Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

Перекати море

Фото: Mohammed Eyad/ZUMA PRESS/ТАСС

Режиссер Мария Иванова — о том, как искала идеального героя для фильма о беженцах сначала в Европе, потом в России, Ливане и Сирии

Когда я задумывала документальный фильм о сирийских беженцах, в голове все было разложено по полочкам. Главной героиней должна стать молодая девушка, желательно из маленького городка. Одна, без мужа, отца или братьев, она добралась из Сирии в Германию и теперь привыкает к чужому, огромному миру. Она молода, красива и совсем одна, без знания языка, местных традиций, культуры и религии. В общем, вполне себе политкорректная киноистория. Правдивая и трогательная.

Мы с оператором планировали найти такую героиню и прожить с ней пару месяцев. Приехав в Берлин, мы быстро поняли, как далека от реальности наша задумка.

«Сирийский культурный центр» в Берлине — это три комнаты и кухня. Адрес Центра знают все сирийцы: это единственное место, куда можно прийти в любое время и встретить своих. Внутри курят кальян, готовят арабскую еду, играют на уде: как будто за дверью нет никакой Германии с ее малопонятными правилами и странными развлечениями. Сюда заходят и те сирийцы, которые переехали в Германию еще до войны. Это высшая каста, и статус у них другой, — они не беженцы, а мигранты с постоянной работой, жилплощадью, хорошо знающие немецкий.

Беженцы говорят только на арабском и к тому же стараются особо не откровенничать с иностранцами. Вскоре мы поняли, что разговаривать о войне и о том, от чего эти люди убежали за тысячи километров, никто не стремится. Практически все потеряли кого-то из родных и друзей.

Повсюду мы искали нашу предполагаемую героиню. Но она не находилась. Все сирийцы говорили примерно следующее: «Такой героини не найти. У нас молодые женщины одни в путь не отправляются. Их обязательно кто-то сопровождает. Есть, конечно, и незамужние, одинокие девушки. Но это англоговорящие столичные девицы с хорошим образованием, деньгами и четкими планами на будущее. В лагерях для беженцев такие не задерживаются».

Кефах

Но однажды в лагере беженцев мы увидели ее. Высокая, стройная, вьющиеся волосы до плеч. Ослепительно белая рубашка и американские джинсы. Ее звали Кефах Али Диб, и, конечно, она не была неграмотной крестьянкой из далекой провинции. Кефах 32 года, и она не замужем. В патриархальной Сирии такое встречается разве что в столичных богемных кругах. Кефах — художница-авангардистка, пишет в основном стулья и портреты. В Сирии она была звездой, даже получила премию за оформление детской книги.

КефахФото: Лена Керн

Когда началась война, Кефах, как большинство ее продвинутых друзей, возила в сирийские лагеря беженцев гуманитарную помощь. «Смотреть на все это без слез было невозможно. В одном лагере я видела, как дети едят листву с деревьев», — рассказывает Кефах. У нее тонкие «художественные» пальцы и прозрачные темные глаза. «Сирия стала черным пятном на карте. Внезапно все худшее, что есть в мире, отправилось в Сирию. И решило вести свою войну там», — говорит она.

Кефах — художница-авангардистка, пишет в основном стулья и портреты. В Сирии она была звездой

Год назад Кефах приехала в Берлин, получила статус беженки и живет на пособие, продолжая писать. Из лагеря она быстро сбежала: в толпе соотечественников было слишком некомфортно. Те говорили, что она не от мира сего, и здесь не довоенный Дамаск с его свободными нравами. Теперь Кефах живет у друзей. Но оставаться в Германии навсегда она не хочет. Почему? «Потому что нет ничего прекрасней Сирии», — уверенно отвечает Кефах.

Нама

Нама Халед — палестинская писательница и тоже знаменитость. Ее роман Hennanacht переведен на немецкий и продается в книжных магазинах Берлина. Наме под 50, и у нее нет детей. Мужа она давно потеряла.
У Намы был шикарный дом в Алеппо. От него ничего не осталось. Нама бежала в Турцию с одной сумочкой — «вот такой крохотной, представляете?» Оттуда ей удалось перебраться через море в Грецию, а затем в Германию.

НамаФото: Лена Керн

Комната в лагере, где живет Нама, поделена на четыре части простынями. За каждой — семья. У многих хозяйство: холодильники, электроплитки, шкафы. У Намы кровать и стол, который она выпросила у соседей, чтобы писать. Правда, писать не получается: в комнате беспрерывно кричат и носятся дети. «У меня ощущение, будто я в детском саду. Думаю, немецкое правительство все-таки предоставит мне комнату. Или даже квартиру. Нет, не навсегда. Зачем она мне навсегда? Я пережду войну и вернусь в Алеппо», — говорит Нама. И вдруг по-детски хихикает: «Потому что на родине даже бомжом быть спокойнее».

Мухаммед

Как-то мы окликнули мальчишку, который одиноко сидел во дворе, понурив голову. Худенький, с тонкой шеей и стриженым затылком. Когда он пристально смотрит невероятными, марсианскими глазами, хочется спрятаться. Его звали Мухаммед. Он не выглядел на свои 14 — цыпленок еще, мальчишка. Немецкие сверстники сочли бы его мелюзгой из младших классов.

МухаммедФото: Лена Керн

Мухаммед все время молчит. Прежде чем он начал отвечать на вопросы и рассказывать о себе, мы потратили довольно много времени. «Отец сказал: «Всюду жизнь. Ты привыкнешь»». И Мухаммед действительно привык — к тому, что теперь у него нет ничего своего, а есть только общее. Общие коридоры, душ и чашки. Общие страхи. Общая богатая, сильная, чужая новая родина. Общее название — «беженцы». Мухаммед и сам теперь общий, а не мамин и не папин. Мухаммед приехал один, потому что у семьи не было шансов добраться до Европы в полном составе. Мальчик может получить здесь убежище как несовершеннолетний, а потом уже по программе воссоединения семьи сюда пустят и остальных его родных.

«Отец сказал: “Всюду жизнь. Ты привыкнешь”». И Мухаммед действительно привык

Эта история показалась нам дикой. Как родители отпустили его? Он же совсем ребенок. Мы спросили, что он чувствует, когда думает о том, что его использовали в качестве крючка, за который сможет зацепиться остальная семья. Он не понял наших вопросов. Нет, он не считает, что его родители поступили неправильно. Да, он обожает своих маму и папу. Да, он готов вытерпеть что угодно, чтобы дать им шанс выбраться из военного ада. Нет, он не плачет и не чувствует себя брошенным. Он здесь «как на работе». Это нормально. Он же мужчина.

В Сирии у Мухаммеда остались родители и сестра-близнец. Их дом был разрушен при бомбежке. Маленький племянник Мухаммеда погиб. Семья переехала в пригород Дамаска — Джараману. Мухаммед каждый день звонит по скайпу домой. Замирает от ужаса, когда там никто не подходит. Это значит, снова стреляют, и его близкие укрылись в убежище. Мухаммед увидится с семьей, когда будет принято решение о его статусе, оформлены все документы, и получено разрешение на воссоединение семьи. Тогда его родители и сестра смогут приехать в Германию. И Мухаммед перестанет быть общим.

Таких детей, как Мухаммед, в берлинских лагерях уже несколько тысяч. Мы больше не искали идеальную героиню

Таких детей, как Мухаммед, в берлинских лагерях уже несколько тысяч. Мы больше не искали идеальную героиню. Мы решили снять масштабный документальный проект «Души войны» — про маленького человека на войне. Война большая. А он маленький. Обычный, средний, как все. Крестьянин, мелкий торговец, водитель, хозяин кафе. Маленьким человеком не интересуются политики. Он не станет центром общественного внимания. Он обречен ежедневно вариться в своем индивидуальном аду, до которого никому нет дела. Мы вылетели домой, в Москву, и уже в самолете стали продумывать план командировки в Сирию.

Москва

Еще в Германии мы обратили внимание на то, как хорошо нас везде принимали. Узнав, что мы из России, все начинали зазывать нас в гости, угощать, угождать. В общем, демонстрировать чудеса дружелюбия. Мы задались вопросом, — если эти люди так хорошо относятся к русским, почему же они не бегут в Россию? Ведь многие здесь учились, бывали по делам бизнеса. Мы углубились в изучение этого вопроса.

По данным Федеральной миграционной службы, в России сейчас находятся около двух тысяч сирийских беженцев. Здесь нет культурного центра, как в Берлине. В Москве беженцы знают наизусть один заветный адрес — улица Кирпичная, отделение УФМС.

Вскоре этот дом на Кирпичной стал почти родным для нас. Ежедневно мы приходили к девяти утра и ждали. В день мы встречали двоих-троих сирийцев. Но никто из них не разрешал снимать себя на камеру. Женщины закрывали лицо платками, мужчины махали руками и прятали детей.

И вдруг на Кирпичной появилась Надия. Она не стала при виде съемочной группы закрывать лицо, более того, она заговорила с нами по-русски. Почти без акцента.

Когда мы познакомились, она вдруг спросила:

— А ты русская?

Я удивилась:

— Ну конечно. У меня даже фамилия типично русская. А почему ты спрашиваешь?

—Потому что у тебя черные волосы. У меня были такие же. А в России много блондинок. В Сирии их не встретишь. У арабских женщин не бывает светлых волос, — сказала Надия.

Маму убили у Надии на глазах, – за то, что она русскаяТвитнуть эту цитату

Мама Надии была блондинкой. Единственной в Алеппо. Потому что родилась она в России. Маму убили у Надии на глазах, — за то, что она русская. Убили всех, кто учился в России, бывал там по делам бизнеса, даже просто знал русские слова. Убили и мужа Надии, отца четырех ее сыновей. Никто не спасся кроме Надии и детей. У нее были черные волосы. После того дня они стали седыми.

— У этих людей вообще нет никакой жалости. Ни к кому. Они как будто запрограммированные. Они режут людей, как баранов на Курбан-Байрам, — монотонно рассказывает Надия. В какой-то момент мне кажется, что она разговаривает не со мной и вот-вот начнет раскачиваться, как делают младенцы, когда к ним долго никто не подходит.

Надии с детьми удалось бежать из Алеппо через Турцию на мамину родину, в Россию. Она оказалась на самом деле холодной — во всех смыслах этого слова. Надия, девочка из состоятельной семьи, которая жила при преуспевающем муже и всю свою сознательную жизнь занималась только детьми, стала учиться жить одна. Ни профессии, ни средств к существованию, ни друзей. Спустя три года жизнь кое-как наладилась. Надия стала зарабатывать переводами. Старшие сыновья устроились на работу, младшие учатся в школе. Впятером они живут на окраине Москвы в двухкомнатной коммуналке. Пятнадцать квадратных метров на всех, сосед-алкоголик за стеной. Но это, конечно, дом.
Надия уже догадалась, что это все — навсегда. Поэтому ни на что не жалуется. В Сирию она больше не вернется.

Бейрут

Прямой рейс «Москва-Дамаск» летает раз в неделю по воскресеньям. Но только теоретически. На практике рейсы то и дело отменяют, — пассажиров не набирается. Об этом мы узнали в день вылета, когда получили сообщение от авиакомпании о том, что никуда не летим. Но отменить поездку было уже невозможно: нас ждали в Сирии. И мы пошли ва-банк. Если вы в Ливане, Сирия от вас ближе, чем Тверская область от Москвы. Поэтому мы поменяли билеты и полетели в Бейрут, оттуда 100 километров по горной дороге. Но к нашему прилету она оказалась перекрыта из-за снегопада.

— Когда откроют дорогу? — спрашиваем таксиста.

— Иншалла! Может, завтра, может, через неделю. Может, никогда.

31 декабря. Море штормит, агрессивно облизывает скалы Рауши и гигантские, размером с пятиэтажный дом, камни, торчащие из-под воды. Это местная достопримечательность, визитная карточка Бейрута.

В первый день Нового года мы собираемся посмотреть лагеря палестинских беженцев — Сабру и Шатилу. Ливан воевал 15 лет, и лагеря беженцев — привычная деталь пейзажа. При четырехмиллионном населении Ливана в стране полтора миллиона беженцев.

Шатила, БейрутФото: кадр из видео

Таксист привез нас в центр Бейрута и высадил напротив полуразрушенных трущоб. Махнул рукой: «Там Шатила, вылезайте. Дальше не поеду». Шатила напоминает бразильские фавелы с поправкой на климат и арабский менталитет. Город в городе: целые кварталы кривых улочек и жуткого вида домов, в которых плотно живут люди. Квартал заселялся беженцами еще в конце 70-х. За годы тут сформировался свой быт, свои порядки.

Вообще, Шатила представляет собой идеальное коммунистическое общество. Здесь все общее. У всех грязная вода и электричество с перебоями. Нет ни богатых, ни бедных, — все нищие. Нет национальных и религиозных различий. Ливанцы, палестинцы, сирийцы по вечерам собираются в маленьком дешевом кафе, пьют кофе, едят лаваш, беседуют. Туда позвали и нас. Вскоре в кафе собралось пол-лагеря.

«Иншалла», — устало махнул рукой главный, и мы оказались на свободе. В воюющей Сирии

Хассану 14, как Мухаммеду из Берлина. Он не поверил, что его ровесник живет там один. «Нет-нет, такого просто не может быть. У арабов такого не бывает! Мы никогда не остаемся одни, без своей семьи. Если все, что вы говорите, правда, то я его просто не понимаю. Я бы остался под бомбежками в Сирии, но никогда бы не расстался с семьей», — говорит мальчик, сметая со стола крошки и разливая кофе. Он работает в этом кафе — готовит угли для кальяна, варит кофе, убирает посуду. Недавно Хассан потерял друга. Его семья решилась нелегально бежать в Грецию через Средиземное море. Лодка перевернулась, и все пассажиры утонули. Хассан впервые в жизни рыдал так, что его никто не мог успокоить. С тех пор он считает, что из Ливана нельзя уезжать. А подруга Хассана, чернокожая палестинка Раван, так не думает. Она твердо решила уехать, как только получит паспорт. Куда угодно, только б не оставаться в Шатиле. «О чем я мечтаю? А зачем вы спрашиваете? — Раван угрюмо смотрит на мои руки. У меня московский маникюр и кольца. Я инстинктивно прячу руки. — О чем бы я ни мечтала, все равно это никогда не сбудется. Какой смысл спрашивать? У меня тут нет будущего. Мечтай — не мечтай…»

ХассанФото: кадр из видео

На следующий день дорогу на Дамаск не открыли. Мы взяли билеты на самолет. В салоне еще человек 20. Из иностранцев — мы одни. Когда садились в Дамаске, не разглядели в темноте аэропорта. Из освещения только тусклые огоньки на единственной полосе.

Контроль мы, конечно, не прошли. Три часа нас допрашивали на плохом английском, снимали отпечатки пальцев, перетрясли весь багаж. «Иншалла», — устало махнул рукой главный, и мы оказались на свободе. В воюющей Сирии.

Сирия

Трасса из аэропорта в город считается очень опасной. И справа, и слева, по словам сопровождающего, в 10 километрах от дороги — ИГИЛ. Скоро мы привыкнем и почти перестаем бояться. Таксист вдавливает педаль в пол, и мы несемся в темноте со скоростью 200 километров в час как сумасшедшие. Здесь по-другому нельзя, опасно. По пути водитель хочет заехать в ночной магазин, но внезапно передумывает и быстро разворачивается обратно. В чем дело? У дверей магазина он заметил мотоциклиста. Опасно. На мотоциклах часто передвигаются террористы и обстреливают машины.

Родители МухаммедаФото: кадр из видео

Мы приехали в город в полной темноте. Утром, при солнечном свете, разглядели пейзаж и впали в состояние, близкое к отчаянию. Нас поселили на юго-востоке Дамаска, в районе, который считается одним из самых опасных. В три часа ночи началась бомбежка, задрожали стекла. Как выяснилось позже, стреляла сирийская армия по пригороду, где засел ИГИЛ. «Да вы не волнуйтесь, тут 30 километров до этого места!» — пытался успокаивать один из встречавших нас сирийцев.

Люди стараются не ходить по улицам и передвигаются на автомобилях. Эту пробку я буду помнить всю жизнь

Мы попросили отвезти нас в Джараману, к родителям Мухаммеда. Джарамана — столичный пригород вроде наших Люберец. Но ехали мы туда часа три: между Дамаском и Джараманой шесть блокпостов и дикие пробки. Люди стараются не ходить по улицам и передвигаются на автомобилях. Эту пробку я буду помнить всю жизнь. Вереница старых, потрепанных автомобилей. Впереди у кого-то из окна раздается заунывная восточная музыка. Ветер кружит и мешает со снегом мусор. По обеим сторонам дороги — разбитые снарядами дома. И общая атмосфера растерянности и глубоко загнанного страха.

Сирийские беженцы в БейрутеФото: кадр из видео

В Джарамане у подъезда нас встретил отец Мухаммеда — Насер. Ужин накрыли на полу. Так принято. Мы ничему не удивлялись. Зато еды оказалось, как на свадебном банкете. «Выбор был такой: либо еду я, либо отправляю его, — потупив глаза, рассказывал Насер, — но я не мог оставить детей и жену тут одних. Понимаете, так я рисковал бы троими. А отправив Мухаммеда, я рискнул им одним». Насер вытирает глаза. Он плачет. Насер часто прокручивал в голове мысль о том, что Мухаммед погиб по дороге. И даже свыкся с нею. И вдруг Муххамед позвонил по скайпу. Мама Мухаммеда тоже с волнением вспоминает те дни: «Было очень тяжело. Когда они вышли в море, мы три дня совсем ничего не знали о нем, три дня Мухаммед пытался уплыть».

Скайп сейчас не работает: электричества в Джарамане, да и во всей Сирии, нет. Насер пытается дозвониться до Мухаммеда по телефону.

— Привет, Мухаммед! Как дела?
— Хорошо, папа, как у вас?
— Мария приехала к нам, они нас снимают.
— О, здорово! Передавай привет!
— Как дела с документами, сынок?
— Не знаю, все отдал… Теперь надо ждать. Встречу назначили на май.
— Ну, иншалла, скоро мы к тебе приедем…

По законам Германии встреча сына и родителей может произойти не раньше, чем через полгода. Это в том случае, если закон «О воссоединении семей» для беженцев не отменят. Всего на сегодняшний день на основании воссоединения семей было выдано более шести тысяч виз. Судьба мальчика и его семьи полностью в руках немецких чиновников.

Насер не может сдержать слез. Как может мужчина представить свою встречу с сыном, которого он отправил навстречу смерти? «Наша встреча будет просто неописуема», — говорит мне Насер.

Спасибо, что дочитали до конца!

На «Таких делах» мы пишем о социальных проблемах, чтобы привлечь к ним внимание. Мы верим, что осознание – это первый шаг к решению проблем общества.

«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Небольшие, но регулярные пожертвования от многих людей позволят нам продолжать работать, оплачивать командировки и гонорары авторов, развивать сайт.

Пожертвовав 100 рублей, вы поддержите «Такие дела». Это займет не больше минуты. Спасибо!

ПОДДЕРЖать

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Всего собрано
574 120 905 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: