Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

«В лучшем случае нас считают чудаками»

Фото: Екатерина Соловьева

Люди, тратящие все свободное время на стариков, детей, бездомных и восстановление руин, рассказали о том, зачем им это нужно

Елизавета Олескина, 27 лет, Москва

Организация: «Старость в радость»

Мне всегда хотелось кому-то помогать. Все помогают детям, а мне было интересно посмотреть, как живут одинокие бабушки. В университете я оказалась на практике в Псковской области, мы собирали фольклор и должны были пойти в дом престарелых. Там были бабушки, которым очень не хватало тепла и внимания, и мне очень захотелось с ними подружиться. Мы пришли один раз за фольклором, а потом вернулись к ним с гитарой и конфетами. Начали навещать их регулярно, и постепенно количество таких домов росло. Со временем образовалась команда ребят, которые могли больше помогать и ездить чаще: мы понимали, что, если хотим, чтобы у стариков действительно что-то изменилось в душе, чтобы им стало веселее и светлее, то надо ездить к ним регулярно. Так и появился фонд «Старость в радость».

Когда мы приезжаем, бабушки и дедушки собираются в холле, и мы поем вместе с ними песни их молодости, устраиваем какие-то простые конкурсы — по выдуванию мыльных пузырей или «Угадай мелодию». Или, например, битву воздушными шариками, и даже самые мрачные деды, которые не любят петь, охотно присоединяются — всем нравится молотить друг друга воздушными шариками. Это совсем не травматично, зато все могут почувствовать себя молодыми. В какой-то момент возникает ощущение, что мы все одна большая семья — Все социальные прослойки куда-то деваются, бабушки и дедушки нас обнимают и целуют, как самых своих близких людейТвитнуть эту цитатувсе социальные прослойки куда-то деваются, бабушки и дедушки нас обнимают и целуют, как самых своих близких людей. Им просто некому дарить эту любовь и тепло и важно, чтобы кто-то был рядом, кто может её принять.

Еще мы устраиваем лотереи. Люди часто приносят нам какие-то разношёрстные вещи — чашку в виде гнома, пластмассовый держатель для фотографии, мягкие игрушки. Бабушки и дедушки тянут номерки и подходят за подарком, страшно волнуются, меняются этими номерками, хотят получить что-нибудь получше. Но на самом деле это не настоящая лотерея. Человек, который вручает подарок, смотрит на подходящих бабушку или дедушку и понимает: ага, бабушка с большим пушистым хвостом — и дарит ей заколку. Ага, это лысый дедушка, номер восемь — это бейсболка.

Иногда мы приезжаем петь песни, зовем всех в зал и понимаем, что к нам выехала одна бабушка на коляске, а остальные — бодрые, но безногие — остались в палатах. Не потому, что не хотят идти, а потому что на весь дом всего одна коляска, и она занята. Или мы приходим петь в палату к лежачим и видим, что вот эта бабушка к нам не поворачивается. Не потому что немощная, а потому что у неё такая провисшая сетка кровати, что она в ней болтается как в гамаке.От таких вещей, конечно, постоянно хочется плакать, но ещё хочется что-то делатьТвитнуть эту цитату От таких вещей, конечно, постоянно хочется плакать, но ещё хочется что-то делать.

Некоторым кажется, что пожилые люди в большинстве своем уже в маразме — зачем им нормальные условия. Мы же считаем, что, если человек в другой реальности, ему тем более надо помочь. Мы всё время просим помочь нашим старикам немножко пожить: скинуться на коляску, на кровати, в которых можно лежать без боли, на зарплату новым санитаркам и помощникам. В домах престарелых часто бывает, что 80 стариков обслуживает одна санитарка. У таких санитарок часто просыпается агрессия против тех, кто, например, ходит под себя. Они как будто забывают, что это больной человек, и считают, что он назло им описался. Они начинают кричать на бабушек и дедушек, а тем от этого еще хуже — им и так стыдно, что они лежат мокрые, а от криков они начинают ещё больше писаться. И те, и другие поставлены в нечеловеческие условия. И мы стараемся находить дополнительных людей, чтобы в доме была не одна эта несчастная санитарка вечно в слезах.

Даже от небольшой помощи бабушки оживают, начинают говорить и улыбаться, а не просто рыдать, как при первой встрече. Сразу видно, что это замечательные люди, а не «выжившие из ума старики». Мы стараемся записывать их воспоминания. Разговаривая со многими пожилыми людьми, начинаешь понимать, что это не несчастным бабушкам так повезло, что ты такой хороший к ним приехал, а тебе повезло, что ты познакомился с такими удивительными людьми, прожившими такую невероятную жизнь. Вот, например, один дедушка, бывший разведчик, смеясь, показывал нам фотографии памятника, который ему поставили при жизни — он пропал на задании, надолго попал в плен, и все думали, что он погиб.

Бывает и так, что в одной палате лежит бабушка, а в соседней её сынТвитнуть эту цитатуСамые тяжелые ситуации, хотя и редкие, это когда мы ничего не можем сделать. Когда руководству дома всё равно, а сотрудники, работающие там по 15-20 лет и получающие за это восемь тысяч в месяц, давно ожесточились. В таких учреждениях совсем забытые и унылые бабушки и дедушки. Можно покупать кровати, матрасы, делать там ремонт, но пока что-то не произойдет в голове у людей, которые там работают, по-настоящему ничего не изменится.

Очень тяжело смотреть на бабушек и дедушек, от которых отказались родные. Например, у нас была одна бабушка, которая все время кричала и действительно была уже немного в забытьи. Сотрудники нам сказали, что она воспитала семерых детей, а они её сдали. Но так бывает не всегда: иногда пожилые люди сами идут в дома престарелых. Дети приходят каждый день, плачут и говорят: «Мама, что же ты от нас ушла?» А мама отвечает: «Дайте мне пожить спокойно одной наконец». А бывает и так, что в одной палате лежит бабушка, а в соседней её сын.

Если вы готовы тратить свои силы — физические и душевные — вот на это «немного лучше», значит, вам к нам.Твитнуть эту цитату Сначала некоторые бабушки или дедушки не верят, что это всё надолго, что мы ещё раз приедем, а потом видят, что мы возвращаемся один раз, второй, третий. Один дедушка, который нам казался совсем нелюдимым и долгое время никак на нас не реагировал, подошел к нам как-то и вручил огромный пакет апельсинов со словами: «Это вам я собирал». Мы знаем, что апельсины даются в этом доме два раза в неделю, а с соседями он не общается. То есть он собирал эти апельсины больше месяца, складывал их и ждал нас. Сразу думаешь, какой был бы ужас, если бы мы вдруг в этот раз не приехали.

У меня не бывает такого, что опускаются руки и наступает отчаяние. Потому что вокруг много людей, которые тоже верят в это дело. Наоборот, каждый раз чувствуешь радость, когда понимаешь, что ещё восемь человек, которые много лет уже не были на улице, благодаря нашим усилиям вышли гулять. Или в каком-то доме престарелых наконец появилась горячая вода для мытья.

Надо только очень чётко понимать, что волонтёр в нашем случае — не волшебник. Он может немного помочь и облегчить жизнь, но он не может сделать так, чтобы бабушки начали бегать или к ним вернулась вторая молодость. Им просто будет немного лучше. Если вы готовы тратить свои силы — физические и душевные — вот на это «немного лучше», значит, вам к нам.

Ховард Амос, 29 лет, Псковская область

Организация: Лагерь центра равных возможностей «Вверх» для детей-сирот из коррекционных детских домов

Ховард АмосФото: Центр равных возможностей «Вверх»

В моей родной Англии волонтёрство, как и благотворительность, воспринимаются как нечто естественное — там этим занимаются очень многие. Мне всегда — и дома, и в школе — говорили, что я очень много получил от жизни, поэтому надо в какой-то момент начинать отдавать. Что образование я получаю не просто для того, чтобы зарабатывать деньги.

В университете я учил русский и как-то получил рассылку с приглашением поехать в волонтёрский лагерь в Россию. Мне хотелось попрактиковать язык и заодно начать делать что-то полезное, и я, недолго думая, собрался. Лагерь был в Псковской области, рядом с деревней, в которой находится интернат для детей с особенностями развития. Волонтёры живут в лагере месяц и каждый день проводят развивающие занятия с детьми.

До этого я был в России один раз — в Питере. В свой первый приезд в лагерь я плохо знал русский, и мне было непросто. Помню, как На первом занятии я настолько растерялся, что ученикам самим пришлось объяснять мне, что делатьТвитнуть эту цитату на первом занятии я настолько растерялся, что ученикам самим пришлось объяснять мне, что делать, показывать какие-то игры. Сейчас я еду в лагерь пятый раз — уже координатором.

Дети толком не понимают, что я иностранец. Им вообще не очень важно, откуда ты — они всех волонтёров называют «москвичами». Конечно, я рассказываю об Англии, но им очень сложно понять, что это такое: большинство из них не были нигде, кроме Псковской области. Поэтому им кажется, что я просто плохо говорю по-русски. Как, собственно, и некоторые из них.

Главный смысл занятий — чтобы детям было всё время интересно. Это сложно, потому что у них очень быстро переключается внимание, они устают быстрее других детей. Но это не обязательно значит, что они чего-то не умеют или не могут. Надо просто постоянно шевелиться, предлагать им что-то новое. Русскоязычным волонтёрам проще — им даже не всегда надо готовить занятия заранее. Они могут просто прийти и поболтать с детьми. У иностранцев элементарно не хватает словарного запаса.

Тяжело ещё, когда начинаешь привязываться к детям. Конечно, каких-то детей начинаешь любить больше других, но я понимаю, что общаться с кем-то слишком близко — неправильно. Есть волонтёры, которые усыновляют детей или берут их в патронат. Но я не мог бы так сделать, поэтому стараюсь общаться с детьми откровенно и честно, но держать дистанцию.

Многие думают, что с детьми с особенностями развития тяжело работать, но мне кажется, что на самом деле эти люди толком никогда с такими детьми не общались.Многие думают, что с детьми с особенностями развития тяжело работать, но мне кажется, что эти люди никогда с такими детьми не общалисьТвитнуть эту цитату Конечно, сначала такое общение пугает. Но очень быстро привыкаешь и начинаешь понимать, что, в общем-то, это такие же обычные дети. Почти все волонтёры, приехавшие в первый раз, говорят, что наши дети могли бы учиться вместе с обычными детьми и вообще могут гораздо больше, чем кажется. Просто они потеряны в этой системе: сначала они живут в детских домах, а потом их переводят во взрослые интернаты — вот, собственно, всё.

Из-за того, что они всю жизнь провели в интернате, дети плохо знают, как выражать свои эмоции, общаться с людьми. Однажды летом к нам приехал еще один волонтёр из Англии — высокий мальчик с длинными красивыми волосами. И старшие девочки, которым он нравился, не придумали ничего лучше, как подойти к нему сзади на дискотеке, подпрыгнуть и схватить за волосы. Другие дети, чтобы выразить симпатию, могут даже несильно стукнуть, ущипнуть.

Ещё, конечно, они мало приспособлены к самостоятельной жизни. Поэтому мы стараемся им привить важные социальные навыки. У нас в лагере есть, например, день магазина. Дети получают марки или еще какие-то бумажки, замену денег, мы открываем небольшие стенды, на которых продаются игрушки или книжки, и дети учатся сами совершать покупки.

Сначала многие вещи в русских интернатах вызывают шок. Некоторые дети туда попадают не из-за каких-то тяжёлых отклонений в развитии, а в качестве наказания — просто потому что плохо себя вели в другом детском доме. Или что некоторые воспитатели контролируют группы через более сильных детей: те могут побить слабых, если они делают что-то не так, и воспитателю этого делать уже не приходится.

Первый раз это вызывает протест, но, когда ты работаешь с интернатом долго, то привыкаешь и к этому. Ты не одобряешь этого, но понимаешь, почему так происходит, почему так устроена система. Я могу вмешиваться только в крайнем случае. Я не считаю, что я — человек, который приезжает и уезжает, и, тем более, имеет возможность уехать в другую страну — могу что-то говорить воспитателям, которые много лет работают с этими детьми. У меня просто нет такого права.

Анор Тукаева, 30 лет, Вологодская область

Проект по спасению храма Рождества Христова в Крохине

В юности я много интересовалась строительством Волго-Балтийского водного пути и затоплениями земель, связанных с этим строительством. Так я узнала о затопленном храме в Крохине — единственной церкви, сохранившейся после строительства Волго-Балта. Храм действовал до конца 30-х годов, потом там был клуб, потом мастерская, потом сушильня для зерна. В конце 50-х, когда начали строительство Волго-Балта, этот храм оставили и сделали в нем маяк.

Я очень хотела увидеть храм, и в 2009 году мы с мужем наконец до него доехали. Было понятно, что совсем скоро здание разрушится — оно стоит в устье реки, каждый день мимо проходят суда, волны бьют в стены, постепенно их разрушая.

Вернувшись в Москву, я стала писать письма в разные фонды и организации, наивно думая, что расскажу о храме, и все побегут его спасать. Так прошло полгода, но я ничего не добилась: мне отвечали, что, в отличие от Калязинской колокольни, храм не является памятником культуры, и вносить его в реестр памятников нет оснований. А из епархии мне вообще ответили, что вид храма «производит очень скорбное впечатление и несет негативные переживания». Но были люди, которые меня поддержали. Так, в переписке я познакомилась с одним архитектором, который предложил мне поехать посмотреть, что можно сделать для спасения храма.

Я приехала первый раз с группой волонтёров летом 2011 года. Жили мы тогда у местных жителей.В лучшем случае нас считают чудаками, в худшем — искателями золота Твитнуть эту цитату В лучшем случае нас считают чудаками, в худшем — искателями золота. Памятник для них никакого значения не имеет — там погибают и не такие храмы. Все это никому не нужно, люди живут своими огородами и телевизорами.

В среднем мы проводим восемь небольших экспедиций в сезон. Первым делом мы построили дамбу из тех же обломков стен. Потом восстановили кладку подмытых стен, под которую подвели новый фундамент, построили контр-форс и начали прокладывать тропу к храму по болотам. Летом туда пока можно добраться только на лодке, а нам ведь постоянно надо что-то туда возить — по воде это сложно и долго.

Мы сталкивались со множеством трудностей. РПЦ нам трижды отказывала в благословении проекта — церкви не нужен храм без прихода, а район там малонаселённый.

РПЦ нам трижды отказывала в благословении проекта — церкви не нужен храм без приходаТвитнуть эту цитатуСтрашно ли мне? Я боюсь только, что мы можем не успеть. Я настолько люблю это место и верю в него, что всё остальное имеет мало значения. У нас общество занимается адресной социальной помощью людям, но мне кажется, что ради этих же людей важно сохранять и культуру страны. Ещё несколько лет — и многие памятники будут безвозвратно потеряны. Люди считают, что памятниками культуры, особенно церквями, должно заниматься государство или РПЦ. Но наш храм, например, юридически вообще не существует. Нет такого места.

Раньше я работала в консалтинге, но большую часть времени всё-таки уделяла этому проекту. Когда я ушла в декрет, Крохино я не бросила, ездила туда вплоть до восьмого месяца беременности. Сейчас ребенок меня не останавливает — я понимаю, что если я этим не буду заниматься, никто не будет. Муж сначала надеялся, что всё это скоро пройдет — всё-таки странное и тяжелое увлечение для девушки. Но когда он понял, что всё серьезно, то даже получил права капитана, чтобы помогать нам с переправами.

На работу я возвращаться не хочу: зачем тратить жизнь на бессмысленное сидение в офисе. Мне часто говорят: «Ну ты же ничего не делаешь, не работаешь», — не понимая, какой это большой труд. То, что у меня нет зарплаты, не значит, что у меня нет работы. И может быть, когда мы получим какое-то существенное финансирование, я смогу позволить себе небольшую зарплату. Но вообще у меня очень скромные запросы, и живу я по средствам. Большинство знакомых меня не понимает: они думают, что жить надо в свое удовольствие, а не заниматься альтруизмомТвитнуть эту цитату Большинство знакомых меня не понимает: они думают, что жить надо в свое удовольствие, а не заниматься альтруизмом. Но альтруисты тоже получают удовольствие, просто оно другое.

Мне хочется, чтобы наш проект стал примером для других. Чтобы окружающие поняли, что своими руками, без господдержки и спонсорских денег, можно сделать очень много. Пока что мы обходились собственными силами и минимальной финансовой поддержкой. Сейчас нужно выходить на уровень профессиональных инженерных работ, поэтому мы запускаем краудфандинг. Поскольку сделать храм действующим маловероятно, мы хотим сохранить и законсервировать здание в нынешнем виде, а потом снова установить там маяк. Маяк — это символ, который, я надеюсь, будет значить гораздо больше, чем просто очередная точка на туристическом маршруте.

Артём Герасименко, 29 лет, Москва

Организация: Сообщество «Социобег»

Бегом я начал заниматься четыре года назад. Мне было 26, я курил, толстел, грустил и никуда не стремился, а потом попал в сильную аварию: в машину, в которой были мы с друзьями, врезался Камаз, ехавший на красный свет. Через полгода, когда я поправился, в голове что-то изменилось, и я начал бегать, а затем постепенно пришёл к тому, что хочу что-то делать не только для себя, но и для других. Это классическая история: люди, начав заниматься спортом, находят какую-то новую опору в жизни, и им хочется уже чего-то большего. Помощь другим — очень органичное продолжение этого.

Я бегал в модном московском беговом клубе, и в какой-то момент у нас образовалась компания единомышленников. Мы стали ездить в один из домов престарелых — общаться со стариками и придумывать, как и на какие деньги построить им пандус. Но я быстро понял, что больше мне хочется общаться с детьми. С пожилыми людьми речь идет больше о том, чтобы улучшить качество жизни, с детьми же есть ощущение, что ты всерьёз можешь на них повлиять, изменить их представление о будущем. Да и больше вероятность, что это надолго, и вы будете вместе ещё через пять лет.

Детям, которых я там увидел, не нужны были подарки — им был интересен человекТвитнуть эту цитатуКак-то мы собрали денег на хоккейную экипировку для детского дома — так я оказался в роли Деда Мороза на новогоднем празднике. Сажал детей на колени, вручал им подарки от нас и от какого-то банка, который выбрал этот дом для своей благотворительной программы. Но в московских детских домах дети задаренные — перед Новым годом разные компании обзванивают учреждения, узнают, чего хотят дети, и привозят им смартфоны, железные дороги, мячи и всё что угодно. Детям, которых я там увидел, не нужны были подарки — им был интересен человек, который прятался за искусственной бородой и сползающей на глаза шапкой. Они задавали мне вопросы и не отпускали мою руку до последнего момента — когда уже была очередь следующего.

Тогда мы решили попробовать заниматься с детьми бегом и создали сообщество «Социобег». Найти детский дом, который бы нас пустил, оказалось совсем не просто. Опять же, детские дома в Москве перегружены событиями — ты приезжаешь и предлагаешь бегать с детьми, а у них там секции, походы в цирк и детский фестиваль мороженого. И как заинтересовать детей какой-то новой активностью? Тем более, что дети, как и воспитатели, в таких местах не очень доверяют взрослым.

Когда мы наконец нашли одно учреждение, первые несколько раз нам приходилось ходить по всему зданию и буквально уговаривать детей пойти с нами на пробежку. Из 60 ребят нам удавалось вывести с собой 10-12. Нам было сложно и страшно: приходилось всё время просить детей не останавливаться, не драться, не смеяться, не курить. А детям было, скорее, смешно: взрослые — и так серьезно относятся к бегу.

Изменилось это только, когда через пару месяцев мы привезли их на большой взрослый забег «Весенний гром». Они увидели ещё полторы тысячи взрослых бегунов — их это страшно удивило. Когда мы сели в автобус и поехали обратно, один из мальчишек сказал: «Артём, знаете, сегодня был самый лучший день». Ради таких вещей это и стоит делать.

Сейчас мы приезжаем по воскресеньям, и дети, уже собранные, ждут нас на первом этаже с кучей новостей. Рассказывают, что они бегали всю неделю по утрам и сегодня будут самые первые. Придумывают, конечно, но всё равно круто — значит, им интересно.

У нас были волонтёры, которые ходили какое-то время, а потом переставали. Это нормально — людям хочется чего-то нового. Но видно, что детей это очень задевает: они уже неоднократно видели взрослых, которые начинали с ними общаться, а потом исчезали. Поэтому мы ужесточили правила для волонтеров.

Раньше у меня были амбиции — сделать беговой проект и в других детских домах. Но потом я понял, что это совершенно лишнее, — важнее эффект, который наши занятия окажут на ребят. Мне нравятся эти дети, я с ними знаком уже полтора года, я со многими своими друзьями провёл меньше времени, чем с ними. Поэтому я хочу продолжить работу с ними, стать своего рода индивидуальным наставником.

Мы не строим иллюзий, мы понимаем, что из них не вырастут олимпийские чемпионы. Но у этих детей большие проблемы с трудоустройством и с социализацией после интернатов. На выходе из интерната они общаются с такими же выпускниками детдомов, и мечты о карьере у них только две: стать либо поваром, либо парикмахером. О других возможностях им просто никто не рассказывает. Мне кажется, что мы общением с ними, рассказами о своей жизни, выездами на марафоны расширяем их кругозор. И если кто-то потом вдруг поступит в спортивный вуз и станет тренером или даже просто ассистентом, который подаёт мячи на футбольном поле, это уже будет страшно здорово.

Сергей Харченко, 27 лет, Санкт-Петербург

Организация: Фонд помощи бездомным «Ночлежка»

Сергей ХарченкоФото: Евгений Михайлов

Я работаю в IT-сфере. В какой-то момент я бросил офисную работу, начал работать из дома, и у меня появилось больше свободного времени. Тогда я решил заняться чем-то полезным. Через Интернет я нашел фонд «Ночлежка» и начал волонтёрить в их Ночном автобусе — это микроавтобус, который ездит по четырем согласованным с администрацией города точкам, раздает бездомным горячую еду, оказывает юридические консультации и медицинскую помощь.

Я много путешествую и вижу, как обстоят дела с бездомными в той же Европе. Совсем не везде людей, которые живут на улице, презирают. В Чехии, например, это такой образ жизни — там бездомные одеты иногда лучше тебя. У нас же помощь бездомным людям практически отсутствует, более того — очень часто на улице оказываются именно из-за нехватки внимания со стороны государства: несовершенства законодательной системы, коррупции, отсутствия адекватной помощи сиротам, инвалидам, пенсионерам.

Существует множество стереотипов. У меня самого они были перед первой поездкой на автобусе. Я ожидал, что встречу много пьяных, плохо выглядящих людей. Грубых и агрессивных. Однако это были самые обычные люди, которые, несмотря на тяжелое положение, стараются следить за собой, не забывают о воспитании и других человеческих качествах. Мы, кстати, стараемся не называть их бездомными, а используем нейтральное слово «подопечные».

Подопечные везде разные. Самая интеллигентная стоянка на Васильевском острове. Там много творческих людей, каких-то панков, автостоперов, которые просто перемещаются из города в город. Они подходят за супом, а параллельно могут с тобой поговорить о философии или классической литературе.

Самое распространённое убеждение, что все бездомные — тунеядцы. Самое распространённое убеждение, что все бездомные — тунеядцыТвитнуть эту цитату Нам часто говорят: «Да что вы им помогаете, они же не хотят работать». При этом предлагаешь им найти работу для пяти людей без документов и проживания, и они сразу исчезают. У нас на одной стоянке есть подопечный, который просто приходит пообщаться, но никогда не ест еду, которую мы привозим. Он не без гордости говорит, что зарабатывает себе на пропитание сам. И это правда: он делает поделки из бересты и продаёт их.

Мы всегда готовы помочь с поиском работы и восстановлением документов. На одной стоянке к нам приходила девушка без документов — очень симпатичная и приветливая, всё время шутила и поднимала всем настроение. У неё был молодой человек, – наркоман и её сутенер. Мы договорились, что восстановим ей бумаги, но в нужный день она не пришла. А через неделю пришла с побоями. И несмотря на то, что у неё опухла половина лица, она продолжала шутить, говорила: «Да, сегодня у меня макияж не очень». На такие вещи тяжело смотреть, но мы не имеем права вмешиваться в личные отношения наших подопечных. Мы пока не смогли изменить жизнь этой девушки, но зато у неё всегда была и есть возможность прийти к нам на стоянку — поговорить, пообщаться. Когда у тебя такие проблемы, нужна любая помощь и поддержка. И мне кажется, что вообще одна из главных наших функций — не раздача горячей еды, а нормальное человеческое общение, которого так не хватает многим нашим подопечным. С появлением пугающего статуса «бомж» они становятся невидимы для обычных людей, которые стараются избегать с ними любых контактов.

Немало людей вернулось к нормальной жизни — всё зависит от желания самого человека. Среди волонтёров есть человек, который сам раньше был нашим подопечнымТвитнуть эту цитатуУ нас среди волонтёров есть человек, который сам раньше был нашим подопечным, а потом избавился от всех своих зависимостей, нашел работу и теперь по старой памяти иногда нам помогает.

Одна из главных наших проблем — цыгане. Они приходят на наши стоянки и заманивают бездомных какой-то работой, а потом те оказываются фактически в рабстве. Один наш подопечный рассказывал, как сбежал из какого-то богатого цыганского дома, где его держали на привязи и заставляли выполнять всю черную работу. Мы регулярно слышим такие чудовищные истории.

За время работы в «Ночлежке» я понял, что помогать окружающим куда легче, чем кажется. Ты тратишь несколько часов за вечер — с большей пользой, чем если бы провел их перед телевизором. Общаешься с интересными людьми. И это общение делает тебя лучше: ты становишься терпимее и вообще начинаешь добрее относиться к людям, потому что видишь, что они всё равно остаются людьми, что бы с ними ни происходило.

Спасибо, что дочитали до конца!

На «Таких делах» мы пишем о социальных проблемах, чтобы привлечь к ним внимание. Мы верим, что осознание – это первый шаг к решению проблем общества.

«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Небольшие, но регулярные пожертвования от многих людей позволят нам продолжать работать, оплачивать командировки и гонорары авторов, развивать сайт.

Пожертвовав 100 рублей, вы поддержите «Такие дела». Это займет не больше минуты. Спасибо!

ПОДДЕРЖать

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Помогаем

Не разлей вода Собрано 1 141 533 r Нужно 1 188 410 r
Мадина Собрано 2 497 162 r Нужно 2 727 604 r
Учить нельзя отказать. Поставьте запятую Собрано 1 017 116 r Нужно 1 898 320 r
Ремонт в Сосновке
Ремонт в Сосновке
Узнать о проекте
Собрано 707 083 r Нужно 1 331 719 r
Консультационная служба для бездомных Собрано 221 175 r Нужно 1 300 660 r
Помощь детям, проходящим лучевую терапию Собрано 424 296 r Нужно 2 622 000 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 1 226 486 r Нужно 7 970 975 r
Дом Фрупполо: детская паллиативная служба Собрано 353 309 r Нужно 3 555 516 r
Всего собрано
603 115 510 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: