«Там одни слезы»

Собрано
751 662 r
Нужно
750 000 r

Сбор средств окончен

Фото: Ксения Иванова для ТД

Во Всеволожском доме-интернате для престарелых проживает восемьдесят стариков. Некоторые из них перенесли инсульт и не могут обслуживать себя самостоятельно. С вашей помощью сайт «Такие дела» помогает собрать деньги для них. А чтобы вы понимали, кому именно помогаете, мы публикуем монологи жителей интерната

Нина Тарасовна, 91 год

Жизнь моя очень тяжелая. Только детство было хорошее.

Родилась я в Псковской области, в Пухново. Семья у нас была большая: пол-деревни — наши родственники. Оно и понятно: у одной моей бабушки было пять дочек, а у другой — семь сыновей. Весело было. Пиво варили, а никто пьяницей не был. В игры играли, а картежников тоже не было. Гулянки были все время. После работы, конечно, пляски, гармонь — обязательно. Везде доброта.

Я послушная была очень. И все помогать папке хотела. Встану в четыре утра, на мельницу пойду. Папа придет в шесть, смотрит — уже мешок муки стоит. Приятно ему было. И мне приятно.

А потом война началась. И с тех пор радости я почти не знала.

Всю войну мы прожили в оккупации. Как немцы идут — так мы прятались, кто в подпол, кто куда. Меня один раз нашли, чуть не застрелили. А женщину одну убили у меня на глазах. Пришли домой к ней 17 августа, как сейчас помню. У ней семь детей, и сидит она, грудью кормит самого малого. Немец говорит: «Дай картошки!», а она отвечает: «Сам иди копай!». Ну, немец и выстрелил ей два раза прямо в грудь — и убил наповал. А потом разозлился, больше крови хочет. Схватил соседа, бригадира нашего, хорошего мужчину, потому что подумал, что это муж убиенной женщины, и заставил на берегу озера яму себе копать — мол, расстреляю сейчас тебя. Прибежали соседи, кричат: «Да не муж он ей, не муж!». И тогда немец от него отстал. Но бригадир наш от страха с ума сошел.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Нины Тарасовны в ее комнате
Фото: Ксения Иванова для ТД
Руки Нины Тарасовны

Мужиков в войну было мало. Так мы, женщины, 35 гектаров земли сами вспахали, сами убрали — впрягались в плуги вместо лошадей и тянули. Папа мой воевать пошел, но его ранило разрывной пулей. Я узнала, что он в Торопце. А это от нас сто километров. Иду по дороге, а с фронта грузовики едут с шинелями, грязными, простреленными, окровавленными — лето, обмундирование поменялось. А на фронт едут другие машины — с парнями молодыми, румяными. Одна машина все-таки подобрала меня, начальник там ехал какой-то. Но бомбили так, что мы сутки эти сто километров ехали. Приехали в Торопец уже вечером следующего дня. Спрашивает водитель у меня: «В какой госпиталь тебя отвезти, их тут десять». А я ж и не знаю. Высадил у первого попавшегося — в школе. Дежурный выходит, говорит: «Поздно уже, к кому приехала?» «Тараса Алексеева ищу», — отвечаю. «Нету у нас такого!» Я уже повернулась идти куда глаза глядят. Так дворник, что метлой мел ступени, говорит: «А я его знаю! Он в четвертой палате лежит». А говорят, что Бога нет!

Папу я видела несколько раз. Ранен был сильно, страдал, но не стонал ни разу — сильно терпеливый был. Умер на операционном столе.

Всей деревней мы горевали. Младший брат мой вместо отца пошел на кузню работать в 11 лет.

Так и мы все — работали, работали, работали. После войны еще лет десять денег не видели, шутили, что работаем за палочки — трудодни нам палочками выставляли. А начальству все равно — как хочешь, так и живи. Ну вот мы и жили с картошки в основном. На завтрак картошка, на обед и на ужин.

Счетоводом я была в колхозе, а потом секретарем меня поставили — я писала красиво. Телефон мне провели, а я его боялась очень. Ну вот как это — звонит машинка, а из нее разговор идет. Потом опять в колхозе, все подряд я там делала. Работала дай бог, а мозолей у меня никогда не было — вот что это такое?

Замуж я вышла, дочку родила, только одну — больше здоровье не позволило. Две внучки есть, четыре правнука. Здесь я уже несколько лет. В 2012 была дома одна, зацепилась за провод обогревателя, упала, а он сверху меня придавил — и я ногой в нем застряла, не вытащить, и горячо. Хорошо еще, что это пятница была, а по субботам ко мне дочка приходила. И вот нашла она меня. В больницу отправила, четыре месяца я там оставалась, кости лечила. А потом решили сюда меня отправить. Дочка почти не приезжает — у нее ноги больные очень. А одна внучка бывает раз-два в месяц.

Анастасия Васильевна, 85 лет

Я скобарька. Знаете, почему псковских скобарями зовут? Потому что Петр I открыл скобяное производство во Пскове. А эти скобы — вы их видели на пароходах, по ним матросы бегают. Я вообще много знаю фактов всяких. И загадок. Вот, например, Ледовое побоище — тоже ерунда. Не было боя. Просто у шведов было очень тяжелое обмундирование. А наши все стройные, лошади у них тонконогие, ремешки кожаные. А эти тяжелые — вот и пошли под лед. Отгадайте: шли два отца и два сына, несли каждый по апельсину — сколько было апельсинов? А без окон, без дверей, полна горница людей? Нет, не огурец. Это рот. В моей горнице вот только один жилец остался, зато золотой.

Семья у меня была неплохая. Папа рано умер, правда. Мама одна троих воспитала. Война началась, все мужчины наши ушли на фронт. И никто не вернулся: брат, дядя и два двоюродных брата — все погибли. А мы в оккупацию попали. Немцы решили во Пскове водопровод зачем-то проложить, согнали подростков, чтобы копали траншеи, и мы целыми днями землю рыли. Однажды шли мимо нас военнопленные, виду жуткого. И одна женщина хотела одному из них кусок хлеба дать — немец тут же убил ее.

Образования у меня мало. Четыре класса я закончила. А пятый — уже после войны, в вечерней школе. Я тогда уже учиться пошла и работать. После войны набор на фабрично-заводское обучение был — меня на стеклодува-кварцедува взяли. Я делала колбы, трубочки всякие для лабораторий. Жаркая это работа. Все время под горелкой сидишь. И не одна — нас двадцать четыре человека в комнате было. Видали вы аппарат для сварки? А у нас таких одновременно двадцать четыре работало. А комната — метров пятьдесят. Вот и представьте. Мастера наши были высококлассные. И очень интеллигентные мужчины. Один был наш, русский. Второй — эстонец. А третий — немец. Но мы к нему хорошо относились, уважали даже очень.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Анастасия Васильевна рассказывает, как она делала пробирки на стекольном заводе, где она проработала много лет
Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Анастасии Васильевны

Замуж я вышла за положительного парня. Его все любили: он не был дебоширом и пьяницей. Единственная дурная привычка у него была — футбол. Мы гуляли с ним много: на танцы ходили, в Эрмитаже были, на Кировских островах, в Павловск ездили. Дочка у нас была замечательная. Хорошенькая, темненькая. Я ее, как куклу, наряжала — шила-то я хорошо. Помню сделала ей цельнокройное малиновое платье с двумя клапанами — над грудью и над коленкой. Все, кто это платье видел, охали. От нее два внука у меня есть, двойняшки. Мы жили у Бабушкиного садика, и когда я с ними гуляла, они все хвастались, что у бабушки, у меня то есть, свой сад есть.

На старости лет беда со мной стряслась — всю левую половину парализовало. Ни мужа, ни дочери у меня больше нет

На старости лет беда со мной стряслась — всю левую половину парализовало. Ни мужа, ни дочери у меня больше нет. А зять приезжает иногда, но тут все говорят, что это только из-за пенсии.

Вот лежу стихи вспоминаю. Такие, например, люблю: Друзья познаются не в шумной беседе, друзья познаются бедой, коль горе настанет, и слезы польются, друг тот, кто заплачет с тобой.

А со мной уже никто не заплачет. Потому что надо для этого чужое горе прочувствовать. А тут у каждого свое горе.

Антонина Егоровна, 73 года

Я родилась на Псковщине в 1942 году. Папу не помню. Знаю, что он приходил с фронта в 1944-м на пару дней. И очень скоро после этого погиб. Но от той побывки родился у меня брат. В 1949 году, когда мне было семь, а брату пять, мама умерла. И мы оказались в детском доме в Острове. Там я заболела полиомиелитом. Что интересно — в больнице его подхватила. Никто во всей округе не заболел, кроме меня. С тех пор у меня проблемы с ногами.

В детском доме нам было очень хорошо. Сейчас послушаешь телевизор — это же настоящий ад. А тогда было совсем по-другому. Я недавно спрашивала брата: «Когда ты был счастлив по-настоящему?» А он говорит: «В детском доме». И я тоже. Самые светлые у нас воспоминания об этом времени.

Детский дом находился в старинном особняке над речкой, повсюду луга, леса — приволье. У нас был свой огород. За братом была прикреплена корова — он за ней ухаживал. Воспитатели были такие добрые хорошие женщины!

Но потом из-за ног меня отправили в специальный детский дом, под Гатчину. Там тоже было хорошо. Никто ни на кого не давил. За нами смотрела Ольга Александровна, женщина одинокая, бездетная — так она с нами возилась, как с родными. В лес водила за грибами и ягодами. А мы за ней ковыляли: кто на костылях, кто в коляске.

В то время, послевоенное, никого из детского дома не забирали, наоборот — у многих ребят, особенно таких больных, как я, были родители, просто они не могли прокормить своих детей.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Антонины Егоровны с ее зеркалом
Фото: Ксения Иванова для ТД
Каждый день Антонина Егоровна со своей подругой Зиной кормит рыбок и одного сомика, следит за освещенностью аквариума

Мы с братом не терялись. Я приезжала к нему пару раз. Мне рассказывали, что он шалопай и хулиган — а он просто нормальный здоровый мальчишка. Я считаю, что из таких как раз неплохие люди вырастают.

После детского дома отправили меня учиться на портниху — так я всю жизнь портнихой и проработала. Сначала жила в общежитии. Потом мне комнату в коммуналке дали. Брат из армии вернулся, говорит: «Пойду на завод и в общежитие». А я только-только статью прочла в газете, что один такой же наивный устроился в общежитие, а там пьянка была, кого-то ножом пырнули, а на простофилю этого все и свалили. И так меня эта статья впечатлила, что я брату запретила в общежитие устраиваться. Так мы с ним и жили в 12-метровой комнате, пока он не женился. Они с женой вместе уже 45 лет.

Я с детства решила, что никому портить судьбу не стану, и не будет у меня ни мужа, ни детей

А я замужем никогда не была. У меня даже в мыслях такого не было. Влюблялась — да, и взаимно. Но он был здоровый, красивый молодой парень. Зачем же ему жизнь ломать с инвалидом. Я с детства решила, что никому портить судьбу не стану, и не будет у меня ни мужа, ни детей.

Также я всегда знала, что в конце концов окажусь в интернате.

Мне квартиру дали, когда мне уже за пятьдесят далеко было. И на втором этаже без лифта. А архитектура такая затейливая, что мои здоровые соседи на тех лестницах ноги ломали. И вот в 2009 году я переписала квартиру на племянника, а сама сдала себя в интернат. В комиссию пришла, а там девушка ахнула: «Ну куда вам в интернат, вы еще молодая». А я ей отвечаю: «Ну уж нет, оформляйте, потому что я хочу в своем уме там прописаться, приспособиться, познакомиться с кем-нибудь. Зачем же мне дожидаться совсем беспомощного состояния?» И путевку мне быстро оформили. Раньше это проще было, потому что принимали только одиноких. А с тех пор, как вышел закон, по которому детям можно родителей сдавать, очереди километровые. Теперь сюда не попасть — все забито.

Брат меня навещает и племянник приезжает с сыночком Егорушкой — он такой лапушка, малыш, я его очень люблю.

Анна Васильевна, 92 года

Родилась я в Ленинградской области. Семья была восемь человек: три брата, четвертая я, папа, мама, бабушка и дедушка. Папа и мама колхозниками были. Я училась в деревне Морозовка. А потом пошла учиться на лаборанта на военный завод. А тут и война началась. Завод эвакуировали, но я осталась. Все мои братья воевали. Один был пограничник, другой — танкист, третий — авиатор. Все мои братья — инвалиды войны. Никого уж нет в живых.

Я тоже воевала. На Ладоге стояла наша эскадрилья, и я там помогала, чем могла, а потом меня назначили заведующей прачечной.

Когда победа пришла, мы просто не поняли. Столько лет ждали, надеялись, и вот победа — а никто поверить в такое счастье не может. Тишина гробовая минуту стояла. А потом все обезумели прямо от радости.

Муж мой летчиком был. Он встретил победу в Хабаровске, и потом отыскал нас с сыном в моем отчем доме. Но работа летчика такая — куда пошлют, туда и летишь. Так что мы все время переезжали. Это очень неудобно — только приспособишься где-то, уже пора улетать. Восемь лет мы жили на Дальнем Востоке. Потом его перевели в Германию. Это было очень интересно. Мы на немцев зла за войну не держали. А они нас принимали по-царски. Уважали нас бесподобно. Какие пайки нам давали! И красиво у них там все было — они быстро восстановились после бомбежек. Только я жалею, что в Берлин так и не попала — однажды для офицерских жен организовали поездку, но мне сына не с кем было оставить. А женщины наши вернулись такие воодушевленные, сказали, что это прекрасный город.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Анны Васильевны в гостиной интерната
Фото: Ксения Иванова для ТД
После обеда Анна Васильевна вместе со своей подругой Зиной поднимаются на лифте к себе в комнату

Из Германии перелетели мы в Калининград. Потом уехали в Ростов-на-Дону. И муж мой там в 53 года умер. А потом и сын — тоже в 53 года. Так и лежат рядышком. Я к родственникам вернулась под Ленинград, но каждый год на могилку летала, памятник поставила, цветы высадила. А сейчас мне больше никогда туда не доехать.

Вернулась-то я в родительский дом, но братьев уже не было, а невестки мои, хоть и тепло ко мне отнеслись, но все-таки чувствовалось, что я им мешаю. Я ремонт хотела сделать — деньги у меня на это были — но мне сказали, что это не нужно. В общем, я себя одинокой и ненужной чувствовала и пошла просить приюта в интернат.

Я уют здесь навела, чтобы было похоже на дом. Купила телевизор, холодильник, микроволновку, ковер — живем шикарно

Сейчас у нас хорошие отношения. Они меня навещают, меня на праздники к себе зовут.

Проживаю я в комнате с Михаилом Ивановичем. Как-то так получилось, что сошлись мы с ним. Он мне не супруг, конечно, а только друг. Какая любовь в наши годы? Я уют здесь навела, чтобы было похоже на дом. Купила телевизор, холодильник, микроволновку, ковер — живем шикарно. Нас с Михаилом Ивановичем всегда всем показывают, как образцовых. Я и за ним, и за собой слежу. Платья у меня, макияж, прическа — так что меня часто местной звездой называют.

Михаил Станиславович, 69 лет

Я из Литвы, послевоенный парень. Мама — русская, папа — полуполяк, полулитовец. Семейная легенда гласит, что отец выкупил маму у немцев — так она ему понравилась.

После войны случилось сталинское переселение народов, и отправили нас в Сибирь. Мы прожили там восемь лет. Лучшие годы моей жизни. Для пацанов счастье: раздолье, горы, леса, воздух. Жили мы в деревне на берегу реки Берешь. Такая рыба там была! Налим, хариус, пескарь — здесь такого и не видели. Березовый сок мы пили все время. К пасечникам за медом бегали. Каждый день — праздник.

Отец и мать в совхозе работали. Одна моя сестра на два года старше, другая — на два года младше.

Мечтали только об одном — чтобы не было войны. Тогда у всех было одно желание. Ну и человеком стать. Умным, грамотным, чтобы не дураком быть. Всем хотелось превратиться во что-то типа ученого, чтобы сознание было в голове.

Я помню, как умер Сталин. И какая это была радость. Но радовались тихо на всякий случай. Нас сразу обратно в Литву вернули.

После учебы отправился я в армию, в ракетные войска — три года жил с белыми медведями на Новой земле. Родители уже переехали под Ленинград. И я после армии поехал устраиваться туда на работу. Быстро взяли в пожарную охрану Петроградского района — она самая большая и оснащенная была.

Я помню, как умер Сталин. И какая это была радость. Но радовались тихо на всякий случай

Начал я с простого пожарного, а через двадцать лет уходил оттуда старшим лейтенантом, начальником караула. Пожаров потушил немало, как правило, у меня было без жертв. Я пан-спортсмен по пожарно-прикладному спорту. Есть такой аттракцион — штурмовая лестница, я по ней туда-сюда на четвертый этаж, как заяц, бегал часами.

Я всегда был ловеласом, девочек всю жизнь любил. У меня была комната в коммуналке. И вот, помню, звоню одной подруге — не могет, другой — тоже не могет, третья сама прибежала. А потом и эти две подтянулись. Так мы сутки вчетвером и провели. И каждая шептала: «Оставь их, женись на мне!»

Но женился я в первый раз не на них, а на казачке — нахрапом, наглостью и любвеобильностью ее взял. Родили мы дочку. Но я на работе все пропадал. Она, видно, заскучала и завела себе любовника. Развелись. Я нашел себе другую — на отдыхе в Судаке. Привез, сына родили, устроил я ее в милицию — чтобы не получилось, что она тоже скучает, как предыдущая. Но тут обратная ситуация вышла — мы все время были на работе, у нее выходной — у меня рабочий, и наоборот. С ней тоже расстались. Сейчас уж она в сырой земле.

Фото: Ксения Иванова для ТД
На прощанье Михаил Станиславович сказал «Но пасаран!»
Фото: Ксения Иванова для ТД
Михаил Станиславович
Фото: Ксения Иванова для ТД
Михаил Станиславович

Когда мне лет сорок пять было, предложили мне должность старшего государственного инспектора по пожарному району в Волосовском районе. А это же рядом с родителями! И шесть с половиной лет я проработал там. Ленинградскую комнату в коммуналке поменял на однокомнатную квартиру в Волосовском районе. И гектар земли под себя приватизировал — он у меня весь был засажен вдоль и поперек. 1990-е, годы голодные, очень это все было кстати. Шестнадцать ульев у меня стояло — на весь район я своим медом славился.

Сейчас пятый год пошел, как меня парализовало. Но начало конца случилось давно — меня инсультом долбануло четыре раза. В первый раз — когда в течение недели похоронил папу и маму. Сломался я тогда немножечко — и дал газу, а спирт, видно, паленый был. Ну, и хватило меня. А последний удар был, когда сестренка младшая умерла. Вот только ее проводили — сразу меня в бараний рог скрутило.

Лежу тут теперь. Не унываю. На книжки зрения не хватает, а телевизор смотрю. Если бы Путин мне позвонил, я бы подпрыгнул от радости до потолка и выздоровел сразу. А пока разрабатываю конечности помаленьку. Если научусь садиться как следует сам, сбегу отсюда — буду ползать вокруг родительского дома по родной земле.

Вера Алексеевна, 82 года

Я старожил, двадцать лет тут живу — с тех пор, как интернат открылся. Пришла я сюда здоровой, мне был 61 год — просто так получилось, что больше идти было некуда. И работала я тут на всех должностях, кроме начальственных: и на кухне, и санитаркой, и в прачечной, и пенсии выдавала. А потом заболела, стала как все тут — старым инвалидом.

Родилась я в Кировской области. Папа был потомственным железнодорожником, а мама — домохозяйка. Трое детей было: два брата и я, младшая сестра. Оба брата уже умерли.

После войны поехала я в поселок Бор, хотела стать библиотекарем. Но как приступила к обязанностям — сразу передумала, не понравилось мне совсем. И я пошла на почту. Там и прижилась.

Однажды поехала навестить брата в Алма-Ату. А там красиво, тепло, продуктов полно и вещей — я такого никогда не видела. В общем, решили мы с мужем переехать тоже. Я сразу устроилась на главпочтамт. Работы было столько! Особенно после моего маленького поселкового отделения. С восьми утра до восьми вечера мы работали. Я была начальником посылочного зала, так на две кассы в сутки принимали четыреста посылок — люди слали фрукты, мясо, одежду. Очередь занимали с пяти часов утра. Как будто стоит пшеница золотая, конца и края не видать. От бечевки у меня сухожилие на одной руке все время воспалялось. Но я знаю верный способ — натирать болячку йодом с анальгином. Прошло.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Веры Алексеевны в ее комнате
Фото: Ксения Иванова для ТД
В течение 40 лет Вера Алексеевна работала на почте. От постоянного перематывания посылок бечевкой один из пальцев больше не сгибается.

Двадцать пять лет я в Казахстане прожила. А потом перестройка началась, и все это богатство закончилось. Как-то все пошло наперекосяк. Муж мой пьяницей оказался. Казахи стали злые — начали русских вытеснять. У меня квартира была прекрасная двухкомнатная — так мне стали звонить, угрожать, записки с угрозами оставлять. Страшно было. Я дружила с семьей гинеколога Грейдена — прекрасный был человек, интеллигентный, но его тоже затравили. Помню, сижу у них в гостях, вечер, кто-то звонит по телефону. Грейден трубку снял, услышал там что-то такое, что тут же замертво упал. Решила я уехать. В обменное бюро пошла — там за мою квартиру давали только комнату в коммуналке на окраине Ленинграда. Стали меня шантажировать. В общем, не много денег я за ту квартиру получила, но уже, считай, повезло.

Дочка умерла. Зять запил, уехал в Магнитогорск и сына с собой забрал. Теперь они вдвоем спиваются

Приехала я к дочке в Разметелево, тут, недалеко. У нее муж, сын и дочь. Дочка заболела раком. Ну и вот мы с ней посоветовались и решили, что мне надо куда-то уйти. Помню, как внук Максимка плакал: «Бабушка, не уходи, я из дома сбегу, если ты уйдешь!». Ну а что делать? Я надеялась устроиться на вахту в общежитие — чтобы мне дали там комнату. Но таких, как я, оказалось очень много. Вот я сюда в интернат и приехала.

Дочка умерла. Зять запил, уехал в Магнитогорск и сына с собой забрал. Теперь они вдвоем спиваются. А внучка Катенька меня не забывает, приезжает все время. У нее дочка есть, Сашенька. Но я не разрешаю ее сюда приводить — зачем ребенку тут среди старух бегать.

Не о такой жизни я, конечно, мечтала. Но как уж получилось.

Виктор Петрович, 82 года

Моя биография страшная. Я родился в Вындином Острове. Там река Волхов, посередине островок, а деревня наша как раз напротив него. Семейка стала разрастаться: родители, бабушка с дедом и мы, дети — всего девять человек. Отцу предложили построить большой дом на хуторе в километре от деревни. Переехали мы. А в 1938-м вышел указ — хутора на снос. Опять нам строиться. И переехали мы в деревню Свинкино, сейчас Гостинополье. Учетное такое место у железной дороги.

Началась война. Немцы в сентябре 1941 года подошли к Ленинграду. Шуганули их, конечно, и они как раз в наших местах остановились. Много там погибло русского брата. Немцы лютовали. Страшно было. И отец вырыл нам в лесу землянку — там мы и жили. Сам он Финскую войну отвоевал, раненый пришел домой, в 41-м его уже не призвали, он с палкой ходил.

В ноябре немцы сожгли всю деревню и из землянок нас вымели. Я помню, что идем мы под конвоем, а отца уводят. В апреле, когда снег сошел, нашли его и еще четверых мужчин, заколотых, как поросят. Ну а пока вот ноябрь. Мы в углу расположились у дальних родственников в Вындином Острове. Мать пошла со старшим братом искать новую землянку. Январь, холод страшный, снегу завал. И нет их несколько дней. А Вындин Остров тоже подожгли. Восемь лет мне было, но я взял младшего брата и сестренку и тоже пошел искать землянку. Мы влезли к кому-то, в угол залегли. У меня только мешочек пшеницы был, мы его клевали, как птички. Другие родственники нас отыскали и к себе забрали. А потом и мама наконец вернулась. В общем, нашли мы в итоге глинобитную баню — в ней и жили до конца войны. Что мы ели? Одному Богу известно.

Мать работала на складе топлива. Иной раз чурку дров принесет. Мы в лес ходили со старшим братом, с корня пилили сухостой.

Весной снег сошел — оказалось, что повсюду мины противопехотные, прямо, как картошка, раскиданы. Пацанов сколько полегло! Каждый день кто-нибудь подрывался.

После победы дали нам в Волхове в бараке комнату. Без окна. 24 метра. Нас — восемь человек. Дедушка однажды сел в товарный вагон, а он был из-под масла или от бензина. Закурил — вагон и сгорел. Его в тюрьму отправили — там дед от голода и умер.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Виктора Петровича в комнате отдыха
Фото: Ксения Иванова для ТД
После прогулки Виктор Петрович идет в свою комнату
Фото: Ксения Иванова для ТД
Портрет Виктора Петровича в комнате отдыха

Я ходил пахать поля — к палке привязал саперную лопатку, с утра до ночи с ней ходил, так что руки отваливались.

Закончил я всего шесть классов. В 1949-м поступил в железнодорожное училище. И всю жизнь провел на железной дороге, прошел путь от слесаря до машиниста.

С 2000 года я заготавливал и продавал веники. А это, скажу я вам, тоже большое искусство. Пора созревания веников — июнь-июль, я больше тысячи их делал. На рынке они были по 40 и больше, а я по 25 рублей продавал. И мои лучше были. В продажу потому что шел любой лист березы, а они же все разные. Есть как мусорные веники, а есть такие, где внутренняя сторона опушенная. Хранить тоже надо с умом — только в темном сарае, они тогда не выгорают и не осыпаются. Больше всего брали женщины. Ну а что? Хорошей женщине всегда можно подобрать хороший веник. Но хороших мало.

Хорошей женщине всегда можно подобрать хороший веник. Но хороших мало

Дважды я женился и дважды — неудачно. Неправильные женщины какие-то попадались.

21 апреля ровно два года исполнилось, что я тут. Сам пришел. В прошлом мае сошлись тут с одной дамой. Написали заявление, съехались. Но подружка моя оказалась проходимка. Разошлись.

Говорят, что характер у меня дурной. Но это все неправда.

Валентина Николаевна, 86 лет

По разговору слышно, что я новгородская, из-под Волхова. Там власовская дивизия сдалась немцам, страшные бои были, не вода в реке текла, а кровь одна — страшно было очень.

Мне 11 лет было, когда война началась. Я уже работала вовсю. В колхозе, в совхозе. Запрягали быков, пахали на них, возили. Из Ленинграда приезжали обозы, забирали все, что можно. Иногда спрятать что-нибудь удавалось. А так — все для Ленинграда. Сами голодали ужасно. Выкручивались, как умели. Листья липовые собирали, толкли, лепешки из них делали. Пестуши собирали на полях — такие торчки на пашнях из земли выглядывают. Из них тоже толкушку можно сделать. А летом собирали чанами грибы и ягоды. Черники, брусники, клюквы было полно — болотистые места.

Война закончилась и всех по ремесленным училищам распределили. Меня — в железнодорожное. Выбора не было — куда больше нужно людей, туда и брали. В 1947 году отправили меня отрабатывать в Ленинград. Мы восстанавливали железные дороги. Рельсы прокладывали, шпалы укладывали. Теперь машины это делают, а мы тогда на себе. Теперь они бетонные, а раньше были деревянные, но тоже тяжеленные.

Отработала я больше двух лет. Потом замуж вышла за военного. Его отправили в Уссурийск. И китайцы напали на наш гарнизон. Про это, конечно, власти умалчивали. А война там шла страшная. Китайцы, как муравьи, плыли по заливу со всех сторон. И их жгли лазером — лучом, который все сжигает. Бились за этот полуостров, столько людей погибло, ужас. А потом его все равно китайцам отдали.

Фото: Ксения Иванова для ТД
Несмотря на 86 лет, Валентина Николаевна ходит на прогулку с палочками по два часа каждый день.
Фото: Ксения Иванова для ТД
Несмотря на 86 лет, Валентина Николаевна ходит на прогулку с палочками по два часа каждый день.

В части все были вооружены и стрелять умели, даже дети. Так что я стрелять умею. Из карабина, из пистолета, из калашникова. Когда я уже давно на пенсии была, то устроилась на стрельбище на Среднем проспекте — там все удивлялись, как я по мишеням попадаю.

Вообще я не стеснялась никогда никакой работы, я все делать стремлюсь. Раньше как — если месяц не работаешь, сразу стаж теряешь. Так что мне везло, я сразу находила работу. В канцелярии работала, в буфете, в военторге. Без работы не сидела.

жизнь моя была такая сложная, что я вспоминать сейчас не хочу ничего — там одни слезы

Несколько лет назад я чуть на тот свет не отправилась. Приступ у меня был. Вызвали скорую, я без сознания, но слышу, как врач с медсестрой переговариваются: довезем ли? Довезли. Восемь дней в реанимации провела. Но ноги все равно отказали. Дали мне ходунок, и я потихоньку-помаленьку, по сантиметру научилась снова ходить.

Сейчас я здесь, и я довольна. Коллектив у нас дружный, директор хорошая — все сама делает, в кабинете не сидит.

Я веселая вообще. Но жизнь моя была такая сложная, что я вспоминать сейчас не хочу ничего — там одни слезы.

Нужна ваша помощь

Фонд «Нужна помощь» собирает средства на покупку тренажеров для подопечных  Всеволожского дома-интерната. Занятия на этих тренажерах улучшают координацию, укрепляют мышцы и ведут к более быстрому восстановлению после инсультов. 

Любое, даже самое маленькое пожертвование поможет кому-то восстановить здоровье после перенесенного инсульта. 

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Всего собрано
353 899 497 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: