Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

Татар малай и его утрата

Фото: Анна Иванцова для ТД

В татарском селе Чишмяле-Сап, что означает «восемнадцать родников», никто не говорит по-русски. Ильдар согласился стать для нас проводником и переводчиком. Его родственники по материнской линии всю жизнь прожили в этой деревне, а родители уехали вместе с ним, когда ему исполнилось девять. Двадцать лет назад

«Отличить богатую деревню от бедной довольно просто: достаточно посмотреть на крыши домов, — рассказывает Ильдар, как только мы трогаемся с места. — Если крыши металлические, значит, когда-то здесь было хорошо. Если крыши из шифера, значит, в деревне денег никогда не было».

Из окна машины мы видим большие коттеджи казанского пригорода с крышами из зеленой, коричневой и красной черепицы. Домов, прикрытых ржавым металлом или плесневелым шифером, не замечено: близлежащие к столице Татарстана поселения никакого отношения к деревням не имеют. Чтобы оказаться в настоящем татарском селе, надо уехать примерно на сто километров на северо-запад: мы едем через заснеженные поля, пустые, забытые поселения с домами, буквально вросшими в землю, мусульманскими кладбищами с сияющим месяцем на входе. Потом снова поля, еще и еще.

Ильдар рассказывает, как в детстве зимой и летом ведрами таскал воду из родника, ухаживал за домашней живностью, вспахивал картофельное поле, играл с соседскими мальчишками в футбол, праздновал Курбан-байрам, Сабантуй, ходил с отцом и дедом в мечеть, разговаривал только по-татарски. А потом вместе с родителями переехал в Казань и в несколько мгновений из татар малай (татарский мальчик — перевод с татарского) превратился, на зависть бывшим друзьям, в городского пижона. Мало кто из бывших односельчан догадывался, чего ему стоила ассимиляция с русскоговорящим населением.

«В классе я был самым маленьким. Даже ниже девчонок, это уже повод пошутить. Потом, я ничего не понимал, совсем ничего. Были уроки татарского языка и татарской литературы — мое спасение. А когда читаешь учебник, но не понимаешь, что там написано, — вот буквально: видишь буквы, но ты их не знаешь, — это какое-то состояние тупизны. Пришлось учиться заново читать! Несколько лет я сильно отставал, и это был еще один повод пошутить. Зато в деревне научился хорошо драться и быстро бегать».

Ильдар говорит по-русски свободно, хотя и с ощутимым акцентом.

«Родителям было тяжелее, чем мне. Я приспособился, а им пришлось пробивать дорогу лбами, они вообще тогда ни слова по-русски не знали. Маме на работе не с кем было поговорить. А сейчас ничего, коверкает слова, но уже намного лучше, — задумавшись, он добавляет: — Я и сам иногда не все понимаю. Недавно проходили медкомиссию, мне говорят, что нужно к окулисту зайти. Я смеюсь, спрашиваю, что это за слово такое. Ребята думали, что я шучу, а я правда не знал, что окулист — это врач, который зрение проверяет. Вроде и смешно, и дико стыдно».

Проклятая

Лира апа (тетя — перевод с татарского), тетя Ильдара, невысокая, сутулится и оттого кажется еще меньше. Лире семьдесят семь лет. Мужа нет. Детей нет. Характер строгий. Настроение переменчивое.

Лира апа читает намаз
Фото: Анна Иванцова для ТД

«Лира апа — уважаемый в семье человек: при ней никто не пьет алкоголь, не ругается, — говорит Ильдар. — Когда зайдете в дом, не забудьте сказать “Исәнмесез”, а после чая скажите “Рәхмәт”, — предупреждает он, стряхивая гусиным пером снег со своих ботинок. — А еще в ее доме запрещено говорить о проклятьях, гаданиях и всякой нечисти».

Родственники рассказывают, что еще в детстве Лира нашла на одном из восемнадцати родников, бивших из-под земли в те времена (сейчас их осталось два), золотой гребень и принесла его домой. Мать испугалась проклятья водяной («Су анасы» — одно из произведений популярного татарского поэта Г. Тукая, в котором говорится о том, как мальчик, укравший у водяной золотой гребень, подвергся ее преследованию) и попросила дочь отнести гребень обратно. Но Лира положила гребень под подушку и легла спать.

«Неизвестно, насколько это правда, — смущается Ильдар, — но через несколько дней утонула ее лучшая подруга, а следом и ее жених».

Дом Лиры снаружи выкрашен зеленой краской, украшен разноцветными наличниками, обнесен высоким забором.
Ильдар распахивает дверь, впуская волну холода в маленький скромный дом. Внутри жарко. На плите булькает суп, закипает чайник. В комнате суетятся родственники: подъехали родители Ильдара, его тетя с дядей. Еще ждут деда, главного старожила деревни.

Дом Лиры внутри — это одна комната восемнадцать квадратных метров. Вдоль стен три кровати, на каждой стопкой лежат пуховые подушки, накрытые кружевными накидками. На стенах — ковры, на столах — газеты, очки и Коран. Над дверью — молитвы. Посреди комнаты — новый плазменный телевизор, подарок близких, единственный надежный друг в дни, когда дом пуст.

Мы с Аней проходим внутрь: у нее в носу сережка, и на несколько минут Лира молча замирает. Она усаживает нас за стол и подает традиционные татарские блюда: наваристый суп с домашней лапшой, чай с молоком, чак-чак и курагу. На стол ставят пиалы с домашним вареньем и блюдца — мы послушно добавляем в чай молоко, переливаем в блюдца в цветочек, складываем губы трубочкой и по-детски начинаем хлебать.

— Рәхмәт, — благодарим мы, и Лира расцветает в улыбке.

— Как твое здоровье? — спрашивает Ильдар.

— Экрән генә, — отвечает она, что означает «потихоньку». — Вот, — продолжает Лира по-татарски так быстро, что Ильдар еле-еле успевает переводить, — в больнице лежала месяц. Сердце болело. А сегодня вышла на улицу, поскользнулась, упала, теперь снова неважно себя чувствую. Но в больницу не вернусь. Одиноко, невозможно, еще хуже становится. Никого не понимаю, ничего не понимаю. Молоденькие врачи приходят, таблетки дают, всей толпой на тебя смотрят, думают, наверное: чего она лечиться приехала, ей уже помирать пора, а она все лечится.

Слева: на обед — своя картошка. Справа: дом, в котором живет Яхудэ
Фото: Анна Иванцова для ТД

Ильдар и Лира сидят рядом. Он — загоревший после заграничного отдыха, маленькие руки и лицо Лиры — смуглые от ежедневного труда. В ее руках тридцать соток земли, которые каждую зиму засыпают под толстым слоем снега, а каждое лето просыпаются от заботливого ухода. Летом она держит теленка и тридцать коричневых кур. Дети Ильдара ездят в детский сад вместе с мамой на машине, Лира все свое детство проходила пешком в школу, что в шести километрах от ее дома. Жена Ильдара любит ездить в деревню и всегда просит остановиться, чтобы сфотографировать на телефон симпатичные стога сена. У Лиры нет фотоальбома, и все воспоминания и сожаления о жизни остались в ее голове.

«Вот здесь я росла, — Лира смотрит на свою скудную мебель, завешанные молитвами стены, а потом в окно, — всю жизнь прожила, живу сейчас и жить буду до последних дней».

Тридцать лет она проработала на ферме, двенадцать лет — поваром в местной школе. Фермы уже нет, в школе учатся трое учеников. Школу тоже скоро закроют.

Село всегда было образцово-показательным. В 67-м колхоз собрал рекордное количество хлеба, но вместо того чтобы вознаградить за труды, его объединили с другим колхозом, отстающим, и выровняли средние показатели по региону. С тех пор, по мнению местных жителей, все становилось только хуже,  в 90-е колхоз развалился и каждому жителю дали по два гектара земли. Сегодня государство пользуется этой землей и платит землевладельцам за аренду. Правда, не деньгами, а бартером — сеном или зерном, на руки выдают по 200—300 рублей в месяц. Именно после развала колхоза семьи стали покидать родные дома. За один год опустела целая улица — когда-то их в селе было четыре, а следом опустела еще одна.

Лира апа говорит быстро-быстро, речь словно хорошо отрепетирована, понять ее мне, всю жизнь прожившей в Татарстане, довольно сложно, а моей коллеге и вовсе невозможно: Аня только улыбается, когда к ней обращаются, и с надеждой поглядывает на меня. Я скрываю, что росла в семье, где отец татарин, а мама русская: на таких полукровок в селе смотрят без уважения. Ильдар заранее просит не говорить об этом с его тетей. Она считает, что лучше быть ни с кем, чем с тем, кто не принадлежит твоему роду.

«Мою жену, будь она русская, и моих детей, например, крещеных, она бы не пустила даже на порог»

Я смотрю на Лиру и не верю в то, что она может кого-то не пустить на порог: то ли ее мягкая поступь сбивает с толку, то ли тихая, спокойная речь.

«Помнишь, — вдруг говорит Лира апа, обращаясь к племяннику, — двадцать лет тому назад вы с друзьями построили плот? — Ильдар кивает. — Вот сломался, нет его больше». В глазах появляются слезы, она уходит на кухню и к нам не возвращается. «Ладно, — вздыхает Ильдар, — давайте сходим за дедом».

Сельские призраки

В селе Чишмяле-Сап две улицы — Татарстан и Тукая, здесь дружно соседствуют сто домов: все друг друга знают, ходят в гости, лепят по праздникам пельмени, живут одной большой общиной.

Яхудэ
Фото: Анна Иванцова для ТД

По дороге к дому деда Ильдар рассказывает, как тут все устроено: вот родник, вот мечеть, чуть дальше — школа начальных классов и сельский клуб, за деревней — разрушенный амбар как символ развалившегося колхоза. Большой коттедж принадлежит местному предпринимателю, на лесопилке которого работает вся местная молодежь.

«Я помню, как мы жарили картошку в углях, — говорит Ильдар. — Не знаю уж почему, но так она самая вкусная получалась: кожура черная, сгоревшая, а внутри — желтая, рассыпчатая. Солью сверху посыпаешь… Я пытался старшей дочке такую картошку приготовить, но она не оценила. Маленькая, наверное, еще».

Дед Яхудэ живет в нескольких шагах от Лиры: дорожка идеально вычищена, дом обит новым ярко-желтым сайдингом, около высокой деревянной калитки — новенькая лавочка для вечерних разговоров по душам. Яхудэ абый, дедушка Ильдара по прозвищу Самец, встречает нас бодро и уверенно. Ему восемьдесят два года, всю свою жизнь он прожил здесь, так же как его отец, дед и прадед. Он помнит, как выглядело село десятилетия назад, когда еще не было в домах газа и света, а баню топили по-черному.

— А вы из какого телевидения? — спрашивает он нас.

— Они не с телевидения, — Ильдар пытается объяснить, что такое интернет-журнал.

— Жаль, — досадует дед. — Телевидение — это хорошо.

Вначале нам показывают домашнюю живность: гусей, которые агрессивно на нас набрасываются, красивую курицу редкой породы, кудрявых баранов и осторожных коз, у каждой — свое имя.

«Хорошо, что сейчас все можно купить в магазинах, не приходится мне больше каждую осень закалывать гусей и телят», — говорит Яхудэ.

Потом мы вместе идем в мечеть. До 1948 года в деревне была деревянная двухэтажная мечеть, но в советские времена минарет спилили, а здание отдали под клуб. Местные жители говорят, что человек по имени Муххамедхан, спиливший минарет, очень скоро погиб, упав с лошади.

«За большой грех», — кивает Яхудэ абый.

Жена Яхудэ Люция апа в хлеву
Фото: Анна Иванцова для ТД

Новая мечеть появилась в 2008 году благодаря местному меценату (единственному предпринимателю на все село, ему принадлежит лесопилка).

Мы снимаем обувь, куртки, заходим: помимо нас и Яхудэ абый, здесь только трое таких же пожилых мужчин.

— Ты ходишь в мечеть в Казани? — спрашиваю шепотом Ильдара.

— Два раза в год. По привычке.

— А какие в вашей семье традиции?

Отвечает шепотом:

— Нет никаких традиций… Играли никах (мусульманский предсвадебный обряд), после рождения дочек приходил мулла, шептал им имена на ухо. В машине молитвы оберегающие висят.

Ильдар позволяет себе алкоголь, ест свинину, не держит пост, не молится.

— Почему в мечети так мало людей? — спрашиваю у Яхудэ.

Он грустно пожимает плечами и вспоминает, как в советские времена все село боролось за право молиться, жители, вопреки всему и всем, читали намаз везде, где могли. А сейчас никто не ходит, неинтересно. Старик предлагает нам подняться наверх, на смотровую площадку внутри минарета. Идем втроем: я, Аня, Ильдар. С площадки практически ничего не видно: Ильдар заметно смущается, говоря, что в деревне совершенно нечего смотреть и нечего делать.

Потом мы заглядываем в новенькое кафе для дальнобойщиков — там, кроме повара и официантки, ни одного человека. В магазине, кроме продавщицы, тоже никого нет. Направляемся в сельский клуб: суббота, около клуба двое, внутри еще четверо. Четыре плюс два плюс один плюс два плюс четыре. Одиннадцать.

Даже по трассе за все время нашей прогулки проехала всего одна машина. Кажется, что и в домах никто не живет

На улице Ильдар не встречает ни одного знакомого. Разъехались: кто в Кировскую область, кто в центр Арского района, кто в Казань.

— Пусто, — не без грусти замечает Яхудэ абый и теребит свою серебряную бородку. — А раньше в клубе все танцевали, я первый парень на деревне был… Когда молодые девушки, — смотрит он на нас, — хотят меня за бороду поймать, я говорю: «Вначале поцелуй».

Дома у Лиры апа
Фото: Анна Иванцова для ТД

— Кто-нибудь целует? — спрашиваю.

— Юк (нет — перевод с татарского), — отвечает Яхудэ и смеется. — Только жена и целует. У нас и девушек-то в деревне не осталось, одни старухи. Для чего мы трудились раньше? Для чего столько работали, жизнь оставляли? Начиная с 52-го вокруг исчезают татарские деревни, и от них остаются только надгробные камни. С нашей будет то же самое.

— Вы никогда не хотели уехать?

— Нет, — дед решительно одергивает тулуп. — У меня как было: отучился в школе, поехал поступать в ремесленный техникум, но документы потерял, зато взяли в музыкальное училище. А я всегда талантливый был, грамоты есть, на телевидении выступал, в сельском клубе заведующим был, в филармонии Атнинского района выступал. Я приехал в музучилище, а там обучение на русском. Я родителям говорю: «Как же я на русском учиться буду, если должен на татарском?» — и ушел оттуда. Вернулся в деревню, год запрягал лошадей, работал трактористом, отучился на экономиста, работал на ферме, а когда ферма развалилась, стал газовиком — так до пенсии и провозил газовые баллоны на телеге. Но чтобы уехать, таких мыслей не было. Отсюда — только ногами вперед.

Трудности перевода

После прогулки мы возвращаемся в дом Лиры, где идет оживленный спор, поедет ли Лира в больницу лечиться.
Татарская речь певучая, эмоциональная, часто сопровождается междометиями: и-и-и, а-я-я-я, уф, аб-а-а-ау. Женщины разговаривают быстро, мужчины, наоборот, приглушенно, серьезно, ответственно.

— Никуда не поеду, — Лира апа капризно мотает головой.

— Почему?! — восклицает Ильдар.

— Я там никого не понимаю, я там умру, — тоненькими пальцами она начинает перебирать подол халата.

В этот момент папа Ильдара переключает музыкальный татарский канал на федеральный: там играет сборная команда России по хоккею. Лира апа с вызовом смотрит на нас, потом на Ильдара.

Полуденный намаз в деревенской мечети
Фото: Анна Иванцова для ТД

— Почему твои дети не разговаривают по-татарски? Почему младшая дочь еще ни разу к нам не приезжала? Нельзя стесняться своего рода, своего языка!

— Так я не стесняюсь! — возражает Ильдар.

— И-и-и-и, — Лира машет рукой. — Все пропало.

Мы сидим за столом, пьем чай как привыкли: без молока, кураги и без блюдец. От этого Лира апа еще больше грустнеет, садится на пол, складывает ладони и начинает неслышно молиться. После молитвы обращается к Ильдару так, словно нас нет рядом:

— Разговаривать по-русски — грех. Мне нельзя говорить по-русски, тебе нельзя говорить по-русски. Вот, — показывает на нас, — пусть они по-русски говорят.

— То, что сегодня отменили татарский язык в школах, — это… Мы все поверить не могли, — раздаются один за другим голоса родственников Ильдара. — В родной республике мы стали национальным меньшинством.

— Сейчас все такие умные: молодежь хочет красиво жить, много зарабатывать, много тратить, сидят в интернетах и мечтают. Чтобы до нашего президента [Рустам Минниханов, президент Республики Татарстан. — Прим. ТД] достучаться, нужно написать ему в инстаграм. Теперь ему можно не разговаривать лично с народом, все он в своем инстаграме прочитать может!

— Лира апа, — смеется Ильдар, — у тебя есть инстаграм?

— Нәрсә (что — перевод с татарского)?

— Инстаграммасы бармы (есть инстаграм — перевод с татарского)?

— Нәрсә бу (что это такое — перевод с татарского)?

Мама Ильдара укоризненно хлопает сына по плечу:

— Нет у нас никакого инстаграма. И на наше государство нет никакой надежды.

Ильдар
Фото: Анна Иванцова для ТД

Лира апа спорит:

— А зачем вам государство? Вы сами первыми все и разрушили. Переехали, дом оставили и сына с собой взяли. Какой же он татарин, раз теперь со своими детьми по-русски разговаривает?

Я все понимаю и без перевода. Ильдар просит нас поторопиться, так как еще предстоит долгая дорога до дома, а дома его ждет семья. Лира апа набрасывает пальто и выходит лично проводить любимого племянника.

— Так ты приедешь лечиться?

— Нет, — вдруг отвечает Лира апа по-русски. — Я теперь тоже русская буду, — говорит она и хлопает Ильдара по плечу. Несколько минут они стоят в обнимку.

Дорога из дома

Мы едем молча. Ильдар, включив татарские песни, смотрит на дорогу. Ильдар в машине и Ильдар в деревне — два совершенно разных человека: татарский мальчик, сидящий на полу в теплой жилетке и связанных тетей цветных следках, спокоен, расслаблен и улыбчив. Там, в селе Чишмяле-Сап, из мужчины с ворохом мыслей и проблем он превратился в сына своих родителей, племянника своей тети, внука своего деда. Так выглядят люди, которые вернулись домой.

— Тебе не хочется уезжать? — говорю.

— Не хочется.

— А ты часто здесь бываешь с семьей?

— Редко. Может, дважды в год.

— Как думаешь, что будет с деревней лет через двадцать?

— Ничего не будет. А что должно быть? Я много думал об этом: здесь чистый воздух, но нет будущего. На жизнь зарабатывают тем, что молоко сдают или на лесопилке работают. Все, и делай что хочешь. Не хочешь на лесопилку, тащи молоко. Не хочешь доить корову, будь нищим: живи в покосившемся доме, ходи в одной и той же одежде и детей как хочешь расти. Я дочерям такой жизни не желаю и очень рад тому, что родители когда-то набрались смелости, переехали в Казань и проработали всю жизнь за зарплату в 12 тысяч рублей.

Слева: дом Лиры. Справа: село Ключи-Сап
Фото: Анна Иванцова для ТД

Я крепко держу в руках банку варенья, которую мне заботливо вручили перед поездкой, и с тоской поглядываю на поля, занесенные снегом. Еще двадцать минут, и этот чистый воздух исчезнет, появятся здоровенные коттеджи казанского пригорода, первые перекрестки асфальтированных дорог, высотки спальных районов, стоящие на остановках и толкающиеся в автобусах люди.

— Знаешь, я все время думаю, что запомнят мои дети? Что помню я о самом себе: помню, как мы мылись в бане и бегали зимой в туалет на улице, как целыми днями загорали в одних трусах, чумазые и веселые, помню, как убегали из дома на родники и как нас потом порола тетка ремнем, помню, как построили этот несчастный плот, который только сейчас почему-то решил утонуть, как ели зеленые яблоки и жесткий крыжовник. А что будет в памяти у дочек, не знаю. Мы летаем на самолетах, покупаем им игрушки, красивую одежду, делаем красивый ремонт в их комнате, а нужно им это? Ну то есть они вообще это оценят? Не знаю. А в деревне что? Разве там лучше? С одной стороны, никакого развития, а с другой — кому оно нужно, это развитие, живи и живи для себя. Не зря говорят: хорошо там, где нас нет, — Ильдар громко ругается на резко затормозивший перед нами автомобиль. — Вот мы и дома.

Спасибо, что дочитали до конца!

На «Таких делах» мы пишем о социальных проблемах, чтобы привлечь к ним внимание. Мы верим, что осознание – это первый шаг к решению проблем общества.

«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Небольшие, но регулярные пожертвования от многих людей позволят нам продолжать работать, оплачивать командировки и гонорары авторов, развивать сайт.

Пожертвовав 100 рублей, вы поддержите «Такие дела». Это займет не больше минуты. Спасибо!

ПОДДЕРЖать

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Помогаем

Не разлей вода Собрано 1 129 185 r Нужно 1 188 410 r
Мадина Собрано 2 478 371 r Нужно 2 727 604 r
Учить нельзя отказать. Поставьте запятую Собрано 1 003 513 r Нужно 1 898 320 r
Ремонт в Сосновке
Ремонт в Сосновке
Узнать о проекте
Собрано 697 157 r Нужно 1 331 719 r
Консультационная служба для бездомных Собрано 215 725 r Нужно 1 300 660 r
Помощь детям, проходящим лучевую терапию Собрано 414 426 r Нужно 2 622 000 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 1 210 471 r Нужно 7 970 975 r
Дом Фрупполо: детская паллиативная служба Собрано 324 164 r Нужно 3 555 516 r
Всего собрано
589 860 868 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: