Любовь из них больше

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

От випассаны можно ждать чего угодно, но одно она точно исполнит: все старые страхи, все неотработанные травмы и неуспокоенные в сознании обиды встанут у вас перед глазами

Несколько лет назад я приехала в небольшой монастырь на севере Таиланда. Меня ждали 10 дней молчания, белые одежды, подъемы в четыре утра, часы медитации, мало сна и много работы над собой.

Про буддистскую випассану часто (и заслуженно) говорят, что это одна из самых сложных духовных практик. Остаться наедине с собой без внешних отвлекающих факторов — выбор, требующий достаточной смелости. Чтобы решиться на это, мне потребовались пара лет подготовки, внимательный подбор монастыря и, главное, запасы принятия, смирения и терпения. Последние качества я начала оттачивать еще в Москве: в попытках узнать дату начала курса я звонила и звонила по монастырскому номеру. На той стороне просветления кто-то брал трубку, но слышны были только шум ветра и отдаленный гул колокола.

В монастырь я поехала сразу после 24-часового перелета с двумя долгими стыковками.

— Здравствуйте, по плану я должна начать випассану завтра, — обратилась я к монаху, ответственному за прием иностранцев.

— Нет, — равнодушно ответил он. — Через два дня.

— Но как? Я же все запланировала и получила подтверждение! У меня дальше сложная логистика перелетов.

Монаху на мою невротическую озабоченность планированием было ожидаемо плевать.

— Через два дня. И не забудь белую одежду и белое белье.

— Что, без белого бра не наступает просветление? — мысленно съязвила я.

Но вечером перед переселением в монастырь отправилась на вынужденный бельевой шопинг.

Чтобы решиться на это, мне потребовались пара лет подготовки, внимательный подбор монастыря и, главное, запасы принятия, смирения и терпения

Что еще нужно взять с собой? Белые одежды и белый шарф на плечи, английскую булавку, чтобы шарф правильно закрепить, фумигатор для спальни, таймер для медитации, немного мелких денег — в общем-то, и все. Что нужно отдать? Все остальное. Телефон, ноутбук, камеру, музыку, книги, блокноты. Никаких контактов с внешним миром, никаких записей и дневников, никаких разговоров с другими практикующими — ничего, отвлекающего от випассаны.

День начинается в четыре утра с ударами колокола. Я закрепляю булавкой спадающий шарф, беру таймер и коврик и через тропическую темноту иду в монастырскую библиотеку, выделенную иностранцам для практики. Ритуальный круг простираний и благословений, а потом цикл за циклом динамическая и статическая медитация. В шесть утра — колокол на завтрак: сначала пение молитв на пали, а потом рис, снова рис и немного вареных овощей. После еды — осознанная работа на благо монастыря (я задумчиво подметаю дорожки и собираю сухие листья) и опять медитации. В 10:30 колокол на обед (молитвы на пали, рис, рис, рис, вареные овощи) — и снова цикл за циклом динамической и статической медитации. В 14:00 или 16:00 — короткая встреча с настоятелем и единственный разрешенный разговор за день. Дальше до 22:00 — медитации в углу библиотеки. И с четырех утра все заново. Иногда мне удается совпасть с часами работы монастырского магазинчика, торгующего снедью, булавками и пластинами от комаров. Тогда я покупаю коробочку соевого молока — это становится и событийной, и гастрономической вершиной дня.

На тот момент в монастыре около 250 практикующих, человек семь из них — иностранцы, и я — единственная девушка, забравшаяся так далеко в поисках себя. Достаточное количество контроля и внимания обеспечены мне уже одним этим, но надо признать, что и я — не самая примерная практикующая.

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

Еще до инициирующей церемонии, символически открывающей 10-дневную практику, складывается наша небольшая компания бунтовщиков. Британский инженер, планирующий получить лицензию пилота и увидевший меня в монастыре во время первого разговора с монахом. Аргентинский студент, увлеченный русской культурой в ее экспортном варианте (Эйзенштейн, Тарковский). И я — девушка с достаточным количеством четких планов.

На открывающей церемонии мы зажигаем свечи и ароматические палочки, возлагаем цветы лотоса к алтарю, принимая тем самым обет молчания. Не то чтобы мы стремились его нарушить, но обстоятельства сами подбрасывают нам такие возможности. С регулярностью, которую трудно объяснить небольшими размерами монастыря, мы сталкиваемся на каждом углу и в каждой беседке. Однажды монахиня, увидев это, берет меня за руку и, в последней попытке спасти мою явно пропащую душу, уводит в сторону.

«Принимай это, принимай, принимай», — твердит монах, обучающий новичков технике медитации

Где-то в середине випассаны, замученная депривацией сна и концентрацией всех моих страхов, в напряженной тишине столовой я роняю на пол поднос с вилками и ножами. Грохот разлетевшихся приборов оглушает, 250 человек отшатываются от меня, как от прокаженной. Британский почти-пилот выходит из толпы, чтобы помочь. У практикующих вырывается невольный выдох ужаса. Сколько запретов мы нарушили на этот раз?

«Что это? Что происходит, и чем занята моя голова? Что за история Элоизы и Абеляра? Что за полумонахиня-полублудница? Что за воплощение всех возможных стереотипов о европейских паломницах в Юго-Восточной Азии? Все должно было быть совсем не так», — пытаюсь я не сойти с ума, в очередной раз опуская лоб на мраморный пол монастырской библиотеки. Через пару дней наблюдающий за моей агонией аргентинец, сострадательно прошептав: “Oh, you look so fucked up”, — разжимает кулак и протягивает мне мятое пирожное. Не знаю, где он его раздобыл, но этот добрый поступок добавляет бессчетное количество баллов к его и без того сияющей карме.  

«Принимай это, принимай, принимай», — твердит монах, обучающий новичков технике медитации. Вооружившись принятием, я готова и к 16 долгим часам практики в день, и к условиям монастырской жизни. Но есть и то, на что я рассчитывала меньше всего: сон, безвозвратно пропавший в первую же ночь, и почетный караул ужасов, окруживших и долго не отпускавших меня.

Гарантированы и ночи, населенные кошмарами, и отрицание, вкупе с сопротивлением и злостью — все, что так далеко от культивируемого монахами смирения

Кошмары плодятся и превращают каждую ночь в ад. Все ужасное, что может произойти с моими близкими и важными, каждую ночь случается во сне. Я мечусь по монастырю, не зная, что это — интуиция или беспочвенные страхи? Настоятель, к которому я иду за советом, загадочно молчит. В какой-то момент становится проще и вовсе перестать спать, чем оставаться в бесконечном кошмаре. В одну из последних ночей мне снится детализированная автокатастрофа с кровью и ошметками тела, разбросанными по асфальту. Но я засыпаю уже почти что счастливая: по меньшей мере, погибший молодой человек — и не мой друг, и не близкий родственник.  

От випассаны можно ждать чего угодно, но одно она скорее всего исполнит: все старые страхи, все неотработанные травмы, все неуспокоенные в сознании обиды встанут у вас перед глазами. Гарантированы и ночи, населенные кошмарами, и часы медитации, полные всплывающих в голове нерадостных образов, и отрицание, вкупе с сопротивлением и злостью — все, что так далеко от культивируемого монахами смирения.

Но того, кто продерется через темные стороны знакомства с собой, ждет — до определенной степени — освобождение. В этом костре постепенно обуглятся и сгорят страхи и попытки планирования и контроля, оставив главное — нахождение в моменте, принятие, благодарность и любовь.

Я видела людей, выходивших из практики с фанатичным блеском в глазах и настроем «жизнь больше не будет прежней». Правда в том, что жизнь не изменится. Изменится восприятие и взгляд на ситуацию. Появится освобождающая позиция над схваткой своих страхов — и это, пожалуй, лучшее из возможных приобретений.

постепенно обуглятся и сгорят страхи и попытки планирования и контроля, оставив главное — нахождение в моменте, принятие, благодарность и любовь

Как и в психотерапии, из этого состояния неизбежен периодический регресс и откат к своим, казалось бы, уже отработанным сценариям. Но остается знание, что возможно возвращение к другому фокусу, — и это понимание само по себе целебно. Випассана дает опыт принятия себя в разных состояниях, включая периоды слабости, задавленности страхами, неудовлетворенности собой и регресса. И требуется достаточное смирение, чтобы знать, что, с одной стороны, откат назад рано или поздно неизбежен. С другой, так же неизбежно и дальнейшее движение к своему лучшему «Я» — со всеми сопутствующими трудностями.

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

Час за часом, день за днем я сижу на мраморном полу библиотеки, привязанная к писку таймера, отмеряющего минуты моих медитаций. События внешнего мира остаются за монастырскими стенами, а я — и в географическом смысле, и в своем сознании — оказываюсь буквально в центре нигде.

И в какой-то момент, остановив внутренний диалог, я останавливаю и таймер.  Я медитировала пять часов подряд и не заметила этого времени. На улице идет дождь. Неожиданно для себя я подскакиваю с коврика, выбегаю вон из библиотеки под струи воды, врезаюсь в почти-пилота и говорю:

— Увези меня отсюда, — разом растоптав миллион внешних и внутренних запретов.

— Да, я мчался сказать тебе то же самое.

Следующим вечером на завершающей церемонии я в последний раз зажигаю свечи и кладу на алтарь цветы лотоса.

Монахи отпускают учеников в мир с напутствием о ежедневной практике. Но мало кто этому действительно следует. Медитации сначала сокращаются с шестнадцати до пары часов в день. Потом, то исчезая, то возвращаясь снова, остаются в каком-то небольшом количестве как одна из сущностей, вокруг которых складываются и ежедневные графики, и практики работы с собой.

Но, так или иначе, самая сложная практика — каждый день. Во встрече со своим настоящим «Я». В умении вернуться к состоянию внутренней тишины. В признании истинных причин своих реакций. В принятии своих и чужих границ. В осознанности поступков. В соответствии происходящего личным критериям подлинности. И — главное — в понимании того, что «любовь из них больше».

Появится освобождающая позиция над схваткой своих страхов — и это, пожалуй, лучшее из возможных приобретений

Несколько лет спустя я лечу в восточноевропейскую столицу на полпути между Москвой и Лондоном.

— Ты не знаешь, как там наш аргентинец?

— Кажется, он так и пропал в Юго-Восточной Азии в поисках себя. Ты переедешь ко мне в Лондон?

— Нет, я останусь в Москве.

Я не знаю, сколько километров прошла в монастыре за время моих динамических медитаций, сколько раз сбивалась с пути и уходила в сторону в попытках приблизиться к себе. Еще год с чем-то спустя, в размышлениях о том, куда меня это привело, я брожу по пустынному берегу северного моря. Пара вдалеке запускает воздушного змея, по краю кадра летит чайка. На мгновение все это складывается в одну идеальную картину.

— О чем ты думаешь? — спрашивает меня мой спутник.

О том, что ничего бы не изменила. Что каждый выбор, каждое решение, каждая ошибка, каждый пропущенный рейс, каждый опыт и каждый день были нужны, чтобы я оказалась в этой точке. Что я повторила бы все заново и прожила бы точно так же, зная, что в конце концов приду к этому моменту с северным морем, воздушным змеем, чайкой, летящей по краю кадра. Что любовь из них больше.

— Посмотри, — чуть позже говорю я, — какой свет на этих соснах, какая свежая зелень. Как много в каждом моменте поводов для благодарности.

В это время, я знаю, в небольшом монастыре на севере Таиланда выбирают лотосы и зажигают свечи для вечерней церемонии.

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких Дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Материалы по теме

Помогаем

Всего собрано
354 438 510 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: