Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

Не в себе

Иллюстрация: Поля Плавинская для ТД

Число россиян с психическими расстройствами растет каждый год. Нередко люди в психиатрических больницах содержатся годами, а судьба их зависит только от лечащего врача. Корреспондент ТД Антон Кравцов провел две недели в психиатрической больнице

Завтрак — курево

«В психиатрическую больницу попасть очень легко. Достаточно выпить лишнего и проявить агрессию. Кто-то убежден, что состояние неадекватное. Потом машина «Скорой». Дальше — дело техники. Раздвинуть ягодицы. Железная палка с куском ваты. Застиранная пижама с номером «4». Чужие резиновые шлепанцы. Приспустить штаны. Укол феназепама. Две минуты до койки. Храпящие соседи по палате. Двадцать секунд до отключки», — думаю я, приоткрыв глаза и пытаясь вспомнить вчерашние события.

В лицо мне сопит дед с соседней койки, приставленной вплотную. Под подушкой смятая пачка красного «Мальборо». В голове светлая пустота, в теле — легкость, в ногах — вата. В коридоре орут про завтрак.

Общий холл четвертого отделения подмосковной психиатрической больницы кажется слишком светлым и просторным по сравнению с заставленной койками длинной палатой. Стены окрашены в неопределимый цвет. Около окна стоит койка с привязанным больным. Из телевизора в углу бубнит ведущая «Первого канала». У стены — кушетка, покрытая дерматином. Напротив — четыре деревянных кресла с золотистыми накидками. В одном из них пожилая женщина. На ней синий халат, который носят уборщицы или продавщицы торговых палаток. Я сажусь через кресло от нее и прилипаю тупым взглядом к экрану.

— Ты куда уселся, а? — вскакивает женщина.

— В кресло. Нельзя? — отвечаю и понимаю, что язык ворочается во рту, как полудохлая рыба.

— Нет, конечно! Это для персонала кресла. Не для вас! Ты, может, сифилитик или спидозник вообще!

— Они через кресла не передаются, — говорю я и плетусь в сторону столовой.

Сначала едят старики, немощные и явно больные, потом — остальные. Последние выстраиваются в очередь у дверей небольшой комнатки-столовой. Внутри четыре стола, кашу передают из маленького окошка. В центре каждого стола миска с нарезанным батоном.

В психиатрическую больницу попасть очень легко. Достаточно выпить лишнего и проявить агрессию

Медсестры кормят лежачих и тех, кто в креслах на колесах. Их рассаживают вокруг серого стола при входе в столовую. Руки одного из стариков крепко привязаны к подлокотникам длинными тканевыми ремнями. Сухой дед в растянутой тельняшке противится и не ест. Он напрягает жилистые руки, усыпанные жировиками. На шее проступает яремная вена. Санитарка пытается впихнуть ему в рот хотя бы ложку манной каши с перемолотыми таблетками. В какой-то момент дед изворачивается и бьет ее ногой в живот.

— Ах, ты ж сука такая! Сейчас всего привяжу! Тварь! Рот, *ля, открывай или иди на х**! — вскрикивает санитарка и с размаху отвешивает старику оплеуху. Тот не реагирует и отворачивает голову от ложки.

— Ну, открывай ротик. Завтракать же надо, а то сил совсем не останется, — приходит ей на смену коллега помоложе. Она старается говорить как можно мягче, и дед все же вяло приоткрывает рот.

Я возвращаюсь в палату. Напротив лежит дед и издает блеющие звуки вперемешку со словами. «Чай где мой?! Марина! Я требую сиську! Я прошу, чтобы меня задушили!» — он дергается и надрывается. Я беру тонкое одеяло и с головой накрываюсь.

Курево — обед

Время в больнице не измеряется часами, днями или годами. Несмотря на то, что на перегородке столовой висит календарь со святым чудотворцем, а на стене — часы, ход времени здесь привязан к распорядку дня. От подъема до завтрака примерно полчаса. После дают таблетки и сразу сигареты. От сигарет до обеда — около пяти часов. От тихого часа до ужина — еще столько же. Телефон выдают примерно раз в три завтрака. Банный день устраивают раз в десять ужинов.

Сигареты распределяет бойкая сестра-хозяйка, которая приносит деревянный ящик, набитый разноцветными пачками. На каждой написана чья-то фамилия. Сестра громко называет ее и выдает по несколько сигарет. После почти все больные тянутся курить.

— Вот! Я знаю, с кем я покурю! Покурим же? — бросает мне высокий худощавый парень, как только я захожу в курилку. Я не отказываюсь.

В конце небольшой вытянутой комнаты с рыжим от никотина потолком — окно с пластиковыми стеклами. За ним — решетка. Окно не открывается, а пластиковое стекло не вышибить даже ногой. Кто-то, видимо, пытался прожечь в нем дыру, но оставил лишь следы от зажигалки. Вдоль стен с нацарапанными рисунками и надписями стоят и сидят на корточках больные. Не у всех есть курево, поэтому одну сигарету курят по несколько человек. Последнему в круге достается догорающий слюнявый фильтр без табака.

Возле большой кастрюли с окурками сидит сутулый лысый мужичок непонятного возраста. Он выбирает бычки, где еще осталось немного табака и складывает их на полу в ровный рядок, чтобы потом сделать самокрутку.

Не у всех есть курево, одну сигарету курят по несколько человек. Последнему достается догорающий фильтр без табака

— Воронов, ты уже просто за**ал рыться по мусоркам! — орет молодой и худощавый. Воронов быстро сгребает окурки и выходит из курилки. Оставлять ему докурить среди мужиков не принято.

— Ты как сюда попал? — спрашиваю нового знакомого.

— Убийство. Семнадцать ножевых. Зачем я только этого хача зарезал? Хотя нех** было мою девушку пытаться изнасиловать, — без эмоций рассуждает он. Я отдаю этому шутнику половину сигареты. Какой-то мужик просит оставить ему пару затяжек, но получает пинок.

Иллюстрация: Поля Плавинская для ТД

Парень здесь в авторитете. Он орет на санитарок, шпыняет привязанных больных, громко ругается матом. При этом всегда помогает персоналу, моет полы и кормит пациентов. За что он попал в четвертое отделение на самом деле, неизвестно. Об этом говорить не принято.

Обед — тихий час

— Мне нужно было сюда лечь, понимаешь? Чтобы от темных сил избавиться! А так я на самом деле поэт! Это моя профессия, — тараторит мне с соседнего унитаза лысый мужик средних лет, но я не особо вслушиваюсь, уставившись в кафельную стену напротив.

В туалете нет перегородок. К тому, что четыре унитаза расположены в один ряд, а у тебя всегда есть сосед, привыкаешь не сразу. Лучшее место у стены. Там батарея и кружок чище и суше. Ближе ко входу места хуже. Туда водят стариков. Они часто промахиваются.

— Петрович, ты ссать будешь или нет? — спрашивает с другой стороны от меня санитарка, пытаясь усадить на унитаз скрюченного деда.
— Нет. Не хочу, — скромно улыбаясь, отвечает Петрович. Лысый старик с отстраненной улыбкой отказывается даже вставать со своего кресла на колесиках.

Санитарке пытаются помочь еще несколько больных. Среди них Анатолий, который заехал несколько завтраков назад со сломанной ногой. Врачи забрали у него костыль и выдали алюминиевые ходунки. В больнице они считаются менее опасными.

К тому, что четыре унитаза расположены в один ряд, а у тебя всегда есть сосед, привыкаешь не сразу

— Чего он стесняется!? Когда у него яйца от долгого сидения прели, мы ему мыли же. Сначала тоже стеснялся, а потом понравилось. Сам просил, — смеется санитарка и все же выходит из туалета. Петрович соглашается пересесть на унитаз. Опираясь на его кресло, Анатолий помогает старику.

— Ну вот, Петрович, все нормально. Пошло же дело! — радостно говорит он, выбрасывая его грязный подгузник в ведро.

— Да, — продолжает улыбаться Петрович, сосредоточенно опустив голову.

Туалет — это один из немногих пунктов ежедневного путешествия Петровича по отделению. Он посещает его где-то раз в день, а остальное время тихо сидит за столом, где кормят стариков. Иногда его коляску откатывают на несколько метров назад. В углу у окна он не так мешается. Анатолий время от времени катает его по коридору, пытается вести с ним беседы или вытирает сопли, когда старик забывает сделать это сам. Петрович мало разговаривает и любит, когда перед сном его укрывают одеялом с головой.

Тихий час

По утрам в отделении случается обход. Перед этим в каждой палате пациенты наводят небольшой порядок и застилают кровати цветастыми покрывалами. После этого приходит заведующая отделением. Милая невысокая женщина с ухоженными седыми волосами и широкой улыбкой. Она спрашивает у каждого про самочувствие и принимает решения о выписке. Такие решения принимаются не часто, поэтому спустя несколько ужинов после моего заселения отделение было почти заполнено больными.

В один из таких обходов мне удалось убедить заведующую в том, что я должен работать, и выпросить разрешение тихо сидеть с нотбуком в общем холле во время тихого часа. Взамен мне нужно приглядывать, чтобы больные из надзорной палаты не выходили и лежали на протяжении часа на койках.

В надзорную палату попадают все новички, а остаются буйные и совсем неадекватные. Это своеобразный отстойник с затхлым воздухом и запахом мочи. У входа в палату лежит итальянец. Он, конечно, никакой не итальянец, но за его вьющиеся с сединой волосы, скулы, выправку и высокий рост я про себя называю его именно так. Большую часть времени он тихо сидит на койке. Утром итальянец аккуратно зачесывает волосы назад, умывается, повесив белое полотенце на шею, приводит в порядок одежду. За обедом ест не спеша, с достоинством и всегда убирает за собой грязную посуду. Итальянец ни с кем не разговаривает.

Из общего холла, где я работаю и дежурю, как раз видна койка итальянца. На пару с санитаркой мы присматриваем за ним и одергиваем, когда он пытается залезть себе в трусы.

— Слушайте, а почему вы сюда вообще работать пошли? Тяжело же с больными возиться и нервно, — спрашиваю санитарку. Уже немолодая женщина отрывается от книги и осторожно оглядывается по сторонам.

— А куда идти? На пенсию в 12 тысяч жить? Сын у меня погиб шестнадцать лет назад. Муж от онкологии умер. Уборщицей даже не пойдешь. Везде нерусские, — тихо объясняет она, снова берясь за книгу и давая понять, что разговора больше не будет.

заведующая отделением — милая невысокая женщина с ухоженными седыми волосами и широкой улыбкой

В надзорной палате раздается глухой грохот. С таким звуком обычно падает мешок с песком. Мы срываемся с мест и бежим на звук. В дальнем конце палаты лежит без сознания итальянец в идеально круглой луже крови. Над ним крутится недавно заехавший наркозависимый. Последние трое суток он в полукоматозном состоянии от сильных препаратов, которые ему дают, чтобы снять ломку.

— Он сам! Сам все это! Разбежался и головой прямо в стену. Лежал спокойно, вскочил и побежал, — сбивчиво объясняет один из больных, защищая наркозависимого. Его слова подтверждают соседи по палате.

Я и еще трое пациентов оттаскиваем итальянца в кровать. В дверях уже появляется дежурная медсестра с ножницами, перекисью и бинтами. Пока она вырезает клок волос вокруг раны и обрабатывает ее, итальянец приходит в себя. Одним движением он откидывает всех, кто был вокруг, и мгновенно просовывает голову между прутьев спинки кровати. От удушья голова наливается кровью и начинает синеть. На то, чтобы достать итальянца, уходит около минуты.

Иллюстрация: Поля Плавинская для ТД

— Так! На вязки его. Несите ремни и подгузники, — командует медсестра.
— Господи, помоги! Бога ради. Отпустите… Зачем… — бредит пациент, но крепко засыпает через минуту после нескольких уколов. Я ловлю себя на мысли, что продолжаю потуже затягивать на итальянце хомут. Чувство такое, будто ты привязываешь собаку у магазина, чтобы она не могла убежать. Это ощущение не хочется запоминать.

Тихий час — ужин

Во второй половине дня почти все собираются в холле. Персонал смотрит сериал про турецких султанов. Несколько больных, которым это не интересно, читают книги. Кто-то из пациентов работает во дворе и красит забор. Это, по сути, единственный шанс попасть на улицу. Остальные могут просто посидеть у решетчатой двери и покормить голубей хлебом, который они унесли с обеда.

— Вы правда считаете, что все, кто здесь находятся — больные люди? То есть им обязательно психушка нужна? — спрашиваю я у санитарки, которая не смотрит сериал.
— Думаю, что нет, — отвечает она после недолгой паузы. — Кто-то, как и ты, попал случайно. А кого-то мы выписываем, а он через две недели снова к нам попадает. Родственники сдают или жить негде. Кто из нас больше болен, еще вопрос. Может, и мы сами, работая здесь по несколько лет.

Женщина отвлекается, потому что у одного из привязанных пациентов сбилась простыня и клеенка. Она подходит к нему, по-матерински поправляет подушку и постель, укрывает одеялом спящего мужика, что-то говорит ему. Пока она это делает, коллеги не обращают на нее внимания. Казавшиеся мне стервозными санитарки бывают обходительными и внимательными, когда на них никто не смотрит.

Время течет медленно. От скуки пациенты курсируют между курилкой, холлом и койками. Кто-то собирается в палатах поболтать или поесть конфет, которые передают родственники некоторых пациентов.

К буйному деду в тельняшке приехала дочка. Он сидит, привязанный к коляске, поэтому девушку пропустили прямо в отделение. Обычно это запрещено.

Казавшиеся стервозными санитарки бывают обходительными и внимательными, когда на них никто не смотрит

— Папа, привет. Это я — Наташа.
— А я — папа, — отвечает дед, не поворачивая головы. Безразличным взглядом он уперся в блеклую стену холла.
— Ты лечись тут!
— А вы не подскажете, это кто к вам подошла? — спрашивает санитарка, чтобы определить, понимает ли старик что-то или нет.
— Я — Наташа, — подсказывает дочка.
— Эээмм… Я — Наташа и Тамара, — безучастно повторяет дед, потом внезапно напрягается и начинает говорить связно. — Ну ладно. Будем больше о деле! Сейчас вы куда пойдете?
— По делам пойдем. Папа, я с тобой, слышишь, буду к тебе приезжать. Ты лечись!
— Ну ладно. Позвонишь. Чаю! Крепкого! — командует он, немного выпрямившись на стуле, так и не заметив дочери.
— Все, пап, пока, — целует его на прощанье Наташа и быстро уходит из отделения.
— Кто же там так ласково уместился? Однако! Послушайте, я вам предлагаю собраться и выбрать нового министра культуры. Что будет, я не знаю, но хохота будет! — бредит старик и смеется. Кто-то прибавляет громкость телевизора.

Завтрак — курево

На завтрак выстраивается длинная сонная очередь из пациентов. Ночью кто-то поджег матрас в одной из палат. Санитарки у всех отобрали зажигалки, поэтому больные хмурятся. Их не радует даже вкусная овсяная каша на молоке и батон с куском масла, которые дают сегодня. Санитарки как обычно кормят стариков за столом около входа в столовку. Анатолий возится с Петровичем, который снова не хочет нормально есть. Овсяная каша течет у него по лицу, но ложку он держит сам.

— Доставай скорее тряпку! Сейчас все упадет же. Контролируй ситуацию, — командует Анатолий, но каша уже плюхается на стол. — Все, блин! Упала!

Петрович все же достает платок и вытирает подбородок. Он ест аккуратнее, оставляя на потом кусок хлеба. Я предлагаю Петровичу покатать его по коридору и сводить в туалет. Старик отказывается из скромности.

— Да его не обязательно везти в коляске. Он вчера сам вдруг встал и дошел до туалета, — говорит Анатолий. До этого многие думали, что Петрович не сможет сам себя обслужить.

Я, тем не менее, везу покататься Петровича от холла до курилки и обратно. Пока мы едем, он признается, что хочет девочек и обедать. Маневрируя между пациентами, мы доезжаем до решетчатой двери, ведущей во внутренний дворик. По ту сторону уже толпятся голуби в ожидании хлебных крошек, в центре двора разбит большой цветник, где-то за заборчиком прыгают белки. Я предлагаю Петровичу посидеть и подышать воздухом. Он снова скромно противится.

Я предлагаю Петровичу сводить его в туалет. Старик отказывается из скромности

— Знаешь, я принципиально не буду обедать, — неожиданно заявляет Петрович.

— Это почему? — спрашиваю, кроша птицам батон.

— Поздно сейчас. И говорить мне нельзя. Заколдован я. Как и он, который в кресле привязан.

— К которому дочка вчера приезжала?

— А у меня нету дочки. У меня никого нет. Хотя она есть и сейчас, — хмурится и наполовину бредит старик. — Она — мертвый капитал, который никому не нужен. Мне она не нужна! Потому что я не признаю ее.

— Почему?

— Это трудно объяснить, — говорит Петрович и переключается на птиц.

Я оставляю старика подышать воздухом, а сам иду в курилку. По пути захожу за таблетками. Невольно заговариваю с медсестрой о Петровиче.

— Он уже не первый год здесь. Его дочка привезла и сказала, чтобы мы с ним что-нибудь сделали, что он ей не нужен. Больше не приезжала. Я не знаю, что с ним дальше будет. Может, интернат или… — медсестра не заканчивает фразу.

В интернат для престарелых Петрович попадет, скорее всего, только в том случае, если не успеет умереть здесь, в больнице.

Спасибо, что дочитали до конца!

На «Таких делах» мы пишем о социальных проблемах, чтобы привлечь к ним внимание. Мы верим, что осознание – это первый шаг к решению проблем общества.

«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Небольшие, но регулярные пожертвования от многих людей позволят нам продолжать работать, оплачивать командировки и гонорары авторов, развивать сайт.

Пожертвовав 100 рублей, вы поддержите «Такие дела». Это займет не больше минуты. Спасибо!

ПОДДЕРЖать

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Помогаем

Не разлей вода Собрано 1 134 602 r Нужно 1 188 410 r
Мадина Собрано 2 487 112 r Нужно 2 727 604 r
Учить нельзя отказать. Поставьте запятую Собрано 1 005 866 r Нужно 1 898 320 r
Ремонт в Сосновке
Ремонт в Сосновке
Узнать о проекте
Собрано 700 751 r Нужно 1 331 719 r
Консультационная служба для бездомных Собрано 218 075 r Нужно 1 300 660 r
Помощь детям, проходящим лучевую терапию Собрано 419 733 r Нужно 2 622 000 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 1 221 576 r Нужно 7 970 975 r
Дом Фрупполо: детская паллиативная служба Собрано 330 074 r Нужно 3 555 516 r
Всего собрано
594 490 969 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: