Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться
Фото: Алексей Куденко/Коммерсантъ

18 мая исполняется пять лет со дня ухода из жизни Алексея Балабанова — одного из главных российских кинорежиссеров, чьи фильмы стали настоящей энциклопедией современной русской жизни. Исследователь творчества Балабанова, кинокритик Мария Кувшинова проанализировала основные клише и стереотипы восприятия, возникавшие в связи с ним и его картинами — при жизни режиссера и в наше время

С Балабановым было тяжело разговаривать в светском режиме или в режиме интервью. «Почему вы решили снять фильм о войне?» — бодро спрашивает телеведущий в программе «Магия кино», запись 2002 года. «Вообще-то, это фильм не о войне». Длинная пауза. Следующий вопрос? В последние годы, отвечая журналистам, он обходился  двумя-тремя словами.

Но каждый новый виток постсоветской истории вынуждает возобновить внутренний диалог с Балабановым и его фильмами — иногда даже слишком любимыми для того, чтобы подвергаться глубокой переоценке. Он сам замечал, что зрители только спустя годы понимают, о чем его картины, — но речь не о пророчестве и не о программировании среды (в чем режиссера иногда упрекают), а о чутком художнике, замечающем скрытое, о массовых заблуждениях и коллективном вчитывании. Балабанов был последним модернистом, в его системе координат существовала иерархия Автора и Истины, отсюда знаменитый лозунг Данилы Багрова «Сила в правде», базирующийся на том, что единственная правда объективно существует и может быть утверждена. Однако сегодня, в ситуации постмодернистской многоголосицы, этот лозунг подхватывают люди и группы взаимоисключающих взглядов.

Его самый известный фильм, первый «Брат», появился в середине 1990-х. Критиками он был воспринят в контексте Тарантино и тарантиноидов, а зрителями — как указание на фигуру «человека с ружьем», к которому можно прислониться. Оба воззрения, а также неизбежный балласт политических смыслов надолго заслонили от взгляда фигуру Балабанова-гуманиста, продолжателя классической русской темы «маленького человека» — именно в этой ипостаси сейчас он может и должен быть заново оценен. Для этого придется подвергнуть ревизии некоторые общепринятые воззрения на творчество автора, который сегодня для многих российских зрителей является фигурой сакральной (и отцовской — для многих кинематографистов).

«Данила Багров — национальный супергерой»

Тогда Первый «Брат» был снят в ситуации почти отсутствующего кинопроката (в том же 1997 году с выходом «Титаника» началось строительство новой кинотеатральной инфраструктуры), но неожиданно стал феноменом на VHS-кассетах и чрезвычайно расстроил критиков, обожавших Балабанова за «Счастливые дни» и «Трофима». 

Кинокритик Юрий Гладильщиков вспоминал, что картина, впервые показанная в программе «Особый взгляд» в Канне, шла вразрез с нарастающим оптимизмом момента: страна начала выкарабкиваться из постсоветского упадка. Возмущение вызывали расистские реплики героя, его чрезмерное обаяние и профессия — киллер.

Главный редактор «Искусства кино» Даниил Дондурей писал: «…Надоело напоминать, что от Тарантино до Бойла и Кассовица пристальное изображение “социального дна” эстетически откомментировано, не говоря о такой мелочи, как позиция режиссера. <…> Можно было бы (хотелось бы) не уделять столько времени этой проходной работе талантливого человека, если бы весь нынешний сезон “Брат” не исполнял роль национального лидера <…>. Если бы зарубежный киноистеблишмент (хотя это как раз понятно) не рукоплескал (сам видел в Канне) этой версии рассказа об “очень опасной стране с непредсказуемыми обитателями”, если бы Алексей Балабанов не уверял повсюду, что его высказывание о норме морального попустительства востребовано молодыми людьми, если бы сам Бодров не объявлял бандитские ценности “странными”, “другими”, “новыми”, “в социальном смысле точным попаданием” — я никогда не стал бы говорить об этой картине».

Кадр из фильма «Брат»Фото: Kino International/Everett Collection/East News

Выход второго «Брата» совпал с первыми месяцами президентства Владимира Путина; образы обоих, уравнивая реального человека и вымышленный персонаж, использовала в своей рекламной кампании «Комсомольская правда»: «Путин — наш президент, Данила Багров — наш брат». 

Тэги «Россия», «сила», «понятия», «справедливость»

Причина популярности «Брата» еще и в том, что он многие годы оставался единственным убедительным фильмом о современности, о том, что происходит здесь и сейчас, — никому из коллег запечатлевать реальность не удавалось очень долго; тот же Андрей Звягинцев, даже когда хочет говорить о сегодняшнем дне, выбирает путь условности и притчи.

Обаяние и трагическая гибель Сергея Бодрова способствовали социальному импринтингу — образ Данилы как универсального героя дошел до наших дней почти в неизменном виде. Ролей и поступков, которые могли бы затмить его, не случилось. В октябре 2017 года по результатам очередного онлайн-опроса Данила Багров снова был назван национальным супергероем. Среди критиков распространена гипотеза: сыграв в своем последнем фильме «Я тоже хочу» режиссера, погибающего на пороге Колокольни Счастья, Балабанов в своей последней картине наказывал сам себя — за героизацию бандитов из 1990-х. Однако, по словам жены и соавтора режиссера Надежды Васильевой, в процессе работы над первым сценарием он понимал Данилу как растерянного мальчика, побывавшего на войне и беспомощного в мирной жизни.

«Скоро всей вашей Америке кирдык» — эта реплика до сих пор вызывает аплодисменты на публичных показах, создатели картины «Движение вверх» строят на ней целый суперблокбастер, а идеологи — пропаганду для внешнего и внутреннего пользования. Но, строго говоря, фразу в фильме произносит поддатый парень, который пытается самоутвердиться перед доброжелательным собеседником-французом, не понимающим русского языка. Во второй части «кирдык» материализуется и оказывается мелкой гангстерской разборкой за океаном, а сам Данила растворяется в бескрайних американских пейзажах как одинокий герой из мифа, вдруг шагнувший в населенное миллионами других людей историческое время. «Аудитория умудрилась не заметить ни ошибок, ни инфантильности, ни одиночества, ни растерянности героя. Она увидела в нем образец для подражания. Данила Багров стал знаменем чуть ли не фашистов», — писал Юрий Гладильщиков, пересматривая фильм в середине нулевых.

Граффити с портретом актера Сергея Бодрова в образе Данилы Багрова из фильма «Брат» на фасаде жилого домаФото: Комсомольская правда/PhotoXPress.ru

Сейчас Сегодня, спустя двадцать лет, все сложнее не замечать тот самый моральный комментарий, в отсутствии которого Балабанова обвиняли первые критики. Этический стержень в «Брате» есть — это Немец, маргинал, живущий на Смоленском кладбище Петербурга и отвергающий нечистые деньги; выбор, на который и в 1990-е, и тем более сегодня отважились бы немногие. Все еще заслоненный от внимания зрителя своим молодым приятелем, Немец является другим — тем, кто выбрал непопулярный путь, отказавшись от стяжательства и отвергнув искушения смутного времени. Дальнейшая фильмография Балабанова (как и неизвестный массовому зрителю 1990-х его дебют «Счастливые дни», снятый на том же Смоленском кладбище) подтверждает, что сам он в «Брате» соотносит себя именно с Немцем: линию бесправного, забитого, нищего, но способного на тихое моральное сопротивление героя продолжат вьетнамец Сунька в «Грузе 200» и «афганец»-якут в «Кочегаре», не случайно одетый в фирменную тельняшку своего создателя.

«Балабанов — шовинист и националист»

Тогда Искажения в восприятии Данилы Багрова (супергерой вместо испуганного мальчика) повлекли за собой и соответствующие интерпретации его реплик. В сущности, одной «гниды черножопой» было достаточно, чтобы националисты посчитали Балабанова своим, а либералы заклеймили фашистом. Обычный ответ Балабанова на упреки: «Это слова персонажа, в жизни люди так говорят». Сам он жалел старушек, которых на рынке зажимают южане, и никогда не стеснялся называть кавказцев кавказцами, а евреев евреями.

Прекраснодушным интернационалистом, не различающим цветов кожи, Балабанов определенно не был. С удовольствием упоминал, что в числе его предков были не только русские, но и поляки, и молдаване, и украинцы. Любил поговорку «Где родился, там и пригодился» и считал миграцию проблемой (хотя сам объездил весь СССР и мигрировал с родного Урала сначала в Горький, а потом в Санкт-Петербург). Очевидно, что национальные различия и парадоксы, люди, занесенные в чуждую среду, его удивляли и забавляли — чего стоит один афророссиянин Баклажан в «Жмурках». Важно помнить и о том, что национальное самоощущение Балабанова формировалось в годы перестройки, во время поиска «русской идеи», которая должна была прийти на смену не состоявшейся советской (этим бердяевским термином в 1995 году назвал свое эссе о кино Сергей Сельянов, постоянный продюсер и соавтор Балабанова).

Его понимание «русского» хорошо иллюстрирует малоизвестный случай из биографии. В 1989 году по заказу молодых продюсеров из Киева Александра Роднянского и Андрея Загданского он снял в городе Нерехте документальный фильм «О воздушном летании в России» — о воздухоплавателе XVIII века Крикутном, который, согласно одной из рукописей, первым в мире поднялся в небо на воздушном шаре. Режиссер должен был работать по готовому сценарию свердловского драматурга Владимира Суворова, который сам появлялся в кадре и рассказывал, что полета никогда не было, а в рукописи упомянут не Крикутный, а крещеный немец.

«Фильм не получился. Сценарий был не мой, антирусский, проеврейский сценарий, насмехающийся над русскими традициями, — рассказывал Балабанов. — Сценарий был такой, а я снял наоборот. Включил туда одного парня безумного, который приехал в Нерехту со своим воздушным шаром и полетел, а я его снял на колокольне». Безумец на воздушном шаре, вечно продолжающий полет, — вот что такое, в представлении Балабанова, подлинно «русская традиция».

Кадр из фильма «Кочегар»Фото: Кинокомпания СТВ

Сейчас Почвенничество режиссера носит скорее оборонительный характер; его кинематограф населен маленькими людьми, которые хотят просто жить, но судьба подхватывает их и уносит, как пушинки. Герой Алексея Серебрякова в «Грузе 200» строит для себя и близких утопию на заброшенном хуторе и мечтает, чтобы к нему не совались. Никого из героев Балабанова, включая неправильно понятого Данилу Багрова, нельзя представить как обоснование для экспансии, внешней агрессии. Еще дальше его «национализм» от современного «интеллектуального» национализма читателей «Спутника и погрома», воображающих себя русскими WASP — привилегированной расой в мультинациональной империи.

На протяжении всей фильмографии симпатии режиссера остаются на стороне покоренных империями «туземцев»: жертвы эксплуатации близнецы Толя и Коля в картине «Про уродов и людей»; вьетнамец Сунька в «Грузе 200»; добрые тофалары в неснятом «Американце»; наконец, альтер эго Балабанова, якут-кочегар в «Кочегаре». (Отдельная, до сих пор не затронутая в отечественной критике тема — поколенческий male chauvinism Балабанова, который отмечали работавшие с ним американцы, см. книгу Фредерика Х. Уайта «Бриколаж режиссера Балабанова». До публичного демонтажа патриархата и феминистской ревизии искусства режиссер не дожил, но сегодняшняя оптика без труда позволяет разглядеть в его картинах, начиная с самых первых студенческих короткометражек «У меня нет друга» и «Раньше было другое время», явные признаки мизогинии: женщины у него почти всегда ненадежны и в любой момент готовы совершить предательство.)

«Балабанов — певец советского ресентимента»

Тогда Известно высказывание Балабанова о Крыме из интервью 2009 года: «Как могут в одной стране сочетаться Крым и Львов? Дикость. На Крым гораздо больше прав татары имеют, чем украинцы, там их просто больше, Хрущев, придурок, подарил»… Текст был впервые опубликован в блоге журнала «Сеанс» 25 февраля 2014 года, в день рождения режиссера. Через несколько недель Крым стал наш, а цитата позволила зачислить уже умершего Балабанова в ряды ликующих по этому поводу. По-видимому, он принадлежал к той части общества, которая до известных событий тайно тосковала по утраченному Крыму. Однако факт остается фактом: он умер за полгода до начала очередного этапа распада империи — киевского Майдана и окончательного отделения Украины (где режиссер в детстве проводил летние каникулы у дяди-железнодорожника). В новой реальности Балабанова уже нет, и комментировать ее он не может.

Алексей Балабанов во время пресс-показа фильма «Груз 200» в кинотеатре «Ролан»Фото: Антон Денисов/РИА Новости

Сейчас Собственное отношение к позднему СССР режиссер выразил в картине «Груз 200» (2007), черной дырой зияющей в его фильмографии. Отдельные мотивы (изнасилование на ферме) позаимствованы из романа Фолкнера «Святилище», но атмосфера распада гигантского тела, в котором копошатся и готовятся к трапезе черви, — безжалостная характеристика эпохи, о которой сегодня принято вспоминать с ностальгией. «Леша, ведь мы же были тогда молоды! Это же было не так!» — в отчаянии восклицала на сочинской пресс-конференции «Груза 200» одна из журналисток. Фильм шокировал иностранных отборщиков и разозлил Министерство культуры; на следующий проект Балабанова, «Морфий» (2008), его продюсер Сергей Сельянов не смог получить государственного финансирования (нынешний министр Владимир Мединский тогда был еще безвестным депутатом Госдумы и регламентировал потребление табака). В рецензиях и комментариях на «Груз 200» многие отмечали, что прикованная к кровати маньяком-милиционером девушка — метафора России. Однако сегодня, после четырех лет войны в Донбассе, мотив «принуждения к любви» прочитывается уже по-другому: силовик-импотент пытается удержать непокорную возлюбленную, заваливая ее трупами.

С обнаружением новых обстоятельств по-новому воспринимается и знаменитое стихотворение, которое в «Брате-2» декламирует герой Сергея Бодрова: «Я узнал, что у меня / Есть огромная семья. / И тропинка, и лесок, / В поле каждый колосок, / Речка, / Небо голубое. / Это все мое, родное, / Это Родина моя, / Всех люблю на свете я!» Эти строки — с упором на слово «огромный» — для многих остаются идеальной имперской патриотической речовкой. Но около года назад стало широко известно, что этот текст — перевод стихотворения живущего в Якутии юкагирского поэта Николая Курилова, одного из создателей юкагирского алфавита. В этом контексте «огромной» оказывается не мечтающая о расширении империя, а малая родина, микрокосм в макрокосме — почва, где человек родился, остался и пригодился.

Агния Кузнецова в роли Анжелики в сцене из фильма «Груз 200»Фото: Кинопрокатная группа «Наше Кино»/ТАСС

Балабанова не понимают иностранцы

Тогда И «Счастливые дни», и «Брат», и «Про уродов и людей» впервые были показаны на Каннском фестивале, последние два фильма выходили в международный прокат. В первые годы кинематограф Балабанова не противоречил международным канонам арт-мейнстрима. Но в нулевые его уже почти не приглашали на крупные киносмотры — за исключением экспериментального Роттердама. Консультант Каннского фестиваля по Восточной Европе Жоэль Шапрон в 2007 году пришел на сочинскую пресс-конференцию «Груза 200» и с дрожанием в голосе спросил: «Что дальше? Снафф?» «Жоэль, — добродушно ответил Балабанов. — Я тебя сто лет знаю. Ты почему картину в Канн не взял?» В последние годы жизни представить режиссера, который носил тельняшку и дружил с бомжами, на красной ковровой дорожке было уже невозможно.

Отношение Балабанова к условному Западу — ключ к пониманию всей внешней политики современной России. Выросший на западной музыке, на европейской и американской литературе (в числе его работ экранизации Беккета, Фолкнера и Кафки), он, как и вся страна, был с готовностью принят миром — но, увы, на условиях мира. За каннской премьерой «Счастливых дней» (тогда Балабанов еще ходил по Круазетт в смокинге и дружил с другим дебютантом, австралийцем Базом Лурманом), последовал жестокий удар. «Неполучившийся» «Замок» был международной копродукцией — неопытность продюсеров «Ленфильма» наложилась на равнодушие или нечистоплотность посредников, распоряжавшихся деньгами иностранных кинофондов. Радость от приглашения в Европейскую киноакадемию позже сменилась разочарованием: режиссер понял, что принимают не его лично, а «подходящего русского» — по квоте. В этой обиде — ментальный конфликт, выходящий далеко за пределы творческой биографии одного человека. Условный Запад мыслит и работает институциями, включение в институцию — жест признания и симпатии (а исключение из нее — наказание, что и случилось с почти ровесником и почти двойником Балабанова Ларсом фон Триером, на семь лет отлученным от Каннского фестиваля за шутку о Гитлере).

В 1990-е советские институции были демонтированы или скомпрометированы (Сельянов вспоминал, как пошел на Высшие курсы сценаристов и режиссеров, потому что без корочки нельзя было снимать кино, но уже в процессе обучения корочка стала вдруг не нужна). Люди в России на всех уровнях — от высших эшелонов власти до маленькой киностудии — и сегодня продолжают существовать в персоналистской логике. Другую систему координат Балабанов, как и многие у нас, понимал как равнодушие, лицемерие, повод для разочарования — а также как повод для тихой тоски по далекому внешнему миру. Его последнее, полное самоиронии и грусти слово в кинематографе: «Я режиссер, член Европейской киноакадемии».    

Алексей Балабанов на фотосессии творческой группы фильма «Я тоже хочу», проходящей в рамках 69-го Венецианского международного кинофестиваляФото: Dominique Charriau/WireImage/GettyImages.ru

Сейчас О смерти Балабанова написали все крупнейшие англоязычные газеты, от The Guardian до The New York Times, его ретроспективы (как при поддержке российских организаций, так и без нее) проходят по всему миру — одна из них недавно состоялась в Йельском университете. Первого «Брата» и «Про уродов и людей» хорошо знают киноманы. Исследователи кино пишут о нем монографии. Неразрывная связь Балабанова с русской и зарубежной литературой делает его интересным объектом исследования и для филологов. Незавершенная из-за трагедии на съемках «Река» (2002) — уникальное погружение в якутскую цивилизацию, которую Балабанов знал и любил; сегодня эта культура динамично открывается миру и со временем будет привлекать к себе все больше внимания. Будут ли смотреть и пересматривать его картины обычные зрители — вопрос, имеющий отношение не только к конкретному автору, но и к происходящим сегодня изменениям в восприятии кинематографа вообще (человек из XX века, этот режиссер почти до самого конца снимал на пленку, на цифру он снял «Я тоже хочу» — и умер). Но очевидно, что его фильмы и его судьбу уже невозможно отделить от истории постсоветской России — имя Балабанова будет звучать всегда, пока существуют исследования о России и сама Россия.

Спасибо, что дочитали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и интервью, фотоистории и экспертные мнения. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем из них никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать. Пятьдесят, сто, пятьсот рублей — это наша возможность планировать работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

ПОДДЕРЖАТЬ

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Вы можете им помочь

Помогаем

Раздельный сбор во дворах Петербурга Собрано 288 585 r Нужно 341 200 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 4 889 330 r Нужно 7 970 975 r
Обучение общению детей, не способных говорить Собрано 156 099 r Нужно 700 000 r
Спортивная площадка для бездомных с инвалидностью Собрано 136 123 r Нужно 994 206 r
Операции для тяжелобольных бездомных животных Собрано 270 346 r Нужно 2 688 000 r
Медицинская помощь детям со Spina Bifida Собрано 120 581 r Нужно 1 830 100 r
Профилактика ВИЧ в Санкт-Петербурге Собрано 19 170 r Нужно 460 998 r
Всего собрано
1 469 430 420 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Фото: Алексей Куденко/Коммерсантъ
0 из 0

Кадр из фильма «Брат»

Фото: Kino International/Everett Collection/East News
0 из 0

Граффити с портретом актера Сергея Бодрова в образе Данилы Багрова из фильма «Брат» на фасаде жилого дома

Фото: Комсомольская правда/PhotoXPress.ru
0 из 0

Кадр из фильма «Кочегар»

Фото: Кинокомпания СТВ
0 из 0

Алексей Балабанов во время пресс-показа фильма «Груз 200» в кинотеатре «Ролан»

Фото: Антон Денисов/РИА Новости
0 из 0

Агния Кузнецова в роли Анжелики в сцене из фильма «Груз 200»

Фото: Кинопрокатная группа «Наше Кино»/ТАСС
0 из 0

Алексей Балабанов на фотосессии творческой группы фильма «Я тоже хочу», проходящей в рамках 69-го Венецианского международного кинофестиваля

Фото: Dominique Charriau/WireImage/GettyImages.ru
0 из 0
Спасибо, что долистали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и фотоистории. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас поддержать нашу работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

Поддержать
0 из 0
Листайте фотографии
с помощью жеста смахивания
влево-вправо

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: