Летовпись

Фото: Дмитрий Конрадт

В день рождения Егора Летова о нем вспоминает Максим Семеляк

Интересно, что людей как будто не отпускает. Семь с лишним лет прошло со дня смерти, и тем не менее какая-то маета вокруг (и из-за) Летова не рассасывается — и это явно не вопрос траура, запоздалого почтения и прочтения или клинической ретромании. Те, кто его не жаловал, до сих пор проклинают с удвоенным сварливым старческим задором, совсем юные люди, напротив, жалуются на то, что в Apple music маловато «Гражданской обороны», большие актрисы выучивают его тексты для светских моноспектаклей (а вы попробуйте выучить текст песни «Заплата на заплате», это тот еще опыт), какие-то дикие француженки поют «Все идет по плану» на своем наречии, и вот уже и Гребенщиков вдруг признается, что «Русский альбом», оказывается, навеян Летовым. И даже этот текст я пишу не из страсти к годовщинам, а по заказу редакции — сложно представить, чтобы, например, в первой половине нулевых какая-нибудь редакция отмечала день рождения Летова.

Фото: Дмитрий Конрадт
Квартирник на «Гражданке» в Питере, 1991 год.

Почему так происходит? Очевидно, он пробил некую психологическую отметку, за которой начинается хождение по кругу и состояние, когда «никто не проиграл», как сказано в последней песне его последнего альбома. Понятная юношеская одержимость Летовым, как оказалось, способна на свое циклическое продолжение, эта музыка как будто имеет свойство расти вместе с тобой, постепенно из блажной превращаясь в блаженную. Это происходит на всех уровнях — как в рамках индивидуального, так и общественного опыта. Так, например, его музыкальные психодрамы до сих пор потенциально вписываются едва ли не во все современные политические расклады — Летова пробуют записать в свои и правые, и левые, и либералы, и у всех, в общем, на это есть даже и некоторые резоны, и каждый норовит спеть «Все идет по плану» от первого лица, забывая о том, что она по сути жанровая зарисовка и аллегория.

Фото: Дмитрий Конрадт
Конец 1980-х — начало 1990-х годов.

С одной стороны, он обязан своей славой тем, что щедро проговорил очевидные вещи, выстроил новый непроходимый звук и нарушил ряд запретов, то есть все как будто упростил и высветлил. С другой — вымысел его, скажем так, оказался шире собственно замысла. За фигурами его речей и криков простирается, как выяснилось с годами, непомерное поле снов, галлюцинаций, фантазий и мистификаций, и смысл «Гражданской обороны» в этой неуловимости, в несовпадении, в обмане контекста — как в разнице между именем Игорь и именем Егор. То, что принимали за бытописательскую искренность и рабочую истовость, было явлением более высокого порядка.

«Оборона» была своего рода гиперболой реальности — как будто при дневном свете включили еще и электрическое освещение. Джулиан Барнс недавно написал, что цвет у Ван Гога выполняет функцию шума. В этом смысле летовские шум и гам — цветные. Летов говорил правду на придуманном языке, играл на придуманном звуке и увещевал придуманной интонацией в невыполнимых интерьерах. При этом несмотря на то, что он всегда умел хлопать дверью в такт эпохе, ему с самого начала была присуща эстетика guilty pleasure, некая неуместность и непричастность — так, в восьмидесятых его оберегала от всеобщего почитания некая условно подзаборная панковская аура, а в девяностые — политические игры. Его альбомы напоминают идеальные убежища, где, однако, всегда случается разгерметизация, которую он заклинает своим урбаническим хохотом, сглаживающим различия между депрессией и эйфорией (тут неплохо бы вспомнить реплику томасманновского черта — «Факт жизненности, дружок, сводит на нет всякое различие между болезнью и здоровьем»).

Квартирник на «Гражданке» в Питере, 1991 год.Фото: Дмитрий Конрадт

Странным образом от «Обороны» всегда исходило большое чувство будущего — при всей своей ориентации на какой-нибудь калифорнийский архивный рок и прочую звукоизвлекающую наследственность. И сам Летов производил впечатление человека, чего-то ожидающего и караулящего. Он любил рассуждать про разные эволюционные циклы, в рамках которых иногда бывает нужно просто затаиться и переждать, но у меня почему-то не выходит из голова одна его фраза куда более простодушного пошиба. Однажды утром мы стояли с ним на балконе в съемной квартире на «Аэропорте», пили пиво и таращились во двор. Из подъезда какая-то девица вывела гулять неземных размеров чау-чау. Я сказал ему что-то вроде: «Гляди вон, какой медведь». И пошел на кухню готовить завтрак, а Летов остался провожать взором медведя. Через какое-то время я его окликнул, мол, все остынет, ты чего не идешь-то? Летов пояснил: «Да я, понимаешь, все жду, когда медведь назад пойдет». Его песни как раз и полнятся ожиданием разнообразных медведей — вероятно, поэтому процесс их прослушивания представляется более или менее нескончаемым.

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Всего собрано
354 438 510 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: