Ни звука

Собрано
1 416 567 r
Нужно
1 351 750 r

Сбор средств окончен

Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Лена Ванина провела один день как слепоглухая

Ботинки вязнут в снегу, но я не чувствую этого. Я не слышу, как хрустит снег под ногами, я не вижу, белый он или грязно-коричневый. Меня обволакивает густая и вязкая пустота. Я чувствую ее всем телом — макушкой, мизинцами, ушами, шеей. Эта пустота, как кокон, отгораживает меня от всего остального мира. Снег под ногами, дома, замерзшая река, машины, все-все, что я так отчетливо помню, — теперь другая галактика. Мой космос пустой, черный и абсолютно беззвучный. И я там совсем одна. Мне страшно. Так страшно, что сводит горло и шею, ноги становятся ватными, а голова тяжелой, как будто туда закачали 10 килограмм свинца. Я понимаю, что слова «абсолютное одиночество»— это не метафора. Вот оно. Совсем рядом.

Я часто задумывалась о том, каково это жить, лишившись одного из органов чувств. Иногда, идя по улице, я закрываю глаза и медленно считаю про себя: «Один, два, три, четыре» — и так до тех пор, пока в меня кто-то не врежется, или я, не справившись со страхом, не открою глаза. Почти никогда я не прохожу отметку «двадцать». И вот я сижу за столом, на котором аккуратно разложены черная повязка, бинты и наушники с плеером. Я собираюсь провести день без зрения и слуха, чтобы хоть немного понять тех, кто живет так долгие годы. Самым сложным оказалось избавиться от слуха: все беруши, которые мне удалось найти в аптеке, убирали внешние шумы, но все равно пропускали звуки. Голоса, а уж тем более крики, были отлично слышны. Я пыталась приладить вату поверх беруш, сверху надевала шапку. Бесполезно. Мне хотелось добиться полного вакуума, и я поступила не совсем честно — надела наушники, поставила в плеере альбом Брайана Ино «Ambient», о котором он сам говорил, что музыка там создается скорее отсутствием звуков. И для верности замотала уши шарфом. «Кать, — позвала я сестру, — крикни». В ответ тишина, только шорохи и скрипы Ино. «Эй, Кать, прошу же крикни». Моя сестра стояла на кухне и кричала, я видела, как открывался ее рот. Но ничего не слышала. Сработало. Можно начинать.

Сестра стояла на кухне и кричала, я видела, как открывается ее рот. Но ничего не слышала. Сработало

Я последний раз смотрю на себя в зеркало. Вставляю в уши наушники, включаю музыку и завязываю глаза черной повязкой. Сверху белым бинтом, – и глаза, и уши. Свет погас. Но мне пока совсем не страшно. Я ощупываю руками стол, зеркало, стакан с чаем. Я делаю глоток воды. Встаю и медленно иду по направлению к комнате. Для того, чтобы попасть из кухни в мою комнату, нужно пройти по длинному коридору и миновать гостиную. Руки хватаются за пустоту, кажется, вся пластика тела мгновенно меняется. Я ищу в воздухе знакомые силуэты, наконец, нащупываю стену и острый угол. Значит, пора поворачивать. Никогда не думала, что стекло на платяном шкафу такое шершавое, а дерево, из которого сделана дверь, наоборот, гладкое, почти что шелковое. Никогда не думала, что руки помнят и знают настолько много. Мне хочется потрогать руками каждую вещь в квартире.

Лена за минуту до начала эксперимента;
Лена завязывает глаза сначала черной тканью, потом бинтом;
Лене помогает ее сестра Катя;
Лена уже ничего не слышит из звуков окружающего мира (в наушниках громко играет музыка без слов) и ничего не видит.
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Через какое-то время я ловлю себя на мысли, что перестала слышать музыку в ушах. Перестала различать инструменты и звуки, музыка превратилась в фон, который отрезает меня от внешнего мира. Мне впервые становится не по себе. Я сажусь на кровать и вытягиваю ноги. Я очень хорошо знаю каждый сантиметр стены напротив. Я подолгу смотрю на нее, когда засыпаю и просыпаюсь. Там висят карточки с именами участников проекта, который мы с сестрой несколько месяцев назад делали для Еврейского музея. А чуть повыше над ними вырванная из журнала «Афиша» страница с надписью «На смену семьи придет друмья», чуть левее контур поросенка, сделанный из красного дождика. Слева, прямо у окна, стоит беговая дорожка, которая за последний год превратилась в вешалку для штанов. Я отлично знаю, где и как лежит в моей комнате каждый предмет. Они все на месте, только я их больше не вижу.

Я лежу на кровати и понимаю, что я не чувствую ничего. В буквальном смысле ничего, кроме пустоты и одиночества

Мы с сестрой договорились об элементарной системе знаков. Я задаю простые вопросы. Ответ «да» — это одно прикосновение руки. «Нет» — два. Когда она крепко держит меня за одну руку — это значит: «Стой на месте». Когда берет за большой палец, значит, все хорошо. Мне казалось, я обязательно почувствую, будут в помещении другие люди, кроме меня, или нет. Но вот я лежу на кровати и понимаю, что я не чувствую ничего. В буквальном смысле ничего, кроме пустоты и одиночества, которые ползут по телу вверх, как ртуть по шкале термометра.

«Кать, — кричу я, — ты здесь?». В ответ ничего. «Эй, Катя, ты тут?» Снова ничего. К горлу впервые подкатывает ком. Игра перестает быть игрой. Да, я прекрасно знаю, что на глазах у меня повязка, а в ушах наушники с музыкой, которую я упорно не слышу. Да, я точно знаю, что сестра и фотограф Маша где-то рядом, и они меня точно не бросят, бинт на моем лице декоративный, я в любой момент могу сорвать с лица эту чертову повязку. И вообще, через какие-то десять часов все это кончится. Но все это больше не имеет значения. Я думаю только о том, каково это жить всегда запертым в этой темной коробке с глухими стенами. И мне кажется, что с каждой минутой, которую я провожу, лежа на кровати, стенки этой коробки становятся все толще и толще. Кажется, что меня здесь забыли, и теперь так будет всегда. Я так и буду лежать всю жизнь в этой пустоте, как в холодной ванной. За большой палец берется теплая рука. Катя. Когда я понимаю, что она рядом, мне хочется расплакаться от счастья и никогда больше не отпускать этот палец. Она берет мою ладонь и медленно пишет на ней пальцем буквы — «Е», «Д», «А». По одной букве, как младенец, читаю я. Надо вставать и идти готовить есть.

На каждом этапе этого эксперимента чуть ли не самым сложным было заставить себя двигаться дальше. Встать с кровати и снова пойти на кухню. Найти в холодильнике кабачок и яйца. Помыть кабачок, не расплескав воду по всей кухне. Найти миску и соль. Зажечь газ. Держа руку над огнем, чтобы понять, достаточно ли он сильный, я думала о том, что, несмотря на всю сложность, эти занятия — это единственное, что может держать тебя на плаву. Необходимость вставать и действовать — это то, что почему-то придавало мне силы.

Когда мне показалось, что я совершенно освоилась на кухне, миска с яйцами полетела на пол. Мне казалось, что я даже не вскрикнула, только охнула. Катя потом рассказала мне, что кричала я на всю квартиру. Она снова взяла меня за большой палец. Все хорошо, повторяю я про себя, я не одна. И начинаю заново. Вот рука чувствует газ. Я кое-как прилаживаю сковородку к конфорке, лью масло. Довольно быстро понимаю, что понятия не имею, сколько его там, — капля или целая лужа, высыпаю кабачки. Потом яйца. Приходится искать вилкой кусок, чтобы понять, готова еда или нет. Этот омлет дается мне сложнее, чем какой-нибудь французский соус. И все-таки я одерживаю победу. Еда получается вполне сносной. Но вот я сижу перед тарелкой с вилкой, которая то и дело насаживает на свои зубчики пустоту. Я начинаю шарить по тарелке руками. Потом догадываюсь взять ложку. Рукой помогаю собрать омлет. Ем. Только аппетит быстро пропадает.

Первое дело по плану Лены, которое она хотела сделать, — убрать кровать;
Лена пробует на вкус зубную пасту, для того чтобы убедиться, что не перепутала тюбик;
Лена пытается понять, включила ли она огонь;
Лена взяла не только вилку, но и ложку, чтобы было проще справляться.
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Зачем мне есть, если я совсем одна? Зачем мне есть, если даже самое простое движение дается с таким трудом? Зачем мне есть, если дальше нужно будет делать что-то еще, и это будет еще сложнее? Прошло всего два часа, а я уже смертельно устала. Хочется просто лечь на кровать и лежать. В этот момент мне на колени прыгает что-то теплое. Кот. Кажется, еще никогда я не была ему так рада. Я обнимаю его и чувствую его тепло. И мне кажется, что это тепло — самое ценное, что может быть в жизни. Когда я ставлю тарелку в раковину, я понимаю, что пора выходить на улицу. Дом — это зона комфорта, я знаю здесь каждый угол. Все самое страшное там — за дверью.

Дом — это зона комфорта, я знаю здесь каждый угол. Все самое страшное там — за дверью

План был такой: сестра Катя — это мой проводник на улице. Я думала, если быстро освоюсь, попрошу ее оставить меня одну на безопасном расстоянии. Мы должны были дойти до магазина, где я хотела самостоятельно купить еды котам и бутылку молока для кофе. Потом мы должны были доехать на метро до кафе. И встретиться с нашим другом.

План был простой, понятный и совсем не страшный. Я очень боялась переходить дорогу, спускаться на эскалаторе в метро, боялась упасть под поезд. Когда морозный ветер ударил мне в лицо, и я, взяв под руку Катю, вышла из подъезда, то поняла, что не знала, чего нужно бояться. То, что я испытала в следующие полчаса, трудно передать словами, но я попробую.

Я сделала двадцать, максимум тридцать шагов по двору и поняла, что никогда не смогу вернуться обратно. Я понятия не имею, где мой дом. Нет. Не так. Я понятия не имею, где в этом мире хоть что-нибудь. Я не знаю, где лево и право, что такое назад и вперед. Я не могу понять, что такое высоко и низко. Мне кажется, что мира больше нет. Как только мы вышли из подъезда, он кончился. И если, лежа на кровати в своей комнате, я чувствовала, как пустота и страх потихоньку заполняют мое тело, то сейчас они окружили меня со всех сторон. Мир превратился в черную жижу, сквозь которую я медленно плыла.

Лена ищет свитер; Лена выходит из квартиры;
Лена в лифте;
Лена и ее сестра Катя на улице, Лена просит идти медленнее несмотря на то, что они и так идут медленно.
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

У меня сжались все мышцы, я чувствовала, как глаза закрываются плотнее и плотнее под тугой повязкой, слезам некуда деваться, поэтому они так и застывают в глазах. В какой-то момент я попыталась взять себя в руки и успокоиться. Чего ты боишься, уговаривала я себя, рядом близкие люди. Все хорошо. Но мозг не слушался, а дыхание сдавливало все сильнее и сильнее. Хотя бы один мимолетный разговор, хотя бы звук проезжающего автомобиля. Хоть что-нибудь, что рассказало бы мне о том, что происходит вокруг. Ушей мне не хватало даже сильнее, чем глаз. Я вцепилась в Катину руку мертвой хваткой, и вся моя вселенная теперь была ее рукой. «Как жить тем, у кого этой руки нет» — громко долбила по голове гигантская печатная машинка. Хотелось закричать во весь голос. Во весь голос, которого я все равно не услышу.

Я представила, как выхожу на улицу и ору: «Эй, кто-нибудь, доведите меня до магазина, мне надо купить еду котам». Кто-то берет меня за руку и куда-то тащит. Кто? Куда? Какой-то добрый прохожий, который и правда ведет меня в магазин? В какой? Как я потом доберусь домой? А может, я стою посреди проезжей части, и меня просто вежливо уводят с дороги? Или это полицейский, который решил сдать меня в больницу? Этих «или» набралось с десяток, если не больше. И каждое из них было страшнее другого. Ты один, тебе страшно, и ты патологически никому не доверяешь. Лучше сидеть дома и тихо сходить с ума, чем пережить такое, думала я, еще сильнее вцепляясь в свою сестру. Мы останавливаемся, и Катя кладет мою руку на гладкий железный поручень. Это пандус магазина. Мы дошли. Я так хорошо знаю дорогу от дома до продуктового, что без раздумий сказала бы, что могу дойти туда с закрытыми глазами. Больше я никогда такого не скажу, потому что теперь знаю, что это значит.

Мы заходим в магазин, и Катя кладет мою руку на яблоко. Потом я нащупываю молоко. Точно, я хотела купить молока. Я пытаюсь выбрать нужную бутылку, но тут же понимаю, что это бесполезно, руки не узнают. Я беру первую попавшуюся. Я чувствую, как в меня врезаются люди. «Они на нас смотрят, Кать?» И Катя снова берет меня за большой палец. «Все хорошо», – говорит она. Нет. Все совсем не хорошо. Я не узнаю сушки и сухари, не узнаю банки с тунцом и сметану. Не узнаю ни одного из трех проходов магазина, по которому я ходила в общей сложности раз двести. Я не могу понять, сгущенка у меня в руке или банка фасоли. Хотя, казалось бы, как вообще можно перепутать эти банки, они же такие разные. Как же хочется сбежать. Говорят, что слепоглухие на многих производят впечатление очень раздражительных людей. И теперь я понимаю, почему.

Лена в магазине. Задача: купить корм для кошек;
Лена и Катя в метро;
Катя говорит по телефону и ненадолго оставляет Лену, знаками показав ей, чтобы она стояла на месте.
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Ты должен привыкнуть к тому, что ничего не понимаешь. Это — исходная точка. Для того, чтобы хоть как-то объясниться, и тебе, и окружающим придется проявить немалую выносливость. Я живу так всего несколько часов, и мне уже сейчас хочется заорать: «Оставьте меня в покое, я не понимаю, что за пачки с едой вы суете мне в руку. И зачем?» Я не хочу ничему учиться. Я хочу вернуться в свою комнату, вести беседы со своей пустотой и наблюдать, как она медленно заполняет меня от пяток до ушей. Я так и не нахожу нужного мне кошачьего корма, и несколько раз потеребив в руках разные, но совершенно неотличимые для меня пакетики, кидаю в корзину те, что попались под руку. Я вообще очень быстро сдавалась. Не получается, идем дальше. К следующему делу. Как будто, если бы я боролась за каждую мелочь, мне не хватило бы сил, чтобы просто прожить этот день.

Мне помогли поставить корзину на ленту. Я стою и жду. Как мне понять, что уже пора давать деньги? Когда это нужно делать? В какой-то момент чья-то рука бьет меня по руке, я достаю из кармана купюру и протягиваю ее в пустоту. Что это за купюра? Этого хватит? Еще через секунду кто-то невидимый сует мне в руку деньги в ответ. Сдача. Хорошо. Значит, всего хватило. Теперь, шаря руками по пластмассовому прилавку на кассе, нужно добраться до другой стороны ленты — той, где лежат продукты, и собрать их в пакет. Молоко, кошачья еда. Черт, коты, посмотрела бы я на то, как вы с завязанными глазами и ушами пошли мне за едой.

Я постепенно успокаиваюсь и пытаюсь хоть как-то начать ориентироваться в пространстве. Получается с трудом. Говорят, что должны помогать запахи. Это правда. Но если бы я переводила запахи, которые слышала, в речь, эта речь была бы такой: «Як … кто … щ… в… перед» Я слышу запах метро. Я прошу Катю, чтобы она отошла и ненадолго оставила меня одну. Теплая знакомая рука исчезает. Когда я была маленькой, мне часто снился сон, что я тону. Я плыву глубоко под водой с открытыми глазами, звуков нет, а впереди только черная-черная бездна, но мне почему-то совсем нестрашно. Сейчас от страха снова сводит спину и шею.

Палкой в руке я раз за разом пытаюсь найти хоть какой-то предмет поблизости. Вот. Наконец. Что-то твердое и большое. Трогаю руками, — на ощупь камень, покрытый снегом. Как хорошо почувствовать снег рукой. А вот что это под снегом, непонятно. Тумба, скамейка или просто какой-то булыжник. Я продолжаю изучать палкой пространство вокруг, когда кто-то берет меня за руку. «Катя это ты? Катя это ты? Катя это ты?» — кричу я и щупаю верхнюю одежду человека, который стоит рядом. Это вроде ее шуба, а что если нет? Я тянусь руками к лицу этого человека и начинаю трогать его руками. Очки, знакомый контур лица, это она. Как же хорошо, что это она.

Там, где есть понятные задания, страх и пустота уступают место их решению

Метро оказывается куда менее страшным, чем я ожидала. Потому что метро — это набор заданий. А там, где есть понятные задания, страх и пустота уступают место их решению. Вот мою руку кладут на автомат по продаже билетов, я нахожу отверстие и вставляю в него купюру, потом нащупываю билет. Затем турникет, почему-то ужасно узкий. Никогда не замечала, что турникеты в московском метро похожи на лабиринты для «змейки» из телефона nokia. Два человека, взяв меня под руки, помогают зайти на эскалатор. Я держусь за резиновый поручень и вспоминаю о том, как в детстве была уверена, что эта резина впитывает мысли всех людей, которые за нее держатся. Я почти забыла о том, что я в метро, что я ничего не вижу и не слышу. Мне спокойно и хорошо, как вдруг паника опять накатывает волной, — эскалатор сейчас закончится, я упаду. И я ни с того ни с сего начинаю судорожно разрезать палкой воздух перед собой. Катя снова берет меня за руку. Потом она рассказала мне, что ей в метро было, кажется, страшнее, чем мне. Упасть под поезд, сломать шею, споткнуться на эскалаторе, опасные комбинации были примерно повсюду. Когда мы входим в поезд, моя нога, действительно, проваливается в отверстие между составом и платформой, — еще один детский кошмар. Но я быстро восстанавливаю равновесие. Я не слышу, как закрываются двери, но ощущаю вибрации, — поезд тронулся. Я не понимаю, сколько остановок мы проехали. Перрон, снова эскалатор, волна людей несет меня куда-то. Наверное, к выходу. Я пытаюсь остановить ладонью входную дверь, но она все равно бьет мне в лоб.

Пришел друг Лены, Петя, Лена улыбается, обнимает Петю;
Обратно на метро домой;
Лена в такси;
Около дома Лена опять просит отпустить ее одну.
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Где я? В какой части города? Какие вокруг меня дома? Много ли здесь людей? Мне все равно, в Москве я или в Нью-Йорке, в Токио или в Лондоне. В Бирюлеве или на Патриарших. Мне опять стало невыносимо больно. Зачем куда-то идти, если везде эта черная дыра? Зачем делать усилия, если внутри не становится даже на каплю светлее? Мы идем по дороге. Мне почему-то кажется, что она большая.

– Мы на Садовом кольце?

— Да.

— Мы сейчас на Садовом кольце?

— Нет.

— Но оно рядом?

— Да

— Мы проехали одну остановку?

— Нет

— Три?

— Нет

— Четыре?

— Да.

— В сторону Тверской?

— Да.

— Мы на Белорусской!

— Да.

От счастья я смеюсь в голос, я не слышу, но мне кажется, что я слышу, как Катя смеется в ответ. Вот теперь, кажется, стало немного легче. Я представляю себе Тверскую. Вечер, а значит, наверное, пробки. Раздраженные водители сигналят на жутком светофоре Белорусской площади. Пешеходы с пакетами спешат к вокзалу, клерки выходят из зданий на Белой площади. Меня подталкивают к какой-то входной двери. Я дергаю за меховую ручку и вхожу в предбанник.

«Катя, где мы?» Вместо ответа Катя тихо хлопает меня по груди. Это значит — не кричи. Я замолкаю. От того, что я понимаю, что вокруг люди, мне становится еще хуже. И вовсе не потому, что они скорее всего пялятся на мою жуткую повязку на лице, на это мне совершенно плевать, а потому что они там все вместе, а я все равно одна в своей пустоте. «О.К?» — пишет мне пальцем на ладони Катя. Я киваю, но мне совсем-совсем не ок. Я за это время так хорошо изучила ее руки, что теперь точно не спутаю их ни с кем. Я снова спрашиваю: «Мы где?» Катя начинает медленно, одну за одной выводить буквы на моей руке: «К» «О» Дальше что-то неразборчивое, я прошу повторить еще раз, потом еще. В горле снова ком, а где-то между глазами и повязкой — слезы. «Пойдем в туалет», — прошу я Катю. Но она почему-то жестом говорит: «Сиди на месте». «Я хочу в туалет!» — повторяю я. Пытаюсь встать, но понимаю, что у меня ничего не выйдет. Одна я никуда здесь не дойду. Не только здесь. Вообще нигде. Я начинаю повторять свою просьбу как попугай. Я не понимаю, что происходит. И вдруг мне на руку ложится чужая рука. Первое, что я испытываю, — это страх. «Кто это?» Чужая рука кладет мою руку на свитер. Рукой я нащупываю нашивку. В кофте с такой нашивкой часто ходит мой друг. «Петя, это ты?» В ответ ничего. «Петя, скажи, это ты?» Через какое-то время Петя пальцами один раз касается моей руки. Я обнимаю Петю и снова готова разрыдаться как ребенок. От того, что кто-то еще рядом. Я смотрю в свою черную-чудную бездну и говорю: «Я в компании» Дальше мы заказываем кофе и пирожные. Пытаемся общаться: они пишут мне вопросы на руках. Я пытаюсь отвечать, но понимаю, что мне очень тяжело контролировать свой голос, — я не понимаю, ору я или шепчу. Поэтому, как потом расскажет Катя, я все время перехожу с крика на шепот и обратно. «Тяжело?» «Страшно?» «А как течет время?» Чем дальше, тем сложнее мне почему-то понимать вопросы. Общение выматывает сильнее любых физических упражнений. Катя берет руку и старательно выводит: «Н.Е. К.У.С.А.Й» «Ты хочешь, чтобы я тебя не кусала»? — «Нет». И Катя заново пишет мне это слово. А потом зачем-то стучит мне по губам. Затем пишет «не кусай» снова и снова. На пятый раз я взрываюсь и кричу:«Отстань от меня. Я тебя не понимаю, я не понимаю, что ты от меня хочешь. Что значит это “не кусай”? Я же никого не кусаю!» Катя кладет мне в руку бальзам для губ. Я провожу языком по губам и понимаю, что на нижней губе — кровавая ранка. «Не кусай губы». Все было так просто. Я ловлю себя на мысли, что мне проще молчать. Я сижу, уткнувшись в стол, и пытаюсь справиться с пирожным на тарелке. Я очень рада, что мои друзья рядом, но у меня совсем нет сил. Кому и что я пытаюсь доказать, если я все равно одна. Я хочу домой, в свою комнату, к знакомым предметам. Я так хочу почитать книгу. Я хочу попытаться хоть чем-то заполнить эту страшную дыру, которая пробита внутри меня. Сейчас мне кажется, будто я вся состою из одной этой дыры.

Когда мы едем домой на машине, я думаю о том, как же я люблю все контролировать. И как же это плохо. Думаю, что, наверное, поэтому мне сейчас так тяжело. Этот день был точно одним из самых сложных в моей жизни. Мысли прыгают и теряются. Когда ничего не видишь и не слышишь, можно легко поверить в то, что машина — это самолет. Я представляю, что лечу в Вену. Почему-то сейчас мне захотелось именно туда. Мы с мамой с детства играли в такую игру: смотрим на самолеты и представляем, куда они нас уносят. Вот этот в Стамбул, а этот во Флоренцию, на этом мы летим в Каир, а вот на том в Будапешт. И опять этот проклятый ком в горле, — нет никакого Будапешта, нет гор, нет шумных проспектов и тихих дворов, нет крошечной пещеры и широкого, залитого солнцем пляжа, нет смотровой площадки на крыше небоскреба, нет поляны в лесу и уличной еды, нет резких запахов улицы, нет запахов любимых людей. Нет моря. Нет не то что моря, нет даже его шума. Есть только темнота и тишина.

Лена возвращается домой;
Лена кормит котов;
Лена говорит, что не понимает, сколько вина она налила в бокал, и только по холоду, проникающему сквозь стенку бокала, ощущает количество
Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Когда мы подходим к дому, терпение совсем кончается. Мне кажется, что мы все время ходим кругами. Поворачиваем налево, потом снова направо, сначала идем вперед, потом зачем-то назад. В какой-то момент я упираюсь в дверь, пальцы сами набирают код на замке, дверь поддается и открывается. Подъезд. Дом. Я в безопасности. Вот руки находят знакомые почтовые ящики, на каждом из них еще стоят странные отметины. Вот, шаря руками по воздуху, без всякой палки я дохожу до лифта. Нажимаю кнопку и то и дело бью по двери палкой, чтобы проверить, приехал лифт или нет. Через несколько минут я падаю на свою кровать. У меня больше нет сил. Я дома, я знаю, что совсем скоро сниму с головы эту повязку, но мне очень страшно. Страшно от того, что кто-то может оказаться внутри этой слепоглухоты в одиночестве. Страшно от того, что есть сотни и даже тысячи людей, которые не знают, что делать с этой космической пустотой. Страшно от того, что очень многие из этих людей перестают бороться. Потому что не знают, как. Они больше не видят смысла. Катя пишет мне пальцем на ладони: «К.О.Т.Ы» Мне нужно покормить котов. Нужно сделать над собой последнее усилие и довести дело до конца. Медленно, очень медленно, гораздо аккуратнее, чем днем, я иду по коридору. Мне теперь вообще кажется, что опасностей гораздо больше. Я жду их отовсюду. Я дохожу до кухни и нахожу на полу три миски. Мне кажется, что я смотрю про себя кино. И этот фильм замедлен в сто раз. Я кладу еду в миски и медленно ставлю их на пол. «Катя, они едят? Катя, коты едят? Катя, ты здесь?» Катя быстро стучит мне по руке: «Да», «Да». Я сажусь на тот самый стул, где я сидела утром, и медленно начинаю развязывать бинт на голове, потом не выдерживаю и сдергиваю с себя повязку. Яркий свет ударяет в глаза, я тут же плотно закрываю их руками. Кажется, такого яркого света я не видела еще никогда.

Лена снимает повязку.Фото: Мария Ионова-Грибина для ТД

Я смотрю на то, как едят коты. Я смотрю на свою измученную сестру, которая по привычке все еще тянется к моей руке, когда хочет ответить на мой вопрос: «да или нет». Я не знаю, с чем сравнить тот опыт, который я пережила. Я могу думать только о людях, которые живут в этой пустоте. День за днем, месяц за месяцем, год за годом. Самые одинокие люди на свете. Теперь я знаю, кто они. И мне опять становится так же больно, как тогда у магазина или у метро. Я знаю точно, что теперь никогда не забуду это чувство щемящего одиночества, но я очень хочу, чтобы у них была возможность забыть его хотя бы ненадолго.

Есть такой проект «Эльвира». Это учебно-реабилитационный центр, который обучает слепоглухих инвалидов. Учит их азбуке Брайля, сначала самым простым, а затем более сложным навыкам работы со специальными компьютерными программами, которые позволяют им общаться. Со слепоглухими там работают психологи, которые помогают поверить, что суицид — это не единственный выход из этой пустоты. Если научиться, можно жить. Для того, чтобы сотрудники «Эльвиры» смогли купить нужное оборудование и заплатить специалистам, которые работают с инвалидами, нужен миллион рублей. Миллион — это совсем немного. Это всего лишь тысяча раз по тысяче.

У многих людей хоть раз в жизни была депрессия. Просто представьте, что все метафоры, которыми мы ее описываем, — это реальность. И черная пустота — это не просто глухая боль внутри, с которой нет сил справиться. Это в буквальном смысле — черная пустота. И ты заперт там внутри. Навсегда. До самого конца жизни.

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Центр «Сёстры» Собрано 8 030 099 r Нужно 8 999 294 r
Гостевой дом Собрано 2 444 595 r Нужно 2 988 672 r
Всего собрано
375 824 850 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: