Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

Клятва на овсянке

Фото: из личного архива автора

Это не то, что вы подумали, не про кулинарию. Это повесть о первой любви

Раздевалка перед физрой — самое страшное место.

Снять передник, снять платье, снять колготы — все кусачее, шершавое, невыносимое.

«Лещенко, это у тебя что?»

Это у меня лифчик с голубыми корабликами, с розовым крючком-застежкой спереди, мне его сшила дальняя родственница тетя Люда. Когда дарила, сказала: «Носи аккуратно, никому не показывай, это у девушки самое тайное» — и погрозила пальцем. Тетя Люда ниже меня на голову, у нее горб, я ее боюсь, стесняюсь и совсем не понимаю, откуда ей знать про тайное, кто ее тайное вообще видел.

Это еще у меня трусы. Белые, с толстой резинкой, фабрики «Комсомолка». На трусах, на самом неудобном — под пупом — месте вышиты цветок ромашка и надпись «Жду шмеля». Между корабликами и ромашкой живот, дальше ноги. Все в пупырышках, толстое и стыдное.

Быть подростком вообще стыдно. Неловко, неудобно и очень одиноко.

— А я вчера целовалась, — говорит О.

— Ой, — говорят все.

— Взасос, — говорит О.

— Фу, — говорят все. И тут же, — а чем докажешь?

О. показывает бледный синяк на шее. У меня такого никогда не будет, думаю я.

Я придумывала себе любовь со старшей группы детского сада. Сначала это был мальчик Саша — нянечка, зажимая нам носы холодными пальцами, запихивала в рты ложки с рыбьим жиром, нас вместе тошнило, и это как-то сближало. Потом сосед Славик, висевший иногда на заборе. Славик умел плеваться на два метра и однажды подарил мне замурзанного розового медведя с одним глазом. «На помойке нашел, — неодобрительно сказала бабушка. — Тоже мне кавалер!» Медведя хотели выбросить, но я так рыдала, что его постирали, высушили и даже пришили второй глаз.

До четырнадцати лет я успела безответно полюбить желтолицего двоечника Пасютина, всех пионеров-героев, учителя рисования со стеклянным глазом, Маресьева, другого соседа Вову с веснушками, какого-то сочиненного Артура, которому писала письма и сама себе на них отвечала, очень нежно и подробно, тренера по плаванию, упавшего на пятом занятии в бассейн и спасенного третьеклашками, Грея с его алыми парусами, конечно же… Остальных не помню.

Бегемот и Мумочка

Все началось с черного кота.

Я нашла его на улице в Жлобине, вымыла в тазу, назвала Бегемотом и увезла после каникул в Минск. Мама очень обрадовалась, но, как человек сдержанный, никак этого не показала, только почистила Бегемоту уши и выдала ему плюшевую собачью голову-подушку, известную в семье под именем «Мумочка». Почти год Бегемот счастливо жил с Мумочкой в половом смысле, но при гостях нам это было неловко. Мы все собирались найти Бегемоту настоящую кошачью девушку.

1988, Жлобин, летние каникулы у папы с папиным Рыжиком, папиным помидором и Бегемотом за кадром.

Я очень стеснялась старшеклассников — они были почти взрослые, ходили без формы, спорили с учителями, некоторые даже курили, пели Цоя под гитару в вожатской и целовались. А я была председателем клуба интернациональной дружбы. В вожатскую заходила тихо, садилась в углу, где-то между головой Ленина и знаменем дружины, таращилась, слушала и восхищалась. Это было начало девяностого года — вожатые еще ходили в пионерских галстуках, но уже с человеческими лицами. Однажды старшеклассница Л. пожаловалась на свою кошку — кошка воет, страдает и тоже хочет любви, а приличного кота ни у кого нет.

— У меня есть, — сказала я из-под знамени.

— Девственник? — деловито спросила Л. — Мне нужен опытный.

— Он опытный, — быстро сказала я.

— Как зовут? — спросила Л.

— Бегемот, — ответила я, тайно гордясь: читала Булгакова, это было как пароль.

— Тебя как зовут? — спросила Л.

В выходные Л. приехала на ночевку с кошкой. Мама была на дежурстве, мы пили вино, Бегемот и кошка сидели в разных углах и шипели друг на друга. Л. рассказывала мне про взрослую жизнь и как правильно целоваться. Ночью мы курили на балконе выкраденный из кухонного шкафа «Космос», Бегемот спал с Мумочкой, кошка выла.

— Тебе надо поменяться, — сказала Л. — Что это за дурацкие юбки в клеточку, ты про хиппи вообще слышала? У тебя джинсы есть?

Джинсы у меня были из «Детского мира», позорные.

— Исправим, — сказала Л. и взяла ножницы.

Нашла в шкафу серый безразмерный свитер — единственное, что связала мама на дорогущей вязальной машине, — и старые вибрамы с оранжевыми шнурками.

— Ну вот, теперь ты похожа на человека.

Встреча

Такое бывает, наверное, только в четырнадцать — когда просыпаешься утром и понимаешь, что теперь у тебя начнется совсем другая жизнь. Как будто за ночь кто-то сошкрябал с тебя корочку, а под ней оказалась новая ты — и все вокруг новое.

Друзья, которые приезжают в твою далекую общагу, рисуют на стенах свои портреты, поют Шевчука и Гребенщикова, слушают твои стихи, бродят с тобой до утра по городу, курят одну сигарету на пятерых, читают те же книги, забирают тебя с уроков, потому что у них зачет по рисунку и нужна модель, говорят они учительнице, и та отпускает тебя с контрольной по алгебре, смеются, обнимают, и все вокруг перекрестно влюблены, и ты тоже — в каждого понемногу, потому что все слишком прекрасные и невозможно решить, кто будет твой и чья будешь ты — навсегда, конечно, в четырнадцать — все навсегда и очень всерьез.

Так друзья спасали меня от контрольных по алгебре, говорили, что им нужна модель для портрета

И был май. 10 «А» собирался в поход на озеро Кромань — с ночевкой, палатками и всего одной учительницей сопровождения. Не помню, как она согласилась меня взять, не помню, как я уговаривала маму меня отпустить, зато помню, как шла с рюкзаком, в рваных джинсах и фенечках и думала, что все вокруг смотрят только на меня и завидуют, невыносимо завидуют моему счастью.

Ехали электричкой, потом автобусом, пели, хохотали, шли через деревню в лес, ставили палатки, варили что-то в котелке, все почему-то опасались, что ночью придут местные, решали, как защищать лагерь, как не спать ночью и дежурить. Вечером брели вдоль озера в комарах и закате.

— Стойте, — сказал вдруг Ж. — Там, похоже, рубилово.

Мы выглянули из-за его спины — на поляне возле палатки двое — один с топором, другой с длинным ножом, — дрались, и от того, что дрались они молча, было особенно страшно.

— Мачете, — уважительно сказал кто-то из мальчиков.

— Надо их разнять, — неуверенно сказал Ж.

Читайте также "Все Сложно": бэкстейдж интерактивного фильма "Нужна помощь" и "Таких дел" «Все Сложно»: бэкстейдж интерактивного фильма «Нужна помощь» и «Таких дел»

Из палатки вылез третий, огромный, в тельняшке, посмотрел на нас, улыбнулся и сказал:

— Идите себе, ребятки, идите.

И мы осторожно ушли обратно.

— Они совсем рядом с нами стоят, — сказал кто-то из мальчиков.

Ночью кроме учительницы никто не спал. Мы сидели у костра, пекли картошку и делали вид, что не прислушиваемся. Когда в кустах затрещало, мальчики встали, мальчики были готовы.
Пятеро вышли к костру.

— Привет, школьники, — сказали они. — Не спите?

Они просидели с нами до рассвета. Поили портвейном, пели свои песни — про бригантины, ботфорты, ковбоев и «Помнишь Клондайк, крошка?» Заворожили нас своими историями — трое учились на геологов в Москве, все недавно вернулись из армии. Одному, самому маленькому, с ножом на поясе, тому, который дрался и сказал, что его зовут Поручик, я зачем-то гадала по руке. Держала его шершавую ладонь, водила пальцем по линиям, предсказывала недоброе.

— Что, совсем плохо будет? — спросил он.

— Ну, может, не совсем, — сказала я.

— Ладно, еще увидимся, — сказал он, — тогда и посмотрим.

Помнишь Клондайк, крошка?

Утром среди мальчиков только и разговоров было о том, что надо идти в геологи. К черту все, только горы, болота и пустыни. Ну, для начала хотя бы Голубые озера. Днем мы ушли, геологи остались. Жалко, говорили мы друг другу, хотя бы телефон взяли, теперь потеряемся.

И мы действительно потерялись. А потом случайно нашлись. Ходили вместе в Ольшанский замок, знакомились с новыми геологами — они приезжали в Минск откармливаться. В начале девяностых в Москве было голодно, стояли очереди за всем, что попадало в магазины — а в Минске только сигареты, водка и сахар были по талонам.

Один москвич в продуктовом увидел три сорта сыра, кефир, ряженку и ужасный ацидофилин, упал на прилавок, обнял его и кричал: «Это рай, рай!» — пока продавщица не пригрозила вызвать милицию.

И только Поручик не приезжал. «Он на Памире», — говорили нам или: «Он в Учкудуке».

Run, Forrest, run

Никто из мальчиков не пошел в геологи. Все забывается быстро. Мальчики и девочки выросли. Кто-то поссорился, кто-то от кого-то ушел.

Последнее счастливое лето, когда еще все были вместе, я помню, как кадр из фильма.

Мы переехали из общежития в свою квартиру — на первом этаже хрущевки, с яблонями, скрипучими качелями и вечными «синенькими» за окном. «Синенькими» продавщицы из вино-водочного нежно называли местных пьяниц.

«Ну что, — говорили, — опять за бужуле пришел?»

«Бужуле» пьяницы интеллигентно называли плодово-ягодный напиток «Крыжачок», стоивший дешевле хлеба.

Рано утром кто-то бросал камешки в окно — один, второй, третий. Вставать было лень. Четвертый, пятый. Я открыла окно — под яблоней стояли три моих лучших друга с огромным букетом — ноготки, астры, пионы, ромашки. Мальчики прошли ночью пешком от своего Зеленого Луга до моей Чкаловской, оборвали по дороге все клумбы, бросили мне в окно ворох мокрых цветов, помахали и ушли обратно.

И все. Лето кончилось.

Ольшанский замок, комары, гитары и лучшие друзья. «Привет, дорогие, мы были такие клевые!»Фото: из личного архива автора

Я влюбилась, опять влюбилась, ничего не получалось. Постриглась налысо. Бросила школу. Порезала руки. Полгода проработала санитаркой в железнодорожной поликлинике. Влюбилась. Вернулась в школу. Как-то получила аттестат. Поступила в институт, влюбилась в профессора психологии — рыжего, картавящего, лысого и опаздывавшего на все лекции. На втором курсе почти решилась признаться ему в любви — и неважно, что у профессора были жена, двое детей и терьер Дуся.
Перед зимней сессией мы писали тест на IQ. На следующий день профессор попросил меня задержаться после лекции. Вот оно, подумала я.

— Лещенко, — сказал профессор, — я тут посмотрел результаты ваших тестов.

На лысине профессора лежал солнечный зайчик. Веснушки профессора светились. Я вообще плохо слышала, что он говорит.

— Я не буду спрашивать, как вы закончили школу, — сказал профессор, — и даже не буду спрашивать, как вы поступили в институт.

— Что-то не так? — спросила я.

Профессор вздохнул. Солнечный зайчик сполз на ухо.

— Вы смотрели «Форреста Гампа»? — спросил он. — Помните, какой у него был IQ?

«Форреста Гампа» мы смотрели всей группой в видеосалоне три раза подряд в насморочном одноголосом переводе, плакали все, даже единственный брутальный юноша.

— Так вот, — сказал профессор, — у вас на десять баллов меньше.

— И что мне делать? — растеряно спросила я.

Профессор опять вздохнул. Осторожно похлопал меня по руке.

— У меня есть один совет, — сказал профессор. — Run, Forrest, run!

Больше я в институт не ходила.

Розы и звезды

Мне было девятнадцать, все вокруг женились, некоторые успели развестись и жениться снова, у всех была любовь, а у меня двухлетние «повстречалки», как говорила бабушка, с художником А., очень хорошим, но все равно не тем. Ну, он хотя бы был похож на молодого Гребенщикова и нравился родственникам. Я решила выйти замуж. Все равно больше делать было нечего.

Однажды в апреле зазвонил телефон. Я сняла трубку.

— Привет, — сказали мне. — Узнаёшь?

— Поручик? — спросила я.

— Офигеть, — сказали мне. — В гости можно?

Потом мы пили шампанское, розы я поставила в ведро, мама вернулась с работы, поинтересовалась, где А.

— Какой А.? — спросила я.

— Понятно, — сказала мама.

Маме Поручик не понравился.

Налибокская пуща, кудри, девяностые годы. Таким я тебя помню всегда

В выходные мы все — и бывшие школьники, и геологи, — поехали на Крупповский фестиваль. От электрички надо было идти в темноте несколько километров. Поручик шагал впереди, смеялся с кем-то — как будто не было никаких роз. Я споткнулась. Споткнулась еще раз. Три раза ойкнула. Ничего. Мне пришлось упасть и разбить коленку, сказать друзьям: «Не страшно, идите уже», посидеть одиноко в пыли, пока Поручик не вернулся.

— У меня куриная слепота, — сказала я. — Не вижу в темноте.

— Давай руку, — сказал он. — Не смотри на дорогу, смотри на небо.

И пока мы брели далеко за всеми, называл мне все звезды и созвездия над нами.

— Как тебя зовут на самом деле? — спросила я.

— Костик, — сказал Костик.

А ладонь у него была такая же шершавая, как тогда у костра на Кромани.

Тапки и одеколон

Я писала ему каждый день. Он не отвечал — приезжал. Всегда неожиданно. Однажды зимой у него украли в поезде ботинки. И сердобольная бабушка с соседней полки отдала ему свои войлочные тапочки. Когда в семь утра мама открыла дверь и увидела заснеженного Костика в тапочках и с букетом, он стал нравиться ей гораздо больше. Потом к Костику привык мамин муж — после того, как Костик за пару часов оклеил все кухню сначала газетами, потом обоями.

Даже суровый дедушка сдался.

Всех моих «кавалеров» дедушка со вкусом изводил. При первом знакомстве, задумчиво глядя в потолок, рассказывал про мое болезненное детство, как будто зачитывал эпикриз: «Сопли — ну, это постоянно, дерматит, диатез, пневмонии, запоры, особенно запоры! Иногда клизма не помогала, приходилось действовать вручную, если вы понимаете, о чем я».

В этот момент неизбежно краснели все, кроме дедушки.

Костик не покраснел. Сказал, что тема запоров ему не очень близка, но он относится к ним сочувственно.

Дедушка пожал Костику руку. И подарил одеколон «Красная Москва» из тайных запасов. Раньше дедушка никому не дарил одеколон, семья была потрясена.

И только наш спаниель Юша полюбила Костика сразу и навсегда. Правда, она всех так любила.

Май 1990, Кромань. Самая счастливая девочка в миреФото: из личного архива автора

Через полгода и двенадцать приездов из Москвы я решилась.

— Костику негде ночевать, — сказала я маме.

— А где же он ночевал до этого? — спросила мама.

— У друзей, — сказала я.

— Что, друзья закончились? — спросила мама.

Мамин муж снял с гвоздя раскладушку.

Мы лежали в темноте молча. Я даже понадеялась, что Костик уснул. Мне было страшно. Я думала о том, что у меня холодные ноги, что все пропало и зачем я надела вместо пижамы полосатую рубашку, тоже из дедушкиных тайных запасов.

Костик спросил, как я вообще.

— Спасибо, хорошо, — сказала я.

Костик спросил, может ли он что-нибудь для меня сделать.

— Да, — сказала я. — Расскажи анекдот.

И Костик рассказал.

Утром мамин муж жарил драники. По воскресеньям у нас всегда были драники.

Костик спал на раскладушке. Я пошла умываться. В коридоре стояла мама, и лицо у мамы было тревожное. Мама знала, какой я трус.

— Ну, — осторожно спросила мама, — как вообще, ну, вообще?

— Было очень смешно, — честно сказала я.

Наша клятва

Летом мы поехали в Питер. Денег не было совсем, билетов тоже. Общий вагон, зной, вареные курицы, везде чьи-то ноги. Мы захватили верхнюю полку, прилипли к дермантину. Я так боялась, что ты упадешь — всю ночь обнимала и держала, вцепившись в край полки так, что утром не могла разжать пальцы. Мы ходили весь день, ели пирожки, лежали на траве, пили джин-тоник из жестяных банок и целовались.

— Можжевеловые поцелуи, — сказала я, — это так романтично.

— Только ночевать нам негде, — сказал ты. — Скамейка — это романтично?

Мы нашли телефонную будку, я позвонила знакомому — когда-то у него была крошечная квартира на окраине и куча спальников для гостей. Оказалось, что теперь у него жена и двое детей.

— Но вы приезжайте, — сказал он. — Как-нибудь поместимся.

— Мы нищеброды, — сказала я.

— Да мы тоже, — сказал он. — У нас даже тараканы не заводятся.

Утром нас позвали завтракать. На столе стояли четыре тарелки с овсянкой — две детям, две нам.

— А вы? — спросили мы.

— А мы уже, — сказали знакомый и жена.

Съесть овсянку было невозможно. Мы оба ненавидели овсянку и лучше бы ходили голодными.

Не съесть овсянку было невозможно. Знакомый и его жена отдали нам свой завтрак.

— Костик, — сказала я шепотом, — я не могу. Просто не могу. Никак.

— Ладно, — сказал ты.

И пока жена знакомого провожала знакомого, ты за одну минуту — даже дети ничего не заметили, — съел овсянку из обеих тарелок.

Питер, клятва на овсянкеФото: из личного архива автора

— Я тебе этого никогда не забуду, — сказала я потом.

— Ладно, — сказал ты. — Если приедешь в Москву насовсем, давай поклянемся, что никогда никакой овсянки.

— Ни в болезни, ни в здравии, — сказала я.

И эту клятву мы ни разу не нарушили.

А других нам и не надо.

Спасибо, что дочитали до конца!

На «Таких делах» мы пишем о социальных проблемах, чтобы привлечь к ним внимание. Мы верим, что осознание – это первый шаг к решению проблем общества.

«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Небольшие, но регулярные пожертвования от многих людей позволят нам продолжать работать, оплачивать командировки и гонорары авторов, развивать сайт.

Пожертвовав 100 рублей, вы поддержите «Такие дела». Это займет не больше минуты. Спасибо!

ПОДДЕРЖать

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Помогаем

Мадина Собрано 2 677 832 r Нужно 2 727 604 r
Ремонт в Сосновке
Ремонт в Сосновке
Узнать о проекте
Собрано 850 023 r Нужно 1 331 719 r
Учить нельзя отказать. Поставьте запятую Собрано 1 069 487 r Нужно 1 898 320 r
Помощь детям, проходящим лучевую терапию Собрано 595 557 r Нужно 2 622 000 r
Консультационная служба для бездомных Собрано 240 383 r Нужно 1 300 660 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 1 416 980 r Нужно 7 970 975 r
Всего собрано
631 055 096 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: