Миссии выполнимы

Фото: из личного архива О. Стороженко

Защитники секс-работников в Венгрии, китов в океане, ВИЧ-инфицированных в Уганде, заболевших Эболой в Сьерра-Леоне и другие русскоязычные сотрудники международных организаций рассказали о том, как и почему их туда занесло

Ксения Еремейкина, «Врачи без границ»

Уганда

На фотографии — мальчик из Таджикистана, Зафар. Ему 12 лет, это он в больнице Мачитон в Душанбе. Его мама и брат умерли от туберкулеза, а сам он попал в нашу программу по лечению так называемого лекарственно-устойчивого туберкулеза. Он был идеальным пациентом — мотивированным, все знал и интересовался своим лечением. На фотографии наша медсестра Синди его спрашивает: «Eще вопросы есть?» А Зафар ей в ответ: «А я смогу, когда выздоровею, играть в футбол?». Зафара вылечили.

Я пришла в организацию пять лет назад — после того как закончила магистратуру во Франции. Сначала я работала на ресепшне, теперь администратором миссий. В Уганде мы занимаемся проблемой СПИДа и хотим открыть клинику для подростков в Касесе, недалеко от границы с Конго. Думаем о том, как снизить уровень заболеваемости среди местных рыбаков.

Рядом с Касесе есть два озера, на берегах — бедные рыбацкие деревушки. Там вопрос СПИДа стоит довольно остро, и уровень заболеваемости очень высокий. Проблема и в бедности, и в неинформированности, и в том, что у рыбаков кочевой образ жизни — так болезнь распространяется. Есть три клиники, которые могут выдавать необходимые лекарства, но рыбаки не всегда могут прийти за ними. Вот мы и пробуем что-то придумать, чтобы они все-таки могли получать терапию постоянно.

Фото: Natasha Sergeeva/MSF; архив MSF
Слева: Пациент с туберкулезом с множественной лекарственной устойчивостью разговаривает с медсестрой MSF в больнице в Душанбе. 
Справа: Ксения в Иордании

90% наших сотрудников в миссиях — местные специалисты. Врачи без границ не стремятся заменить Минздрав: только сотрудничая, можно отстроить программу, чтобы она потом могла работать без нас. В каждой стране, куда меня отправляют, я должна изучить налоговое и трудовое законодательство, найти людей, провести собеседования, заключить контракты и так далее.

До Уганды я была в миссии в Таджикистане, работала с проектом по борьбе с детским туберкулезом, а также в Иордании, где действует госпиталь реконструктивной медицины.

Я не обязана общаться с пациентами, но все равно стараюсь общаться: это не дает забывать, зачем я здесь и ради чегоТвитнуть эту цитату Реконструктивная хирургия приходит на помощь тогда, когда раны уже зажили, и дальше нужно улучшить условия жизни. Пациенты туда попадают из Йемена, Ирака и Сирии, из мест, где идет война. Перед этой командировкой я волновалась, зная, что там будут дети и пациенты с тяжелыми увечьями, обезображенные, обожженные. Я не знала, как это восприму. И когда я начала там работать и знакомиться с пациентами, они меня восхитили. Особенно дети — им приходится проходить через многочисленные операции, а они все равно жизнерадостные, веселые. Мы старались их куда-нибудь сводить развеяться. В госпитале была девочка, всеобщая любимица. Никто из ее родственников не мог с уверенностью сказать, сколько ей лет: в Йемене, откуда она роддом, особенно не регистрируют. Она попала в госпиталь не из-за войны, а после взрыва бытового газа. У нее были страшные ожоги на лице, и совсем не было носа. Два года она провела в этой больнице, где ей помогли вырастить новую кожу и сделали пластику носа. Если бы MSF ее не нашли, она бы не выжила с такими повреждениями.

Я не обязана общаться с пациентами, потому что занимаюсь бухгалтерией, но все равно стараюсь общаться: это не дает забывать, зачем я здесь и ради чего. Конечно, временами тяжело — вдали от семьи, от друзей. Коллеги тоже разъезжаются кто куда. Иногда хочется уже где-то осесть и остепениться. Не знаю, чем я буду дальше заниматься, вряд ли я пойду в частный сектор, все-таки я хочу продолжать делать что-то конкретное, что приносит настоящую пользу. Может, займусь преподаванием.

Мария Морозова, Сеть организаций по защите прав секс-работников

Венгрия

Секс — табуированная тема, и все, что с ним связано, либо запрещенное, либо скандальное. При этом сексистская реклама, использующая для продажи товаров полуголые женские тела, — обычное дело. Когда же речь идет о выживании или зарабатывании на жизнь секс-работой, моралисты начинают причитать.

Я работаю в Sex Workers Rights Advocacy Network — сокращенно СВАН. Эта организация объединяет людей, отстаивающих права и интересы секс-работников, а также координирует работу организаций в 18 странах Центральной и Восточной Европы, а также Центральной Азии.

С этической точки зрения секс-работа лучше, чем, например, работа на скотобойне или служба в армииТвитнуть эту цитату Я не просто так говорю «секс-работа»: на слово «проституция» у людей сразу негативная реакция. Важно называть секс-работников так, как они сами себя называют. Согласно ВОЗ и ЮНЭЙДС, проституция — это недобровольное предоставление сексуальных услуг, и детская проституция также включена в это понятие. Нужно различать секс-работу и торговлю людьми. Секс-работа — дело добровольное. У каждого своя история, и в некоторых местах человек не имеет возможности заработать себе на жизнь. С этической точки зрения секс-работа лучше, чем, например, работа на скотобойне или служба в армии.

В каждой стране как минимум несколько тысяч секс-работников. И одна из самых острых проблем везде — насилие со стороны сотрудников правоохранительных органов и отсутствие правосудия. У этих людей мало шансов на справедливое решение суда, даже если их обокрали.

Фото: из личного архива; SWAN
Слева: Мария Морозова.
Справа: акция членов СВАН

Более того, в некоторых странах секс-работники подвергаются более высокому риску заражения инфекциями, передающимися половым путем, — из-за правового преследования. В Албании, Казахстане, Румынии и Сербии секс-работникам опасно носить с собой презервативы: полиция может конфисковать их в качестве «вещественного доказательства» против секс-работника и не раз так делала. Бывали случаи, когда в больницах секс-работникам отказывали в тестировании на заболевания, передающиеся половым путем.

Недавно мы опубликовали исследование о насилии над секс-работниками со стороны государства и частных лиц. Там были собраны истории из разных стран. Из России, например, была такая: накануне Дня полиции пьяные полицейские пришли в подъезд, где расположена квартира, в которой занимаются секс-работой, и начали стрелять по двери. Девушки позвонили в полицию, но задержать решили их, а не стрелявших коллег. А в Сербии из автобуса на глазах у водителя, который ничего не стал делать, выволокли девушку-трансгендера. Ее избили и изнасиловали, но полиция потом никого не нашла, да и особенно не старалась. В Киргизстане двух секс-работниц неизвестные посадили в машину, вывезли в поле, осыпали оскорблениями, избили и ограбили. Там же один сотрудник милиции дважды насиловал секс-работницу.

Законы везде разные. В Турции секс-работой имеет право заниматься только незамужняя гражданка Турции. Четко регламентировано, сколько раз в год она должна проходить медосмотр и где именно может работать. В Венгрии можно легально работать либо в собственной квартире, либо в так называемых «зонах терпимости», кроме того, нужно иметь все необходимые медицинские справки. В других странах региона СВАН законов, регулирующих секс-работу, либо нет, либо они предусматривают разные виды наказания -— от административного до уголовного.

У организаций-членов СВАН широкий спектр деятельности. Среди прочего мы занимаемся так называемым снижением вреда — проводим аутрич-работу, тестируем на ВИЧ/СПИД, раздаем одноразовые шприцы, презервативы. Во многих организациях работают психологи, юристы, а в некоторых действуют программы по выходу из секс-работы.

Конечно, не все готовы бороться за свои права. Есть люди, которые говорят: «У меня все в порядке, я могу откупиться от полиции». Но есть и другие — кто-то работает на улице, в квартире, в массажных салонах, в саунах, перед веб-камерой, в стриптизе. Быстрых результатов в нашей работе достичь невозможно, но в долгосрочной перспективе — есть, куда стремиться. Пример всем — Новая Зеландия, где секс-работа декриминализирована, и достигнут едва ли не самый низкий показатель заболеваемости ВИЧ/СПИД у этой категории граждан, а также низкий коэффициент насилия в отношении секс-работников.

Дмитрий Литвинов, Greenpeace

Швеция

Я работаю в «Гринпис» уже 26 лет: плавал на судах по всем океанам, бывал в Антарктике, работал с морской экологией и экологией суши, с лесами, ГМО, токсическими загрязнениями и так далее. Но большая часть моей работы проходит за компьютером, чему я не рад.

Я рос в семье правозащитников, диссидентов (отец Дмитрия  — известный диссидент Павел Литвинов — прим. ред.). Когда мне было шесть, я поехал с семьей в ссылку в Забайкалье. Всю жизнь знал, что есть тюрьма, и если бороться за свои принципы, то скорее всего туда попадешь. В 2013 году случилась история с «Приразломной», и мне пришлось провести несколько месяцев в СИЗО-1 в Мурманске и в Крестах в Питере. Это был не первый мой опыт задержания властями, но никогда до этого меня не обвиняли в таких серьезных преступлениях, как пиратство, — минимум 10 лет тюрьмы. Никаким пиратством мы, естественно, не занимались: приплыли к «Приразломной» протестовать против добычи нефти в Арктике. Газпром между тем готовился добывать там нефть. Не очень вежливые зеленые человечки в масках и с автоматами высадились из вертолета и загребли нас. Я думал, самое худшее — нас отпустят через неделю. И совсем не ожилал такого поворота событий.

Было страшно: представьте, вы в полусотне морских миль от побережья, судно идет 12 узлов, а вам говорят, что сбросят за бортТвитнуть эту цитату Вообще властям и компаниям выгоднее нас игнорировать, а не вызывать полицию: когда нас задерживают, дело приобретает огромный общественный резонанс. В начале 90-х мы проводили акции против ядерных испытаний на полигоне в США, в пустыне Невада. Мы буквально заходили на полигон и пытались своим присутствием воспрепятствовать взрыву. В пустыне стояла страшная жара, воды мы взяли мало, и в какой-то момент было непонятно, сколько мы сможем продержаться. Но ничего, продержались. А в Атлантике мы взяли на абордаж одно из пиратских судов. Пираты действуют так: например, крупный испанский рыботорговец нанимает какое-то количество судов, ставит туда своих людей, находит контакты для продажи рыбы. Он может продавать груз от судна к судну или заходить в порт, где можно провернуть какую-нибудь сделку, например, в Мавритании. Потом эта незаконно выловленная рыба идет в Китай, упаковывается, привозится в Европу и продается. Рядом с побережьем рыбы меньше, поэтому пираты идут далеко, в открытый океан. Мы настигли пиратов там, где подводный хребет идет на глубине более километра — это очень большая глубина для лова. Сели им на трал. Те начали угрожать, что спустят трал в воду. Было страшно: представьте, вы в полусотне морских миль от побережья, судно идет 12 узлов, а вам говорят, что сбросят за борт. Не самое приятное ощущение.

Фото: Christian Åslund, Денис Синяков/Greepeace
Дмитрий Литвинов

Работа приносит свои плоды. Я уже упоминал Антарктику: сейчас действует Мадридский протокол, по которому запрещено добывать там полезные ископаемые. Добыча нефти, меди, чего угодно, привела бы к серьезным загрязнениям на этом чрезвычайно чувствительном континенте. Мадридский протокол был подписан после долгой работы «Гринпис» и других организаций. Запрет на коммерческий вылов китов — тоже наша заслуга. Если бы не мы и другие зеленые, сегодня в Мировом океане китов не было бы вовсе. А в Европе запретили сброс в море радиоактивных отходов. Но я, конечно, не могу сказать: «Ура, все, мы победили» — к сожалению, на нашей жизни экологических проблем будет более чем достаточно. Мы живем в открытом экономическом цикле: вынимаем существующие ресурсы и возвращаем обратно в виде мусора. Любой дурак знает, что в конце концов это приведет к катастрофе, ресурсы закончатся, и мы задохнемся в нашем мусоре. Это произойдет, если не изменить подход.

Олег Кучерявенко, Oxfam

БРИКС и Мексика

На фотографии я нахожусь в деревне в ЮАР, в 50 километрах от Йоханнесбурга. Там пустыня, посреди нее школа, у людей нет ни чистой воды, ни здоровой еды. В радиусе 50 километров нет ничего кроме круглосуточного Макдоналдса. Здравоохранения тоже нет, как нет и лекарства, при этом распространенность ВИЧ в ЮАР — 20%. В деревне, правда, есть врач — его терапевтом не назовешь, это просто лекарь, который должен делать все. Там я впервые увидел детей с голодными глазами. Они смотрели рекламу по телевизору, видели еду, всякие угощения, которые доступны только богатым людям, живущим в большом городе (например, в Кейптауне). Они попросили у меня конфет, сказали, что никогда их не видели, и бутылку для питьевой воды — потому что никакой емкости, кроме бумажного стакана из-под кока-колы, они в руках не держали.

Я увидел качество медицинского образования в России и понял, что, даже если закончу мед с золотым дипломом, все равно буду отстающимТвитнуть эту цитату Мне всегда нравилась биология и нейронаука. Я очень люблю Оливера Сакса: это идеал врача, который совмещал науку, медицину и умел интересно рассказывать о своих изысканиях широкой публике. Я всегда хотел быть таким, как он. Первые несколько лет в меде я собирался стать нейрохирургом, но потом понял, что нейронаук в России не существует, и моя мечта неосуществима. Это был первый удар: я осознал, что клиническая неврология — безнадежная область. Она не может помочь больному. А потом случился второй удар: я увидел качество медицинского образования в России и понял, что, даже если закончу мед с золотым дипломом, все равно буду отстающим. На втором курсе я решил найти в Москве НКО, которое занимается общественным здравоохранением, и начал работать консультантом в Oxfam. Это конфедерация 17 благотворительных организаций, которые работают по всему миру. В разных странах у Oxfam разные программы. Например, когда был тайфун на Филиппинах, организация везла туда устройства для очищения воды, питьевую воду, туалеты и так далее. Жителей Индии Oxfam обеспечивает чистой водой и предметами гигиены. В Великобритания делает доступными препараты для лечения рака, ВИЧ и гепатита С и так далее. Эта работа круто изменила мою профессиональную жизнь.

Фото: из личного ахива
Слева: Олег с местными жителями в 50 километров от Йоханнесбурга

Я работаю в программе, которая занимается объединением общественных гражданских организаций в Бразилии, Индии, Китае, ЮАР и Мексике. Благодаря этой программе академики, ученые, профессионалы из разных стран могут познакомиться и обменяться опытом, понять, как они могли бы сотрудничать. Моя задача — сделать препараты для лечения ВИЧ и гепатита С доступными. Еще я изучаю, как транснациональные корпорации влияют на доступ к лекарствам.

В прошлом году в Бразилии состоялся саммит БРИКС. После него я съездил в обычную деревню в 20 километрах от города Форталезы. Форталеза считается курортом, а отъезжаешь — разруха, нет еды, нет медицинских клиник, в том смысле, в котором мы их представляем. Люди приходят в полуразрушенные здания, где о гигиене и речи нет. При этом Бразилия — одна из самых активных стран в борьбе с неравенством, там действительно многого добились за последнее десятилетие. В 1995 году власти двух городов, Кампинеса и Бразилии, решили начать денежное субсидирование малоимущих семей. Но на определенных условиях: дети из этих семей должны были сделать все прививки и исправно посещать школу. Огромное количество людей смогли выкарабкаться из бедности благодаря этой программе, и к 1998 году она действовала в 20 городах. Правительство Лула де Сильвы усовершенствовало эти инициативы и свело их воедино под названием Bolsa Familia, — они до сих пор действуют. Проблема Латинской Америки, как и Африки, была в низком уровне образования, но этих детей заставили ходить в школу, и у них появились перспективы. Доступ к образованию и качественному здравоохранению — залог успешного развития и преодоления неравенства.

Олег Стороженко, Всемирная организация здравоохранения

Сьерра-Леоне

Я работаю во Всемирной организации здравоохранения уже семь лет. Из них пять лет я провел в Средней Азии, больше года — в секторе Газа и на западном берегу реки Иордан, а последние полгода нахожусь в Сьерра-Леоне.

В секторе Газа я был координатором медицинской деятельности. Люди там живут на своей волне, волне войны: на центральной площади, — если это можно назвать площадью, — среди обрушенных зданий стоит памятник крылатой ракете, которую запускают в сторону Израиля. Все нацелены на противостояние. Сектор Газа — это самый густонаселенный район земли. Там живут полтора миллиона человек, и бешеный уровень рождаемости. Настоящая тюрьма под открытым небом с двумя выходами. Один — в сторону Израиля, и гражданское население может пройти только по мощным медицинским показаниям. Второй — на территорию Египта, но во время войны этот выход был закрыт.

Город сильно разрушен, есть масса проблем: не вывозят мусор, канализационные стоки прохудились и не ремонтируются, — они разбиты во время налетов, и запах стоит специфический. Но жизнь идет, дети ходят в школу, к чему гуманитарная миссия ООН прилагает массу усилий.

Если сегодня Эбола обнаружена у одного, завтра она будет у двоих, а послезавтра — у 125 человекТвитнуть эту цитату Когда в 2014 году началась вспышка Эболы, я еще был в секторе Газа. Но тут же откликнулся на призыв поехать в Сьерра-Леоне. По образованию я эпидемиолог, то есть человек, который работает с цифрами: cобирает данные о заболеваниях, анализирует их и передает дальше тем, кто принимает решения. В Сьерра-Леоне моей задачей было предотвратить проникновение инфекции через границу. Границы с Гвинеей как таковой нет — просто джунгли и река, которая разделяет две страны и не охраняется. Летом она пересыхает, и ничего не стоит перейти русло по песку. Но колючая проволока — не наш метод. Нужно было узнать, сколько случаев заражения на той стороне и сколько на нашей, наладить коммуникацию с тамошним ВОЗом и с местными Минздравами. Если сегодня Эбола обнаружена у одного, завтра она будет у двоих, а послезавтра — у 125 человек. Надо было понять динамику, разобраться, что происходит в местных деревнях.

Фото: из личного архива
На границе с Гвинеей

Мы организовали несколько мобильных бригад, которые ежедневно объезжали свои зоны. Они общались со старейшинами, и дистанционным термометром мерили температуру у жителей. Работа усложнялась тем, что дорог нет, иногда надо идти десять километров пешком по тропинке через джунгли. Сьерра-Леоне — это бывшая британская колония, сюда США возвращали рабов после отмены рабства. Основная масса населения говорит на английском, но в тех районах, где мы работали, на границе с франкофонной Гвинеей, говорят на собственном языке, и были нужны переводчики.

Для этой работы мы проходили тренинг по использованию защитного костюма, но работать в нем очень жарко и неудобно. Эбола — это болезнь грязных рук, поэтому ничего нельзя трогать, а если у жителя деревни есть подозрение на Эболу, действует целый протокол: не входить к нему в дом, соблюдать дистанцию в метр, не принимать никакой пищи. Одна медсестра работала в родильном и грудничковом отделениях местной больницы. Когда у нее начались симптомы болезни, она побоялась, что ее отправят в клинику, и не стала докладывать о своем состоянии местным властям. То есть продолжала работать в родовой, а чтобы заработать дополнительно, делала дома мороженое из молока с сахаром и продавала детям и женщинам в больнице. В результате ее госпитализировали в очень тяжелом состоянии, а те люди, которые окружали ее во время болезни, были помещены в длительный карантин (21 день). К счастью, никто не заболел, а сама она выжила. Это классический пример того, как неграмотность медицинских работников, живущих за чертой бедности, в сочетании со страхом наказания приводят к вспышкам опасных инфекций.

Каждый житель касался этой водой своей головы и лица. В результате из 90 жителей деревни 65 заболели, 47 умерлиТвитнуть эту цитату Другой случай был в соседней деревне, когда туда приехал человек из Фритауна, столицы Сьерра-Леоне. Он навещал своих родственников и был уже болен. Но вместо того, чтобы известить нас, старейшины решили лечить его на месте и позвали местного травника. Через пару дней гость умер. На похороны собралась вся деревня, чтобы проводить в последний путь по всем правилам, — с ритуалами и омовениями. Каждый житель касался этой водой своей головы и лица. В результате из 90 жителей деревни 65 заболели, 47 умерли в нашем госпитале. Это была последняя большая вспышка.

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Всего собрано
353 419 727 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: