, но если следователь захочет, он их истребует.

Если откровенно, почти у всех в зонах и СИЗО есть телефоны с камерами — достаточно сфотографировать или снять на видео синяки, кровь и электрометки. Лучше это сделать сразу и отправить как можно большему количеству людей. Писать заявления, обращения, идти к местному врачу и говорить, что вас били, — даже если медик ничего не зафиксирует, какие-то бумаги останутся. Писать заявление в СК, полицию, прокуратуру по надзору за исправительными учреждениями, в медсанчасть. Требовать адвоката, сообщать о своем нахождении родственникам».

Юрист советует по возможности оставлять следы: если вас бьют в кабинете и разбили до крови нос — вытрите нос рукой и проведите ею под столом, оставляйте следы, которые сложно обнаружить и смыть. В суде, как только вас привезли на заседание, сразу говорите, что были пытки, и просите зафиксировать это под протокол, выделить материалы для проверки. По словам Федотовой, практика показывает, что максимальная огласка помогает: внимание становится более пристальным, человека навещают ОНК и адвокаты.

Юлия рассказывает, что у некоторых политических активистов есть договоренности в случае пыток оставлять в протоколах не обычную, а чуть измененную подпись, какую — обсуждается заранее. По ее словам, некоторые под пытками начинают писать левой рукой, чтобы потом попытаться опровергнуть написанное.

«К сожалению, я видела явки с повинной, данные под пытками, написанные левой рукой, они были абсолютно нечитаемые, но суд их принял, и человека осудили на четыре года, — добавляет Федотова. — Но если об этом вообще не говорить, то этого будто и не было. Пытаться можно и нужно».

Часть 10. Эпилог

«Мы теперь с Таней так и говорим: у нас на двоих пять детей, пять стариков и четыре работы», — вздыхает Ольга.

Ольга Захарова, сестра Миши Губина, кандидат философских наук, магистр экономики. Рассказывает мне, как в студенческие годы играла панк-рок в группе «Белая горячка» и прыгала с парашютом, но на втором прыжке «сломала ногу и успокоилась».

Сейчас они с Татьяной надеются на межведомственную комиссию, которая, если удастся добиться, приедет в Тюмень и организует проверку многочисленных сообщений о пытках.

«Мы располагаем заявлениями от многих людей, которые никаким образом не связаны и не знакомы между собой, — объясняет юрист Марина Осеева, с которой консультируется семья. — Они утверждают, что сотрудники полиции оказывали на них физическое и психологическое воздействие (фактически пытали) и через давление получили от них признательные показания. Сейчас мы обращаемся в Генеральную прокуратуру, СК РФ и другие инстанции: мы просим направить в Тюмень независимую межведомственную комиссию, чтобы она провела глубокую и всестороннюю проверку, изучила все материалы уголовно-процессуальных проверок по сообщениям о телесных повреждениях у задержанных и установила обстоятельства произошедшего».

Фото: Сhuttersnap / Unsplash

У Ольги Захаровой было двое братьев. Девять лет назад один из них умер от рака. Второй, Миша, этапирован в колонию после тюменского СИЗО. С ним у Ольги были особенно близкие отношения. Сейчас они с Татьяной остались вдвоем — бороться за брата и мужа.

[photostory_disabled]

0

В Мордовии заключенные объявили голодовку против пыток

В Мордовии 30 заключенных в ИК-11 объявили голодовку в знак протеста против пыток. Об этом сообщили в правозащитном проекте Gulagu.net.

«По данным источника, помимо недобросовестных сотрудников колонии в избиении [осужденных] принимали участие капо-активисты, этапированные ГОУ ФСИН из другого региона России как раз для создания в учреждении пыточного конвейера», — заявили в Gulagu.net.

Читайте также Статья, которой нет

В январе президент Владимир Путин поручил Госдуме и Совету Федерации до 1 июля рассмотреть законопроект об ужесточении наказаний за пытки, совершенные представителями власти.

Кроме того, Путин рекомендовал рассмотреть проект федерального закона, уточняющего понятие «пытка» в соответствии с Конвенцией против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания.

В конце декабря 2021 года Путин признал проблему пыток в российских колониях, отвечая на вопрос телеведущей Ксении Собчак во время ежегодной пресс-конференции. Он отметил, что заключенные — «это наши граждане, это люди и относиться к ним нужно по-человечески».

В октябре 2021 года проект Gulagu.net сообщил, что получил от Сергея Савельева около 40 гигабайт видеозаписей, фотографий и документов, которые свидетельствуют о пытках в местах лишения свободы, в том числе в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области.

В январе 2022 года стало известно, что СК возбудил 20 уголовных дел по фактам пыток и изнасилований заключенных в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области по статьям об изнасилованиипревышении должностных полномочий, дезорганизации деятельности учреждений, обеспечивающих изоляцию от общества, и халатности.

0

«Раздевают догола, без повода проводят обыски». Заключенные в СИЗО Черкесска объявили голодовку после пыток силовиками

В Карачаево-Черкесии заключенные устроили массовую голодовку в знак протеста против пыток со стороны силовиков в СИЗО-1 Черкесска. Об этом «Таким делам» рассказал основатель правозащитного проекта Gulagu.net Владимир Осечкин.

По его словам, в СИЗО приступили к работе новые сотрудники, которые стали ужесточать обращение с арестантами: без повода проводить обыски, раздевать догола, применять спецсредства, ограничивать вес посылок.

«На это заключенные отреагировали массовой акцией протеста, потому что если промолчать, то это в дальнейшем приведет к превращению СИЗО-1 в пыточную с пресс-хатами и изнасилованиями, — сообщил Осечкин. — Нам уже известны десятки фактов избиений, которые сотрудники ФСИН оформляют как якобы законное применение физической силы и спецсредств».

Родственники заключенных жаловались, что арестанты регулярно подвергаются избиениям, пишет «Кавказ.Реалии». Кроме того, сократился разрешенный к передаче вес посылок с 30 до 10 килограммов.

Помимо голодовки, несколько арестантов в знак протеста нанесли себе порезы. Как сообщил руководитель реабилитационного центра «Общество без наркотиков» Виктор Страх, у одних незначительные царапины — они выдавливали кровь и мазали ею стены, другие получили серьезные травмы.

0

В Москве суд признал право героини «Таких дел» на пользование квартирой. Ее выписали, пока она отбывала срок в колонии

Измайловский районный суд Москвы признал право героини «Таких дел» Ирины Медведевой на пользование квартирой в споре с департаментом городского имущества. Женщина лишилась жилья, выйдя из колонии. Об этом ТД рассказала руководитель юридического департамента фонда «Русь сидящая»Некоммерческая организация включена в реестр НКО, выполняющих функции иностранного агента   Ольга Подоплелова.

«Мы выражаем сдержанный оптимизм по поводу решения суда и надеемся, что департамент не обжалует его. На этой победе работа еще не закончилась. Нам необходимо решить вопрос с регистрацией по месту жительства в МВД», — пояснила Подоплелова.

Медведева освободилась из колонии в 2019 году. Ее осудили на шесть лет за то, что она смертельно ранила ножом брата, который ее избивал. Медведева оказалась должна по счетам за коммунальные услуги в квартире 300 тысяч рублей. С 2013 года она даже не была в ней зарегистрирована: по словам Подоплеловой, Ирину сняли с учета сотрудники МВД и уничтожили документы.

Ирина рассказывала, что с регистрационного учета в квартире ее сняли родственники. По словам Медведевой, в МФЦ ей дали доверенность, которую ее мать написала на своего племянника. Женщина считает, что он и выписал ее из дома, а мать оформила этот документ из-за плохого к ней отношения.

0

ФСИН и прокуратура начали проверку после смерти заключенного в калужской ИК‑3. Gulagu.net сообщал, что мужчину пытали

Прокуратура и УФСИН Калужской области начали проверку в исправительной колонии № 3 после смерти заключенного. Об этом говорится на сайтах ведомств. Правозащитники утверждают, что мужчина умер из-за пыток со стороны других заключенных.

Региональное управление ФСИН сообщило, что 22 января в медицинской части ИК-3 между осужденными произошел конфликт из-за «личной неприязни», пострадал один из участников. По информации ведомства, заключенному оказали помощь, но он умер до приезда скорой помощи.

Источник правозащитного проекта Gulagu.net рассказал, что в ночь с 21 на 22 января в санчасти ИК-3 трое капо-активистов забили насмерть 34-летнего Михаила Смирнова, пытаясь изнасиловать его. Нападавшие находились в нетрезвом состоянии и вымогали у Михаила 100 тысяч рублей, говорится в сообщении.

«До приезда представителя ФСИН России из Москвы на промзоне спрятали избитого свидетеля, который находился в санчасти и все видел и также подвергся нападению и избиению этими же троими за то, что попытался заступиться за убитого Михаила», — сообщил источник Gulagu.net.

Gulagu.net также рассказал, что погибший Смирнов «был лидером в среде заключенных и открыто выступал против избиений и пыток, которые начал применять новый начальник калужской ИК-3 Павел Рыженков». Проект отмечает, что у Смирнова было онкологическое заболевание.

В октябре 2021 года адвокат Юлия Чванова рассказывала «Медиазоне», что около 60 заключенных ИК-3 вскрыли себе вены. Так они выступили против избиений и условий содержания.

Обновлено 24 января. СК возбудил уголовное дело из-за смерти заключенного в калужской ИК-3, сообщается на сайте областного управления ведомства.

0

«Если встанешь с табуретки — изобьют или изнасилуют». Gulagu.net обратился во ФСИН и Генпрокуратуру после видео с пытками в омской колонии

Проект Gulagu.net обратился во ФСИН и Генпрокуратуру после того, как правозащитники получили архив с пытками и издевательствами над заключенными в омской ИК-7. Об этом «Таким делам» рассказал основатель проекта Владимир Осечкин.

«Ответы мы пока не получили, но [Алексей] Турбанов — первый замначальника УФСИН по Омской области — уже рвет и мечет. Пострадавшие от пыток написали заявления в региональный следственный комитет», — рассказал Осечкин.

По его словам, бывшие заключенные из нескольких колоний Омской области во время разговора с правозащитниками сообщили, что в их учреждениях действовали бригады капо. Это осужденные, которые в обмен на улучшенные условия содержания сотрудничают с администрацией колонии, в том числе применяют силу к другим заключенным.

«Всех вновь прибывших [в ИК-7] прогоняли через избиения. Того, кто пытался отстоять свою честь, заявлял о правах, могли сразу увести в отдельный кабинет, избить и изнасиловать резиновой дубинкой. Затем его без штанов приводили к другим заключенным. Вот так человек стоит, у него кровь идет из заднего прохода. Его спрашивают: ты кто по жизни. Он отвечает: да, я п***р. Остальные боятся, что с ними произойдет подобное, и в итоге безропотно выполняют все, что им скажут», — пояснил Осечкин.

Gulagu.net опубликовал видео из архива омского УФСИН, сделанные из карантинного отряда для вновь прибывших заключенных. На одной из записей осужденные сидят в течение многих часов на табуретках и по приказу учат правила внутреннего распорядка.

«Они садятся на табуретки около 6:00, а встать им разрешают около 23:00, — сообщил Осечкин. — Заключенных отпускают только на 10 минут в столовую и один раз в туалет. Им запрещено вставать, разминаться, разговаривать друг с другом. Если кто-то допускает подобное, то его уводят активисты в отдельное помещение, где жестоко пытают, насилуют и “опускают” согласно понятиям в среде заключенных».

Эксперты Gulagu.net продолжают расшифровку полученных файлов из ИК-7 и других учреждений УФСИН по Омской области.

0

Основатель Gulagu.net Владимир Осечкин заявил об обысках в ангарской ИК-2. Ранее там умерли двое заключенных

В исправительной колонии строгого режима № 2 Ангарска Иркутской области, где в начале января умерли двое заключенных, прошли обыски. Об этом «Таким делам» сообщил основатель правозащитного проекта Gulagu.net Владимир Осечкин.

По его словам, обысками руководил первый заместитель начальника ГУФСИН по Иркутской области полковник Андрей Ладан. Ранее он был начальником СИЗО-4 в Кемерове.

По данным Gulagu.net, умершие заключенные — 52-летний осужденный Дмитрий Татаринов и 45-летний обвиняемый Иван Якимов, прибывший в ангарскую ИК-2 из СИЗО-6 в Иркутской области. Осечкин отметил, что в отделении с Якимовым находился осужденный «из категории “актив” Алексей Григорьев по прозвищу Буратино», который ранее участвовал в «пытках и внутрикамерных разработках» в СИЗО. До этого во ФСИН заявили, что обвиняемый по медицинским показаниям находился в палате один.

6 и 9 января один обвиняемый и один заключенный умерли в больнице при ангарской ИК-2. Предварительной причиной смерти обвиняемого во ФСИН назвали суицид. Осужденный, по данным ведомства, скончался от сердечно-сосудистой недостаточности. По информации источника Gulagu.net, у обвиняемого «от уха до уха» было перерезано горло.

Осечкин считает, что оба случая связаны с «репрессивной политикой» в ангарской ИК-2, которая последние месяцы велась против заключенных.

0

Человек выходит на улицу. Почему бывшие заключенные остаются без жилья

Шестнадцатого июля Сергей шел к железнодорожному вокзалу Сегежа в Карелии. На нем были зэковские ботинки и тюремная роба. Прохожие звонили в полицию, несколько раз к нему подходили сотрудники патрульных служб.

«Думали, что я беглый. Шарахались, смотрели на меня как на зверя. Прохожим и полицейским сложно было объяснить: я в чем по камере ходил, в том и вышел на свободу». 

Сергей просил сотрудников колонии выдать ему «вольную одежду» — за двадцать лет, что он провел в заключении, его вещи истлели. Но Сергею отдали его же списанную форму. А кроме списанной формы — 1 рубль 97 копеек с лицевого счета. Еще 204 рубля Сергей получил на питание на три дня — по предписанию суда мужчине нужно было уехать туда, где он родился. «Архангельская область, Котласский район», — произносит он несколько раз, словно все еще объясняет кому-то, куда ему надо попасть. 

Ехал Сергей в поезде на верхней боковушке у туалета. Постельное белье, а также матрас и подушку проводница ему брать запретила. В стоимость билета, который ему купили сотрудники колонии, это не входило. 

Сергей добрался до цели — но не до жилья, а до места, где оно когда-то было. Его дом сгорел в 2005 году. На пепелище вырос лес. 

«Ты не наш, пошел отсюда»

В колонию Сергей попал в 2003 году. Его приговорили к двадцати годам за «особо тяжкое преступление» — слово «убийство» он не произносит, подробности того дня не упоминает. 

«Ну 105-я. Как-то стыдно рассказывать, потому что дурак был редкостный. Через двадцать дней после того, как меня посадили, умерла мама. Через год умер мой брат. Еще через год мой дом сгорел». 

После выхода из колонии Сергею назначили административный надзор. По условиям освобождения он обязан три года находиться только в своем родном районе, где у него нет жилья и регистрации, и ежемесячно отмечаться у сотрудников полиции. Если он нарушит ограничения, его снова отправят в колонию. 

«Так как я бомж, судья не знал, куда меня отправить. “Не знаю, отправлю туда, где ты родился”, — говорит Сергей. — После того как я приехал, пошел к главе города, попросил дать мне хоть какое-то жилье, но мне сказали, что ничем помочь не могут. В соцпомощь пошел, там то же самое. Все говорят: “Ты у нас не зарегистрирован, ты не наш, пошел отсюда”. Как так-то? Я ведь родился, я вырос здесь».

Дело в том, что в 1995 году было принято постановление правительства № 713, по которому людей, отбывающих наказание в исправительных учреждениях, снимали с регистрационного учета по месту жительства. Взамен их регистрировали в колониях. 

Юристка фонда помощи осужденным и их семьям «Русь сидящая»Некоммерческая организация, выполняющая функции иностранного агента  Ольга Подоплелова отмечает, что из-за этой нормы множество бывших заключенных после освобождения стали бездомными. Больше всего пострадали люди, которым жилье было предоставлено на основании договора социального найма. Вместе с регистрацией они лишились места жительства.

В том же 1995 году вышло постановление Конституционного суда, которое запрещало отбирать жилье, переданное по договору соцнайма, если человек проживал в нем до заключения и был там зарегистрирован. После решения Конституционного суда постановление № 713 не всегда исполнялось.

«Суд принципиально встал на сторону [осужденных] и запретил лишать их права пользования социальным жильем. Тогда это был прорыв», — говорит Ольга. Правда, где-то процедуру снятия с регистрационного учета могли начать по просьбе родственников осужденного, которые хотели меньше платить за коммунальные расходы. А иногда ФМС могла автоматически прекратить регистрацию осужденного по месту жительства просто по факту вступления в силу приговора суда, уточняет Подоплелова.

В 2014 году постановление № 713 решили привести в соответствие «со сложившейся правоприменительной практикой». Правительство одобрило внесенный Минюстом законопроект — ведомство предложило не снимать человека с регистрации по месту жительства во время отбывания наказания в исправительном учреждении. 

«Сейчас эта проблема стоит не так остро, — считает Ольга. — Людям выдают справки о том, что они “временно сняты с регистрационного учета”, и потом регистрацию восстанавливают. В домовой книге тоже такая пометка появляется». 

Но такие люди, как Сергей — которых сняли с учета до этого решения, — так и остаются без регистрации. После освобождения их выписывают из колонии, и фактически прописки у них нигде нет. Ольга Подоплелова отмечает, что обеспечивать жильем бывших заключенных никто не обязан, а добиться регистрации по старому адресу очень трудно и требует много времени. «МВД хранит документы о снятии с учета всего пять лет, а после они уничтожаются — и доказать что-то становится предельно сложно», — уточняет Ольга.

Пустой дом

Сергей начал жить один в тринадцать лет. Отец рано умер, у матери его забрали и поместили в интернат. По словам Сергея, ему говорили, что он не числился сиротой, «просто отобрали».

В интернате Сергей окончил шесть классов и решил вернуться в родной дом, но дом оказался пустым: его мама уехала жить в другую деревню к новому мужчине. Сергей пошел в ПТУ, жил на стипендию 30 рублей. Потом Сергей пошел в армию, «женился-развелся» и совершил первое преступление, из-за которого полтора года провел в исправительном учреждении. Вышел с судимостью и почти сразу попал в колонию — теперь уже на двадцать лет.

«Я, пока наказание отбывал, задумался о том, что вообще меня в колонию привело… деградация, — говорит Сергей. — Я общался с теми, кто постарше был, с судимостями. Начал употреблять. О таком обычно никто не задумывается в тюрьмах, особенно если срок маленький. Думают только, как побыстрее поУДО выйти. А я там двадцать лет провел. Я понял: если обратно вернусь таким, какой я есть, ничем хорошим это не кончится».

Чтобы все кончилось по-другому, Сергей начал изучать право, пошел в школу при колонии, окончил ПТУ. Стал заниматься юридической практикой, помогал другим заключенным отстаивать свои права. 

Сначала Сергей отбывал наказание в Архангельской области, потом в Республике Коми, позже его перевели в исправительную колонию № 7 в Карелии. Там, по его словам, ломали за повышенное чувство справедливости. «С 2013-го по 2016-й меня били каждый день, отправляли в изолятор. Но я продолжил писать жалобы. Мне сказали: “Тебя только изнасиловать остается”. Я ответил: “Тогда у меня вообще тормозов не будет”. Когда сказали Путину, что в карельской колонии убивают, официально стали аккуратнее. Издевались другими способами: целый день пытали громкой музыкой. Я судился с ними. Много судов выиграл. Конечно, им было неприятно». 

Иллюстрация: Влад Милушкин для ТД

Сергей уверен, что именно поэтому сотрудники колонии не стали выдавать ему после освобождения одежду гражданского образца и купили билет без постельного белья на верхней боковушке: «Отомстили».

Сергей часто ссылается на законы и постановления судов в разговоре, точно знает, что ему положено, что он может требовать от государства. Как во время заключения Сергей боролся с пытками, так и после выхода из колонии борется за свое право на жилье.

«Мне обязаны были даже на месте сгоревшего дома поставить отметку о том, что я прописан там. Я этого добился. Полицейские психуют: меня же нужно проверять по месту регистрации, а там просто лес. Говорят, странная прописка у меня, хотели меня бомжом опять обозначить. Но я не согласился. Не зря же я ее получал». 

Сергей обратился за материальной помощью в центр соцзащиты с заявлением о сгоревшем доме. Он просил дать ему денег на мебель, одежду, белье.

«На все про все мне дали 6 тысяч рублей. Я то на улице живу, то на промзоне. Ходил в приют для собак. К зиме поселюсь у главы администрации. Скажу, что не уйду, пока жилье не дадут».

Расплатиться жильем за ошибку

Причин, по которым освободившие люди остаются без места жительства, много. То, что осужденных прекратили снимать с места регистрации, проблему решает только частично, говорит Ольга Подоплелова. Теряются социальные связи, у кого-то жилье находится в отдаленной местности, где нет работы. Многие не успели получить жилье до осуждения — это очень распространенная проблема для детей-сирот. 

Чаще всего заключенные лишаются жилья, так как родственники убеждают их отказаться от права собственности на недвижимость, говорит юрисконсульт организации «Ночлежка» Роман Ширшов. Когда человек освобождается, его жилье уже может быть многократно продано. 

Еще одна распространенная ситуация — человек не успевает вступить в права наследования. Если собственник жилья умирает, заключенный, находясь в исправительном учреждении, может не знать об этом и не успеть вступить в наследство. «Его родня в это время непонятными способами вступает в права наследования, — рассказывает Ширшов. — И, соответственно, из тюрьмы человек выходит на улицу».

Попадание человека в исправительное учреждение влияет на всю его семью, считает Дмитрий Иванин, координатор группы помощи бездомным добровольческого движения «Даниловцы». За счет имущества заключенного люди могут решить свои собственные жилищные проблемы, особенно если отношения с осужденным были плохими и срок большой. 

В практике Дмитрия бывали случаи, когда человек из благих побуждений сам переписывал свою квартиру жене, отдавал долю в доме родственникам.

«Реже мы встречали случаи, когда жилье вымогали, — добавляет Ширшов. — То есть другие осужденные или заключенные вместе с администрацией исправительного учреждения заставляли собственника переписать свою недвижимость на кого-то. Убеждали, что это единственный вариант для того, чтобы сохранить себе жизнь и здоровье». 

Жильем заключенные в колонии могут расплатиться за ошибку, проиграть его в карты, перечисляет Ширшов. Дмитрий Иванин добавляет, что игромания — довольно распространенная проблема среди заключенных и бездомных людей. 

«Это какая-то надежда на чудо, — считает Дмитрий. — Когда у людей силы кончаются и кажется, что только такое чудо, как выигрыш, может им помочь. Отношения в тюрьме непростые, и они часто включают азартные игры. Иногда специально человека подставляют, вовлекают в этот процесс, чтобы он попал в зависимость. Принцип выживания за счет другого, к сожалению, в колониях крайне распространен».

Предотвратить отъем жилья может руководство учреждений. Доверенность, подписанная руководителем колонии, приравнивается к нотариальной. Ширшов уточняет, что начальник колонии может отказать в подписи такого документа. Так, один из начальников колонии Санкт-Петербурга говорил, что не подписывает документы, связанные с отчуждением жилья. По словам Романа, в целом сотрудники исправительных учреждений могут быть в этом заинтересованы, потому что подпись на документах об отчуждении имущества может потенциально стать проблемой лично для них.

Сохранить жилье

Если человек до заключения жил один и помещение осталось без присмотра, за много лет оно может прийти в негодность. Пока хозяина нет рядом, с его жильем могут совершить мошеннические действия, повредить его или вовсе уничтожить. По словам Дмитрия Иванина, суд призван защищать имущество заключенных, «но есть огромное количество нюансов».

В Уголовно-процессуальном кодексе России есть две статьи, направленные на то, чтобы сохранить жилье заключенного. Первая из них — 160-я — обязывает следователя обеспечить сохранность жилища и имущества подозреваемого, обвиняемого, задержанного или заключенного под стражу. 

Вторая — 313-я статья УПК РФ — касается вопросов, которые суд решает одновременно с вынесением приговора. Так, при наличии у осужденного человека имущества или недвижимости, которые остаются без присмотра, судья должен вынести постановление о мерах по их охране.

Роман Ширшов обращает внимание, что нигде не прописано, кто и как должен охранять дом и имущество человека, который оказался в исправительном учреждении. Суд может вынести такое постановление, даже назначить ответственный орган, который должен будет этим заниматься. Но конкретные меры по охране имущества заключенных нигде не прописаны. Ольга Подоплелова уточняет, что именно поэтому в 2020 году норма о госохране жилья осужденных была признана неконституционной: она не позволяет определить, какой именно орган, предприятие или учреждение должен отвечать за охрану жилья.

«Я же мог просить о госохране дома, пока отбываю наказание, — говорит бывший заключенный Сергей. — Администрация города написала, что они просили моих родственников следить за домом. Но родственники сказали, что их ни о чем не просили. В итоге мой дом ограбили и сожгли. Сосед сказал, что в лесу, метрах в пятидесяти от дома, он нашел наши вещи». 

Иллюстрация: Влад Милушкин для ТД

Долги на полмиллиона

Жилье осужденного могут забрать за кредиты, за долги по коммунальным платежам.

«Непонятно, что можно сделать, чтобы защитить интересы всех сторон, — говорит Дмитрий Иванин. — Должник отвечает своим имуществом или долей — это справедливо, но из-за этого человека очень легко выписать из жилья. Он там не живет, долги копятся, и суд часто встает на сторону родственников, которые решили выписать заключенного за задолженность». 

Роман считает, что один из вариантов, который может помочь человеку сохранить свое жилье, пока он отбывает наказание, — сдача помещения в аренду. В таком случае арендаторы будут следить за домом и платить за коммунальные услуги. 

Сам человек, который находится в заключении, может платить по коммунальным счетам только через официально оформленную доверенность и при условии, что у него есть средства. Оплата долгов — это последнее, о чем обычно думают люди, попавшие в исправительное учреждение, говорит Дмитрий Иванин.

Иногда за время заключения люди теряют некоторые важные для нормальной жизни социальные навыки и плохо понимают, как им жить после освобождения. 

«Потерять жилье во время заключения легко, но еще легче потерять его уже после освобождения», — говорит Иванин.

«А о чем жалеть?»

В 2019 году из тюрьмы освободилась Ирина. Она оказалась должна по счетам за коммунальные услуги в московской квартире 300 тысяч рублей. Там женщина не жила шесть лет, а с 2013 года даже не была зарегистрирована: по словам юристки Ольги Подоплеловой, Ирину сняли с учета сотрудники МВД и уничтожили документы. 

Ирина смогла попасть в квартиру, начала там жить и оплачивать счета за электричество — ей помогает соседка Юлия. Но свет отключили из-за долгов. А из-за отсутствия регистрации она не может получать пенсию и не может выйти на работу. 

Ее семья въехала в эту квартиру в 1966 году по договору социального найма. Ирина жила там с братом, двумя сестрами, матерью и отцом.

«Всю жизнь моя мать натравливала против меня моего брата, — вспоминает Ирина. — Как увидит, что он выпил, начинала говорить про меня всякое». 

Брат начал избивать Ирину с пятнадцати лет — по ее словам, она дважды в год попадала в больницу с сотрясением мозга, «вся переломанная была». Женщина уточнила, что ее брат состоял на учете в психдиспансере. «Мне говорили в скорую звонить, если беситься начинает. В скорой отвечали, что не выезжают на такие случаи. В полиции его просто на два часа задерживали, и он возвращался домой».

Ирина рассказывает, что за два года до смерти ее брат начал сильно выпивать. «Большущие бутылки пива, вино, джин, водка», — перечисляет она очень громко и эмоционально. Чтобы не возвращаться к брату и матери, Ирина полгода жила в машине. Но за день до убийства случайно утопила автомобиль в озере. И пришла домой. 

«Брат был пьяный в умат. Ударил меня. Забылся, пошел меня искать на улицу. Я нож взяла, под куртку спрятала, вышла за ним. Потом возвращаюсь домой, а он по лестнице спускается из квартиры и кричит мне: “Я тебя все равно убью”. И опять с кулачищами на меня. Я и вытащила нож, — вспоминает Ирина. — Он быстро умер. Меня судья еще спрашивала, жалею ли я. А о чем жалеть — что он мне снова лицо не сломает?» 

Ирина говорит, что с регистрационного учета в квартире ее сняли родственники. По ее словам, в МФЦ ей дали доверенность, которую ее мать написала на своего племянника. Женщина считает, что он и выписал ее из дома, а мать оформила этот документ из-за плохого к ней отношения. Точно узнать, кто и по какой именно причине выписал Ирину из квартиры, уже нельзя: документы о снятии с регистрации уничтожены. 

Ресурсов нет

Ирина ждет рассмотрения дела по праву пользования жильем. Оспаривать сделки родственников с недвижимостью проблематично, говорит Роман Ширшов. Это очень сложные, длительные и дорогостоящие дела. Ресурсов у освободившихся людей, как правило, нет. 

«Если речь идет о наследстве, можно пробовать оспаривать сроки вступления в наследство. Но опять же — судьи считают, что в колонии человек не лишен своих прав, в том числе права на вступление в наследство». 

Если заключенный лишился жилья, он может встать на учет в качестве нуждающегося в жилом помещении, которое предоставляют по договору социального найма. Очередь на получение такого жилья может длиться десятилетиями.

«Но человек тем не менее стоит в очереди, и когда-нибудь он [жилье] получит, — уточняет Ширшов. — Если человек пожилой или у него есть инвалидность, можно обратиться с заявлением о признании его нуждающимся в специальной социальной защите и попросить о предоставлении помещения специализированного жилищного фонда. Тогда человек будет проживать в каком-то помещении до подхода его очереди на жилье по соцнайму». 

Если из исправительного учреждения освободился бездомный пожилой человек с инвалидностью, он может поступить в интернат. Для этого нужно собрать большой пакет документов и ждать очереди. В Санкт-Петербурге и Москве есть как государственные, так и негосударственные приюты для бездомных. В других регионах их гораздо меньше. Как правило, там можно либо только ночевать, либо жить непродолжительное время.

Иллюстрация: Влад Милушкин для ТД

Жилье, в которое не хочется возвращаться

У некоторых бывших заключенных есть жилье, но они не могут в него вернуться. 

«Это не только вопиющие случаи мошенничества, — подчеркивает Дмитрий Иванин. — Многие оставляют жилье, так как им невыносимо там находиться, быть с теми, кто там живет. Родня порой пытается если не законным, то просто бесчеловечным путем выжить человека».

В такой ситуации оказался подопечный «Ночлежки» Артем. В детстве он жил с бабушкой в пригороде Петербурга, потому что его мать «сильно выпивала», а отец ушел. Он не может после заключения вернуться в родной дом, потому что в той местности нет работы. Но главная проблема — это район его «употребления». 

«Я алкоголь попробовал в девять лет, в пятом классе начал курить травку, к седьмому уже употреблял амфетамин, поганки всякие. Я в школу ходил не чтобы учиться, а чтобы найти», — вспоминает Артем.

В семнадцать лет он первый раз попал в тюрьму: в опьянении забрался к кому-то в квартиру и уснул. Потом он получил пять лет за то, что отобрал у знакомого 1,2 тысячи рублей. После того как его бросила девушка, он «сильно страдал и запил» — однажды напал на мать с «розочкой», стулом избил участкового. Начал жить в подъездах, воровать еду в магазинах. 

Последний раз Артем вышел из колонии в феврале. Тогда он встретил своего брата, который рассказал ему про благотворительный проект «Дом на полдороги». 

«Он меня встретил и сказал: “А можно же по-другому”. Мне было смешно. На тот момент я думал, что все, в моей жизни так будет всегда. Но все изменилось. Сейчас я зарабатываю, занимаюсь ландшафтом. Снимаем с братом квартиру, планируем в двухкомнатную переезжать. Живу как-то. Хорошо».

Критическое положение

Эксперты сходятся во мнении, что в России отсутствуют эффективные государственные программы по работе с заключенными. Кажется, у российских властей нет даже общего понимания того, какая системная работа с осужденными необходима, считает Дмитрий Иванин.

В первую очередь важна реабилитация, подчеркивает юристка Ольга Подоплелова. Она должна начинаться с того дня, когда человек попал в исправительное учреждение. Для каждого заключенного необходимо составлять индивидуальный план ресоциализации. Например, жертвам домашнего насилия в первую очередь необходима психологическая помощь, наркопотребителям — медицинская, для кого-то принципиально важной будет работа над социальными навыками и финансовой грамотностью. Этим процессом ФСИН России не занимается. Из-за этого заключенные теряют социальные связи, жилье и возможность вернуться к жизни в обществе. «Российская пенитенциарная система не нацелена на то, чтобы помочь человеку вернуться в общество и вести законопослушную жизнь», — считает юристка.

В России нет полной статистики, как люди живут после выхода из мест лишения свободы и сколько из них остаются без жилья, отмечает аналитик исследовательского проекта «Если быть точным» Дарья Просянюк.

«Функцию ресоциализации осужденных в основном берут на себя общество и НКО, — уточняет Дарья. — Поэтому здесь нет каких-то легитимных, полных и надежных данных. У государства есть лишь косвенные знания о том, как живут люди, вышедшие из исправительных учреждений. Например, бывший заключенный может встать на биржу труда, и вот здесь мы можем судить о его трудоустройстве. Но на биржу труда встать могут далеко не все бывшие заключенные: для обращения в центр занятости надо собрать объемный пакет документов, которых у них может не быть». 

В ответ на запрос проекта «Если быть точным» Росстат выслал информацию о недавно освободившихся людях, которые обратились в приюты, ночлежки и другие государственные организации в 2021 году, — их 8351 человек за первое полугодие. За этот же период в 2020 году таких заявлений было 6773. При этом всего за прошлый год из мест лишения свободы вышли 234 647 человек. Причем в некоторых регионах обращений нет вовсе, а в других их количество достигает пары тысяч.

Эксперты рекомендуют бывшим заключенным обращаться в некоммерческие организации — например, «Русь сидящую», «Ночлежку», фонд «В защиту прав заключенных», «Общественный вердикт», а также в Центр содействия реформе уголовного правосудия. Их специалисты могут помочь человеку понять, как получить юридическую помощь, какие у него есть возможности: где поесть, переночевать, какие есть шансы обрести жилье. 

«Отсутствие дома ставит человека в критическое положение, — говорит Ольга Подоплелова. — По сути дела, ему нужно делать выбор между улицей и возвращением в колонию. Единственная помощь — НКО. Но для решения этой проблемы у некоммерческих организаций нет достаточного ресурса». 

Органам власти даже не нужно создавать новое законодательство, чтобы осужденные люди не теряли жилье, считает Дмитрий Иванин. Главное — выполнять уже действующие нормы, например наладить меры по госохране имущества осужденных. Параллельно с этим необходимо провести качественный анализ ситуации и узнать, сколько в России бывших заключенных оказываются на улице и почему, как они живут после освобождения и с какими трудностями сталкиваются. И в то же время организовать просветительскую работу по дестигматизации бывших заключенных — чтобы как можно больше людей, в том числе юристов и волонтеров, готовы были им помочь.

Иванин называет самой дальней и сложной целью — изменить отношение государства к заключенным, обратить внимание на них именно как на полноценных и полноправных людей. Пока, по мнению Иванина, можно начать с системной грантовой поддержки профильных НКО. У них уже есть свои успешно работающие проекты и программы, и они знают, как лучше работать с человеком, прошедшим исправительное учреждение. 

«Изучение опыта НКО поможет не только разработать более эффективные механизмы, но и сэкономит значительные средства, — говорит Иванин. — Несмотря на колоссальные успехи НКО в этой области, невероятные истории защиты прав заключенных, таких организаций очень мало. И им нужна поддержка со стороны государства».

***

Сейчас сотрудники «Руси сидящей» помогают собрать деньги на бытовку для Сергея, которую он хочет поставить на месте сгоревшего дома. Он снова пошел учиться, занимается в техникуме. С радостью рассказывает, с каким интересом выполняет домашнее задание. Уже планирует, какое образование будет получать дальше: хочет сдать на права категории B и стать водителем. 

«Я стараюсь бороться. Но если бы не вы, не адвокат, не координатор, если бы не было вас всех, я не знаю, справился бы или нет. Вроде бы и сила воли большая, но все-таки один в поле не воин». 

После интервью Сергей звонит мне снова. «Извините, перепутал номера. Я тут на сайте знакомств зарегистрировался, девушке должен был перезвонить. Любовь ищу, как без нее. Правда, я после колонии совсем как ребенок стал, разучился с девушками знакомиться. Друзья смеются надо мной, что так стесняюсь. Зато жене моей будущей повезет: так боюсь с девушками общаться, что она у меня точно одна-единственная будет».

Редактор — Владимир Шведов

0

Gulagu.net рассказал об избиении в саратовской колонии заключенного, сотрудничавшего с администрацией

Правозащитный проект Gulagu.net рассказал, что в Саратовской исправительной колонии № 7 (ИК-7) заключенные избили Юрия Тимофеева, который сотрудничал с администрацией. Руководство перевело его из тюремной туберкулезной больницы № 1 в отряд к тем, кого он пытал. Об этом «Таким делам» рассказал основатель проекта Владимир Осечкин.

По его словам, Тимофеева вывезли из тюремной больницы 1 декабря. На следующий день его избили в отряде «карантин». С серьезными травмами его положили в реанимацию городской клинической больницы.

Осечкин отметил, что это совпало с визитом в Саратов комиссии Совета по правам человека при президенте России (СПЧ): «Очевидно, что это [врио начальника УФСИН Саратовской области] Антон Ефаркин, которому нужно было очернить заключенных. Они специально, умышленно этого активиста отправили [в ИК-7]. Он бы мог очень много интересного и важного рассказать проверяющим из СПЧ. Это подстроено, конечно же».

Комиссия СПЧ 1 декабря посетила саратовскую ОТБ-1. Как рассказал «Интерфаксу» один из членов совета Андрей Бабушкин, осужденные рассказали правозащитникам о случаях издевательств.

4 октября проект Gulagu.net сообщил, что получил около 40 гигабайт видеозаписей, фотографий и документов, которые свидетельствуют о пытках в местах лишения свободы. Видеоархив передал программист Сергей Савельев. Видеозаписи изнасилований заключенных в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области есть в распоряжении «Таких дел».

По словам Осечкина, в архиве есть доказательства пыток заключенных и в других регионах, в частности в Иркутской и Владимирской областях. Публиковать эти доказательства планируется в несколько этапов.

Новые видео пыток и изнасилований заключенных в ОТБ-1 в Саратовской области правозащитники опубликовали 10 ноября. По данным проекта, в больнице было совершено еще более десяти преступлений в отношении осужденных, которые отказались сотрудничать с представителями УФСИН.

0

«Нужно быть очень красивой, чтобы вызывать симпатию у людей»

— Иван сейчас находится в Лефортове, это СИЗО ФСБ. Там более суровый режим, чем в других изоляторах?

Лефортово сильно отличается от остальных СИЗО: тут почти никогда ни у кого нет свиданий и звонков. Была история, я приехала к окну передач, был очень загруженный день, человек двадцать стояли в очереди. И женщина одна, видимо новенькая, говорит: «Вот я купила телефонную карту, но мне сказали, что никаких звонков не будет, хотите кому-нибудь отдам?» И все эти двадцать человек начали в голос ржать, потому что тут ни у кого нет никаких звонков. 

Однажды я приехала на почту, у меня был для Вани конверт с журналами. А на почте мне сказали, что Сафронову запретили передавать журналы, поэтому «мы их отправлять не будем». Я, конечно, устроила разборки: вы почта, а не подразделение Лефортова, я вам плачу деньги, ничего запрещенного не передаю, — будьте добры, отправляйте. Лефортово не просто так называют самым закрытым СИЗО России. 

— Есть ощущение, что ФСБ — это всемогущая структура? 

— ФСБ считает себя элитой со своим странным, типа джентльменским, кодексом. А куда ты будешь жаловаться на ФСБ? Никуда. И кто тебя будет слушать? Мои знакомые, бывшие источники например, когда слышали об ФСБ, на другую сторону улицы переходили. Ну да, ФСБ всемогуща. Меня подбешивает немного необоснованный позитив, как говорил классик: если тебе не страшно, значит тебя еще не пугали. Мою маму уволили через неделю [после задержания Ивана] — это сильно тебя отрезвляет, ты понимаешь, что ничего не можешь сделать. Уволили, а не посадили, просто потому, что пока не захотели. А если захотят, то посадят. 

В чем в итоге обвиняют Ивана?

— В обвинении два эпизода. Передача информации «представителю чешской разведки», и совсем недавно стало известно еще об одном: якобы Ваня передал информацию о деятельности ВС РФ в Сирии. У нас не было возможности обменяться мнениями, потому что мы виделись только в судах, а там нет ни возможности, ни желания тратить драгоценное время на этот бред. Я, конечно, думаю, что в этом деле все очень удачно сошлось: желание выдавить журналистов из военной тематики, что им и удалось, припугнуть всех остальных журналистов и отомстить конкретно Ване. Ну и мое — исключительно личное и не подтвержденное ничем — мнение, что все же история с Матвиенко и Нарышкиным тут послужила спусковым крючком. 

— Почему Иван ушел из журналистики в Роскосмос?

Ваню уволили из «Коммерсанта» по желанию акционеров из-за статьи о Матвиенко и Нарышкине, он ушел в «Ведомости», а потом там сменилось руководство, и стало очевидно, что ничего полезного сделать больше не удастся. На тот момент была вера в то, что получится что-то полезное в Роскосмосе, тем более для Вани эта история гораздо больше про обычных сотрудников, он обожает командировки на предприятия, где можно пообщаться с инженерами. 

У нас с Ваней немного разное понимание патриотизма. Он считает, что должна быть только обоснованная критика [государства], а я на работе часто сталкиваюсь с тем, как калечат людей, поэтому вне ее бываю эмоциональна. Но уезжать мы оба никуда не собирались. Когда начался карантин, мы, наоборот, обсуждали, что для нас это хорошая возможность осесть и заняться семьей и домом.

— Я знаю, что существует чатик в телеграме, где есть жены и партнерки политзаключенных и бывших политзаключенных, где вы все собираетесь и… Что вы там, собственно, делаете?

— Мы там просто кидаем «мемасики». Там около пятнадцати девочек, есть старожилы, ветераны (смеется), жены фигурантов «болотного дела», «московского дела» и «дворцового дела». «Мемасы» обычно депрессивные.

Была ситуация, когда мне написала жена [другого] политзаключенного, что-то по поводу освещения и кампании поддержки, я спросила, как она вообще себя чувствует. И она такая: «Да я нормально, я в норме, мне главное вот [помочь мужу]…» Я ей сказала: «Если тебе сложно, можем добавить тебя в чатик и там поговорить». Через месяц она сама пришла: «Ладно, мне нужен ваш чатик, мне плохо».

Вообще не представляю, как это [отношения с человеком в тюрьме] проходили девочки тогда с «болотным делом», когда было меньше информации. Даже с психотерапевтами такая проблема, что специалист, который никогда не сталкивался с темой, не очень понимает, как с этим работать. Я пришла в первый раз к психиатру — это был хороший психиатр, — рассказываю, что жених в СИЗО. Она переспрашивает: «СИЗО?» Пришлось объяснять, что вот у меня суды каждые два месяца, у меня ретравматизация, когда будете подбирать мне лечение, надо исходить из того, что суды меня ретравматизируют постоянно.

И даже те, кто работает с травматиками — это все равно не то же самое. Травма обычно разовая — произошла и все, а тут травма на травме и травмой погоняет каждый месяц. У меня раз в неделю случается какое-то дерьмо. Занимаюсь своими делами и читаю в новостях вдруг, что Ване хотят выписать взыскание. 

— Насколько вообще общество — во всех смыслах — понимает, как реагировать на проблемы заключенных, политических заключенных и их близких? За последние годы не получилось сформировать какой-то комфортный для всех консенсус, правила, дорожную карту?

— Это меня прям поломало. Как журналист, профессионал, человек, я была уверена в себе, а тут мне со всех сторон, что бы я ни делала, стали говорить, что я плохая. Особенно вначале было трудно. Сейчас-то я могу это отфильтровать, а тогда не могла. Мне люди на полном серьезе говорили: «Хватит рыдать, это отличная возможность проверить ваши чувства». Обещали, что все будет хорошо. Я, как журналист, думаю, что в России все будет плохо. Ни одной предпосылки, чтобы было лучше: Лефортово, 275-я статья. Зачем ты мне это говоришь? Ты сейчас домой к мужу поедешь, а я на х** пойду. 

Я недавно проходила курсы Красного Креста, там психологи МЧС рассказывали — я не спрашивала, они сами, — что никогда нельзя пострадавшему или родственнику пострадавшего давать ложные надежды и обещания.

Надеюсь, это не прозвучит высокомерно, но я пытаюсь быть во взрослой позиции, хотя быть взрослой страшно. Можно рассказывать, что все хорошо, загадывать желания в 22:22, но когда у тебя уезжает за границу адвокат, потому что на него дело завели, вокруг всех объявляют инагентами… Это не негатив — я не пытаюсь специально нагнетать, что все будет плохо. Это объективный взгляд на ситуацию. Я понимаю, что «все хорошо» — это потому, что люди боятся. Я все равно морально готовлюсь к совсем хреновому исходу.

— Совсем хреновый исход — это какой?

— Очень долгий срок. Хотя даже пять лет — это много. Я пять лет назад и я сейчас — вообще разные люди.

— Получается, у людей в голове есть какой-то образ жены декабриста, которому должна соответствовать партнерка заключенного. Ты должна быть позитивной и не рыдать, так?

— Их просто ничего не устраивает. Образ есть, я его сформулировала так: ты должна сидеть у окошка, смотреть вдаль задумчиво, но плакать нельзя, потому что это слабость, орать нельзя, надо смотреть вот так, загадочно. Каким-то чудом нужно решать все проблемы, не сдвигаясь от окна, силой мысли все разруливать, никуда не ходить для себя, не дай бог в кафе поешь — ужас. Смотреть вдаль и ждать. Нужно быть очень красивой, чтобы вызывать симпатию у людей. Жены декабристов — красавицы. На маникюр ходить публично нельзя, надо, чтобы как-то само все красиво было. Красивой надо быть, но не вызывающе.

У меня диагностировано легкое ПТСР, я вообще не плакала полгода. А это много для меня. Раньше от усталости поплакала — и тебе стало легче. Первые три месяца я, кажется, все время рыдала, а потом отрубило вообще. Думаю, если плачешь, будут говорить, что истеричка. Если будешь сидеть с каменным лицом, скажут, что заносчивая стерва. Будешь улыбаться — что слишком веселая.

Или еще: «Что ты рыдаешь? Мы не знаем, как с тобой общаться, соберись». При этом я была суперсобранна — на обыске, например, я не подписала ни одной бумаги, кричала, где мой адвокат, сразу начала заниматься кампанией. Но хреново мне было, конечно.

Я в тот момент не работала — ушла делать свой сайт, был карантин, фриланс. В слезах, соплях — подруга повела меня на маникюр развеяться. Потом где-то я пожаловалась, что нет денег, а мне ответили: «Может, ноготочки дома попилить?» Говорили, что мне будет сложно заниматься сбором денег на кампанию (поддержки Ивана Сафронова. — Прим. ТД), потому что люди видят, что я в красной шубе хожу и не произвожу впечатление человека, которому нужны деньги.

Иллюстрация: Таня Сафонова для ТД

При этом первый рефлекс — начать оправдываться: ну эту шубу мне мама подарила семь лет назад, я ее со школы ношу. Но на самом деле никто не должен оправдываться. Видимо, претензия была в том, что она красная — типа я привлекаю внимание к себе.

Мне кажется, в двадцать — тридцать пять [лет] особенно сложно через такое проходить. У нас был план на ближайшие пять лет: свадьба, дети, работа. Меня это подкашивает очень. Даже если в один момент всех отпустят и все будет прекрасно — вы уже покореженные, травмированные. Тебе двадцать три, а ты уже и физически, и психически разваливаешься, весь в проблемах. Когда я пришла [работать] на «Дождь», перед прямым эфиром занималась с преподавателем сценической речи, она все время говорила: «Выпустите из себя энергию молодости». А у меня нет энергии уже, вы о чем?

— Как ты думаешь, откуда эти ожидания и желание отрегулировать других людей в соответствии со своим представлением о том, как все должно быть устроено?

— Какие-то патриархальные требования к женщине. В подобных ситуациях они в двойном объеме. Сейчас подумала, что у людей страх очень сильный и они проецируют его на тебя. Мужчина за решеткой — происходит его идеализирование, он такой герой для многих, а ты под прицелом, все внимание на тебя. Но скидок тебе не дают, потому что не ты же политзаключенный.

Я профессионал, я разбираюсь в теме, с политзаключенными переписываюсь, по судам таскаюсь с начала карьеры, а отношение ко мне все равно «какая-то мелкая баба, она сейчас его бросит, будет заниматься собой, можно ее всерьез не воспринимать».

Меня в какой-то момент очень загрузил вопрос в контексте патриархата и ожиданий: а ждал бы кто-нибудь меня? Это не применительно к Ване, а просто. Хоть один мужчина ждал бы меня? Кажется, что нет. Примеров, когда мужчины так же вкладывались бы в отношения с человеком в тюрьме и ожидание, очень мало.

Я делала сюжет о женщинах в СИЗО, там была одна героиня, муж ждал ее тринадцать лет. С двумя детьми. Он ей помогал, привозил передачи, и сейчас они воссоединились. Она рассказывала, что была единственная такая в колонии, к кому приезжал мужик. Меня это загрузило — не в том смысле, какие мужики козлы, а просто загрузило. Наверное, мужчины, выросшие в патриархальном обществе, больше думают о себе, а женщин патриархат учит самопожертвованию.

Я брала у Павликовой (Анны, фигурантки дела «Нового величия». — Прим. ТД) и Котова (Константина, отсидевшего срок по «дадинской» статье. — Прим. ТД) интервью для «Дождя», меня поразил момент, что Аня в семнадцать лет писала родственникам письма, чтобы они ее бросили и занимались ее маленькой племянницей. Я поняла, что не слышала о таких же историях среди мужчин. Мне было интересно, были ли у Кости мысли написать такое.

— Кажется, так писать родным — это тоже не совсем адекватно, они сами вправе решать, поддерживать им свою дочь или нет.

— Конечно, это вообще без претензий, но мне было интересно. Все мужчины говорили, что было приятно, что их ждут. А я понимаю, что написала бы, чтобы не ждали, скорее всего, потому что нас так растили. «Бросьте меня, я ненужная» — такие мысли бы были.

— А какие у тебя отношения с родными Вани?

— Очень хорошие отношения, но глупо отрицать, что мы все в адском стрессе. Еще дело в том, что семья партнера — это же чужие люди, вас связывал партнер, он был посредником. А потом он пропадает, и ты к своей семье, которая в стрессе, получаешь еще одну такую же семью, тоже в стрессе. А посредника лишаешься. Повезло, что мы вообще знакомы, хотя бы в бытовом смысле было легко взаимодействовать. А если бы я вообще не была с ними знакома? Раньше вы могли регулировать время общения с семьей, а тут ты ничего не можешь, потому что вам нужно взаимодействовать. У людей-то со своими родственниками бывают сложные отношения.

Я контрол-фрик, когда беру интервью, мысленно пытаюсь все структурировать, и сейчас тоже пытаюсь структурировать мое интервью тебе.

«Если тебе мерещится эшник, скорее всего, тебе не мерещится»

— Ты журналистка, но теперь вынуждена выступать в публичном поле как невеста политзаключенного. В интервью с Павликовой и Котовым вы как-то в равной мере являетесь спикерами. Насколько эти две твои роли сочетаются?

— Эти роли чудовищно не сочетаются. Я принципиально никогда не просила у Вани помощи по работе. Первое время мы вообще не афишировали, что встречаемся, буквально по одной совместной фотографии выложили. Многие даже и не поняли, что это я на обыске у Сафронова. Для меня это было принципиальным вопросом, хотя нормальным людям и так все было понятно, мы писали на абсолютно разные темы. Насколько я ничего не понимаю в теме Ваниной, настолько и он ничего не понимает в моей. Но мне всегда было важно, чтобы не сказали, что женщина за счет мужчины пробилась.

Слава богу, мы в разных отделах работали. Мы написали где-то два совместных текста, это было для меня максимальным мучением, я ходила три дня и пинала его: «Сафронов, может быть, ты возьмешь комментарий?!» Когда все случилось, это сильно ударило по моему самолюбию: из профессионала я резко превратилась в пресс-секретаря и придаток мужчины. Это не к Ване претензия — от Вани никогда не было такого отношения. И главное, отказаться от этого я не могу, конечно.

Вот что-то происходит с Ваней, я сажусь в эфире за стол с ведущим — клянусь, у меня в голове начинают крутиться шестеренки: я как кто отвечаю сейчас на вопрос? Я в прямом эфире, а как я должна его называть? «Ваня» — мы в эфире, я вроде как журналист. «Иван» — странно, он же мой мужик. «Сафронов» — как-то грубо, а с другой стороны, по-журналистски. У меня начинается взрыв мозга. Как журналист я могу сказать: арестован такого-то числа за то-то, известно вот это, адвокаты говорят вот это. Как невеста я могу размусоливать на три часа. Как невеста я не должна быть объективной, а как журналист — должна.

— Получается?

— Я принципиально о деле как журналист не пишу, это было бы странно. Мне приходится себе говорить: я сейчас не журналист, я могу ******** [ругать следователя] Чабана, рассказывать личные вещи. Разрешаю себе быть просто невестой. Для меня важно чувствовать эту границу, иначе я потеряю себя как профессионала.

Это вообще травма, я работала в «Коммерсанте»: мы представляем обязательно обе стороны, мы не активисты — мы журналисты. Но когда все это происходит и всех друзей сажают, признают инагентами, реально грань очень стирается. Я правда не хотела быть активистом, хотела объективно что-то освещать, но вы меня вынуждаете. Как я могу быть объективной, когда на коллегах ставят клеймо? Писать, что у закона об инагентах есть плюсы и минусы?

— Что можешь сказать о следователе Чабане не как журналистка?

— Ну, я его видела только на допросе. Следователей ФСБ действительно хорошо тренируют на непроницаемость — перед тобой стена, не человек. Для меня вопрос, верит ли он реально во всех этих шпионов. Он считает, что все кругом враги, Америка — враг, это, правда, не мешает ему ходить с последним айфоном.

Он же написал заявление начальнику СИЗО с требованием запретить Ване переписку. Это способ давления, причем довольно эффективный, потому что тебя отрезают от внешнего мира, ты вообще не знаешь никакие новости, что для журналиста вдвойне ужасно. 

— Ты сказала, что суды тебя постоянно ретравматизируют. Почему?

— Суды мучительны. Это единственная возможность увидеться, при этом чудовищно, что ты даже за руку взять не можешь. Мозг сходит с ума: он человека видит, хочет сразу потрогать, обнять, а ты возможности такой не даешь. После первых судов мне снились настолько реалистичные сны, наверное, под действием наркотиков такой эффект есть.

Они просто продлевают, продлевают [меру пресечения], но тебе все равно в глубине души хочется, чтобы ты пришел, а что-то произошло [хорошее]. Тебе плохо, стоишь унылый, а нужно давать комментарии. Плюс следователи специально устраивают качели. 

Например, на одном суде не очень жестко отгоняли от «аквариума» и можно было руку просунуть, в следующий раз жестко отгоняли, в следующий — дали обняться без клетки, а потом вообще не пустили.

— Что самое травматичное во всей этой твоей череде «травматичных травм»?

— На курсах Красного Креста была ситуация, которая меня жестко триггернула, и я поняла, что обыск — самый травматичный опыт. Собственно, из-за таких флешбэков врачи и считают, что у меня ПТСР. Ситуации были вообще разные, а чувство одиночества и беспомощности похожее.

Восемь утра, он выходит из дома на работу, должен отъехать на два часа. Спускается вниз, его там арестовывают, проходит десять минут, они поднимаются ко мне, а я лежу в кровати. Звонок в дверь, у нас такой электронный глазок — я смотрю, а там толпа мужиков. Я подумала, что это МОСГАЗ какой-нибудь. Но уже началась паника, объективно, никакой МОСГАЗ вдесятером не ходит. Я успела их сфотографировать и отправила фотку Ване с вопросом: «Это кто?»

Иллюстрация: Таня Сафонова для ТД

И в этот момент дверь начала открываться снаружи — они взяли у него ключи. Это был один из самых травматичных для меня моментов, я звук поворота ключа помню, скорость, с которой ключ проворачивался. У тебя нарушается целостность безопасности — ты одна, какие-то люди открывают дверь в твою квартиру. Я, в принципе, подумала, что все, бандиты пришли убивать и грабить нас. Мысленно попрощалась с мамой и папой. Реально. Подумала: какая-то глупая смерть, понадеялась, что она будет быстрой.

И когда мне сунули корочки, я даже чуть подрасслабилась. А, так это вы. С вами я более-менее знаю как себя вести. Все вылезло с подкорки: запомнить все, что написано на корочках, попросить корочки еще раз, а это что за понятые, а где мой адвокат, докопалась до всего.

Я сейчас живу в этой же квартире, три дня назад в три часа ночи у меня начал звонить домофон. Видимо, какие-то пьяные соседи пытались попасть. Я лежала, и меня трясло. У меня вообще поехала крыша на этом всем. Ты нигде не чувствуешь безопасность никакую. Раньше была безопасность дома с Ваней, сейчас вообще нет такого. И нет людей, с которыми я чувствую себя в безопасности.

Я пытаюсь стать взрослым человеком. Даже рядом с родителями я испытываю тревогу от того, что мне нужно их защищать, а если я не смогу? Мне самой хочется на ручки очень сильно. Чтобы сказали: твоя проблема — это моя проблема. Но этого не происходит, и все во мне видят родительскую фигуру. Что-то происходит с друзьями, и все звонят мне — потому что у меня опыт.

Первое время я не могла спускаться в метро, начиналась паника при большом количестве людей. Я стараюсь садиться в кафе так, чтобы у меня был обзор. На людей смотришь, оцениваешь, не эшники ли они. С другой стороны, если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят. В той ситуации, в которой мы сейчас в России оказались, эти меры абсолютно оправданны. Если тебе мерещится эшник, скорее всего, тебе не мерещится.

При ПТСР нет никакой картинки будущего. Ни для себя лично, ни для страны. Ее просто нет. Раньше было: в этом месяце мы делаем это. Вот люди мечтают о чем-то. А я утром просыпаюсь, думаю: я жива, страна вроде не рухнула. Ок, проживем этот день.

Были мечты, условный план: к тридцати годам хотелось, чтобы у нас с Ваней были дом-собака-дети. По работе примерный план. А сейчас — чистый лист. Когда у меня спрашивают, что я буду делать, если его посадят на двадцать лет… Да ***** [черт], покажите мне хоть одного человека, который знает, что здесь будет через пять лет.

— И тем не менее вы планируете свадьбу.

— Как выяснилось, Ваня собирался в августе-сентябре сделать предложение, заказал кольцо, оно лежало дома. А я об этом не знала. Мне предложение, можно сказать, делала его сестра. Адвокаты передали записку: «Выходи за меня». Мы приехали домой после суда, сестра Вани вытащила кольцо, оно лежало в коробочке. Все встали в кружочек, и она сказала: «Ну, никто не планировал, что будет так, но это, кажется, твое». Мы все поревели, выпили коньяка и разошлись спать.

— Ты почувствовала ответственность?

— Я была суперрада. Меня накрывает ощущение, что эфэсбэшники лишили меня красивого предложения, красивой свадьбы, платья. С Ваней я все это хотела. Не что-то пафосное, но симпатичный для нас двоих ритуал. Именно вот предложение — это интимный жест. А меня его лишили — какого хрена? Если все нормально закончится, выйдем, я, конечно, заставлю его еще раз это сделать.

— Нормально закончится — это как?

— Я не знаю.

— Четыре года — это еще нормально, а пять — уже нет?

— Не знаю, правда. Поэтому у меня нет картинки будущего, я не понимаю: а что делать, если десять? Я не знаю. Подумаю об этом завтра. Сейчас я не в состоянии. Хреново ли мне сейчас? Хреново. Но если бы мы расстались, мне не стало бы лучше, мне бы стало хуже. Смогла бы я отпустить это? Нет. В этом я уверена. Какая-то безвыходная абсолютно хрень, застряли в вакууме.

— Есть личный вопрос, на который, если хочешь, можешь не отвечать. В том же разговоре с Павликовой и Котовым…

— Кажется, я знаю, какой это будет вопрос…

…Это правда, что на день обыска ты была записана на консультацию к врачу по поводу планируемой беременности?

— Да, у меня должна была быть консультация. Не то чтобы мы прямо планировали — обсуждали абстрактно. Я хотела спросить у врача, что дальше.

Блин, не уверена, что хочу, чтобы Ваня это читал потом. Вообще-то на второй день, когда я сидела на допросе, адвокат моя — Света Давыдова — бегала в аптеку покупать мне тесты. И я в адвокатской конторе писала на них.

— К лучшему, что нет?

— Я разговаривала с теми, кто в такой же ситуации и у кого есть дети. Знаешь, с эгоистичной точки зрения, дети — это хорошо: какое-то тепло, связь с человеком. А если не с эгоистичной — дети растут в адской обстановке, без полноценной семьи. Я много думаю об этом: какие дети вообще, что я им могу дать, психическую травму? По отношению к ним это жестоко. Да и непонятно же, можно ли прийти в другую точку [внутреннего состояния]. Пока такое чувство, что нет, нельзя. Меня просто лишили спокойствия.

0

Суд Саратова отменил заочный арест Сергея Савельева, который передал правозащитникам архив с пытками заключенных

В Саратове первый кассационный суд общей юрисдикции отменил заочный арест программиста Сергея Савельева, который передал правозащитникам архив пыток заключенных в российских колониях. Об этом сообщается в телеграм-канале проекта Gulagu.net.

«Суд и прокуратура признали фейком сфабрикованное чекистами и оперативниками УСБ ФСИН уголовное дело против Сергея Савельева. Дело закрыто, все вбросы силовиков из пыточной системы должны быть признаны клеветой», — заявили в Gulagu.net.

28 октября районный суд Саратова заочно арестовал Савельева. 30 сентября в отношении него было возбуждено уголовное дело о неправомерном доступе к компьютерной информации. Вскоре уголовное преследование прекратили.

В октябре Gulagu.net сообщил, что получил от Сергея Савельева около 40 гигабайт видеозаписей, фотографий и документов, которые свидетельствуют о пытках в местах лишения свободы, в том числе в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области. Правозащитники утверждают, что истязания курировали высокопоставленные сотрудники регионального УФСИН, а также первый заместитель директора ФСИН России Анатолий Рудый.

Генпрокурор России Игорь Краснов заявил, что по фактам пыток в тюремной больнице расследуются 12 уголовных дел по статьям об изнасиловании, вымогательстве, превышении должностных полномочий. Некоторым фигурантам уже предъявлены обвинения.

Краснов отметил, что факты истязаний заключенных говорят о том, что уголовно-исполнительную систему в России «продолжает лихорадить».

0

Прокуратура прекратила уголовное дело против программиста, передавшего архив с пытками в российских колониях

Прокуратура прекратила уголовное дело против программиста Сергея Савельева, который передал правозащитникам проекта Gulagu.net видеоархив с записями пыток заключенных в российских колониях. Копия документа опубликована в телеграм-канале проекта.

28 октября районный суд Саратова заочно арестовал Савельева, которого объявили в федеральный розыск. 30 сентября в отношении него было возбуждено уголовное дело о неправомерном доступе к компьютерной информации.

По версии следствия, Савельев с 2018 по декабрь 2020 года, отбывая наказание в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области, скопировал «охраняемую законом компьютерную информацию». Затем он передал ее третьему лицу «для распространения в СМИ».

Савельев отбывал срок по обвинению в перевозке наркотиков. Он работал администратором камер видеонаблюдения в туберкулезной больнице ФСИН в Саратовской области. После освобождения и передачи архива видеозаписей Савельев покинул Россию и попросил политического убежища во Франции. После публикации части архива возбуждено несколько уголовных дел о насильственных действиях сексуального характера и превышении полномочий.

0

Из саратовского УФСИН по отрицательным мотивам уволены 18 сотрудников. Причиной стали опубликованные видео с пытками заключенных

Из саратовского управления ФСИН по отрицательным мотивам уволили 18 сотрудников после публикации видеозаписей с пытками заключенных. Об этом сказал в эфире ГТРК «Саратов» исполняющий обязанности начальника УФСИН Антон Ефаркин.

«На сегодняшний день возбуждено уже пять уголовных дел, уволены со службы по отрицательным мотивам 18 сотрудников, 11 человек привлечены к строжайшей дисциплинарной ответственности», — рассказал Ефаркин.

Новые видеозаписи с пытками проект Gulagu.net опубликовал 10 ноября. По данным правозащитников, было совершено еще более 10 преступлений в отношении осужденных, которые отказались сотрудничать с представителями УФСИН.

В Gulagu.net утверждают, что истязания курировал в том числе Ефаркин, а также заместитель начальника ОСБ УФСИН Юрий Вдовин, начальник отдела «М» УФСБ Дамир Ямбаев и начальник ГОУ ФСИН Евгений Гнедов. Гнедов, по данным Gulagu.net, согласовывал свои действия с первым заместителем директора ФСИН России Анатолием Рудым.

Gulagu.net 4 октября сообщил, что получил около 40 гигабайт видеозаписей, фотографий и документов, которые свидетельствуют о пытках в местах лишения свободы. Видеоархив передал программист Сергей Савельев, которого объявили в розыск и заочно арестовали. Видеозаписи изнасилований заключенных в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области есть в распоряжении «Таких дел».

По словам основателя проекта Владимира Осечкина, в архиве есть доказательства пыток заключенных и в других регионах, в частности в Иркутской и Владимирской областях. Публиковать эти доказательства планируется в несколько этапов.

0

Gulagu.net опубликовал новые видео с пытками в тюремной больнице Саратовской области

Правозащитники из Gulagu.net опубликовали новые видео пыток и изнасилований заключенных в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области.

По данным проекта, было совершено еще более 10 преступлений в отношении осужденных, которые отказались сотрудничать с представителями УФСИН.

«Пытки и изнасилования капо Сергей Ананьев, Радик Гимадеев, Сергей Линкевич, Крайновы Александр и Дмитрий, Виталий Янин, Виктор Шеянов и Петр Зоткин снимали на служебные видеорегистраторы, которые им выдавали в отделе безопасности ОТБ-1, куда садисты были трудоустроены в качестве санитаров и завхозов для оперативного прикрытия», — заявили в Gulagu.net.

В проекте утверждают, что истязания курировали заместитель начальника ОСБ УФСИН Юрий Вдовин, начальник отдела «М» УФСБ Дамир Ямбаев, начальник ГОУ ФСИН Евгений Гнедов, его заместитель Антон Ефаркин. Гнедов, по данным Gulagu.net, согласовывал свои действия с первым заместителем директора ФСИН России Анатолием Рудым.

4 октября Gulagu.net сообщил, что получил около 40 гигабайт видеозаписей, фотографий и документов, которые свидетельствуют о пытках в местах лишения свободы. Видеоархив передал программист Сергей Савельев, которого объявили в розыск и заочно арестовали. Видеозаписи изнасилований заключенных в тюремной туберкулезной больнице № 1 в Саратовской области есть в распоряжении «Таких дел».

По словам основателя проекта Владимира Осечкина, в архиве есть доказательства пыток заключенных и в других регионах, в частности в Иркутской и Владимирской областях. Публиковать эти доказательства планируется в несколько этапов.

0

«Протерлась нога до самого мяса». СК завел дело из-за пыток 60 человек в ростовской больнице при колонии

Следственный комитет возбудил уголовное дело о превышении должностных полномочий в туберкулезной больнице № 19 (МОТБ-19) в Ростове-на-Дону — показания о пытках дали более 60 заключенных. Об этом пишет «Медиазона»Некоммерческая организация, выполняющая функции иностранного агента   со ссылкой на председателя местной Общественной наблюдательной комиссии (ОНК) Игоря Омельченко.

По его словам, дело возбудили в сентябре 2020 года. В сентябре 2021 года члены ОНК впервые рассказали о жалобе заключенного, которого, по его словам, более 70 дней держали привязанным к кровати в МОТБ-19, из-за чего у него «протерлась нога до самого мяса».

Правозащитник отметил, что следствие бездействовало. Кроме того, расследуется еще два уголовных дела из-за гибели заключенных в МОТБ-19. Первое уголовное дело по статье о причинении тяжкого вреда, повлекшего по неосторожности смерть, было возбуждено в ноябре 2020 года. Заключенный Александр Куликов попал в тюремную больницу из СИЗО № 4 в Шахтах, где у него зафиксировали переломы позвоночника и ребер.

Второе уголовное дело расследуется по статьям о превышении должностных полномочий и причинении смерти по неосторожности. Заключенный Роман Михайлов умер в МОТБ-19 в конце июня 2020 года. В заключении из бюро судмедэкспертизы причиной смерти назвали сепсис и флегмону поясничной области.