Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

«У глухих — своя культура»

Фото: Arne Dedert/DPA/TASS

«ТД» и Политехнический музей продолжают рассказывать о восприятии Москвы людьми с инвалидностью. Наш герой – музейный сотрудник и преподаватель Влад Колесников

Руководитель программ доступности Государственного исторического музея Влад Колесников рос в семье глухих родителей, поэтому с детства был посредником между слышащими и глухими. Позже, когда слух стал хуже, он получил образование дефектолога и занялся проблемами музейной доступности. Анна Немзер поговорила с Владом о том, что такое смелость не слышать и узнала, как музеи меняют отношение людей друг к другу

 — Сколько лет вы живете в Москве?

— Я из Липецкой области, и в Москву переехал в 14 лет. Я до переезда тут был один раз — лет в 12 приезжал вместе с глухим двоюродным братом, который меня взял с собой в качестве переводчика. И вот эта поездка — а она была буквально на день — как-то меня так сильно поразила, что я сразу понял, что хочу тут жить. Переехал я один, без родителей — просто поехал к родственникам и в итоге остался.

 — Вы ощущали в детстве давление из-за проблем со слухом?

— В школе, до того как я ушел на домашнее обучение, все знали, что я плохо слышу, но дразнили меня не из-за этого, а из-за того что у меня родители глухие, из-за того, что очкарик. Носить аппарат и позиционировать себя как слабослышащего я стал уже со второго курса университета. Так что проблемы с этим не было.

 — Понятно, что с родными вы общались на жестовом языке. А как выяснилось, что у вас тоже есть проблемы со слухом?

 — В семье отец говорил со мной только на жестовом языке, а мама — чаще голосом. Поэтому, когда мы ссорились, об этом знали все соседи — она себя не слышит и кричит очень громко. До семи лет все были уверены, что у меня нет проблем со слухом, но в первом классе учительница предложила показать меня врачу, потому что я все время переспрашивал. Тогда мне диагностировали первую степень — это минимальная потеря слуха, когда не слышишь шепот, например. Мне нужно было делать уколы, но родители сказали, что никаких уколов не будет, и лечение забросили. В школе меня просто сажали за первую парту, и нарушение слуха особо никак не всплывало. В пятом классе мне диагностировали уже вторую степень, и тогда мы все это оформили. И потом до 18 лет каждые год или два это свидетельство нужно было делать заново, а для этого лежать в больнице — что тебя типа полечили, но не вылечили, поэтому вот тебе инвалидность. 

— После школы вы поступили в педагогический университет. Почему?

— Вообще, я еще в детстве хотел быть учителем, дома играл, делал классные журналы. Но когда я переехал в Москву, у меня началась условно бандитская жизнь, свободная, и я уже об этом желании не вспоминал. Я знал, что в этот вуз несложно поступить на отделение сурдопедагогики, тем более, там есть спецгруппа, куда набирают 12 человек с нарушением слуха.  До поступления я никогда так тесно не общался со своими ровесниками, которые по сути такие же как я. А тут началась жизнь в общаге, когда на двух этажах живут только глухие и слабослышащие студенты, и мне это все очень нравилось. Только вот учиться особого желания не было. Задача сурдопедагогики, дефектологии — делать людей одинаковыми. То есть, из человека с инвалидностью делать человека без инвалидности: может быть, с какими-то погрешностями.

Моя глуховская тусовка — это были мои однокурсники, нас всех учили одному и тому же. Но после молодежного форума Всероссийского общества глухих полностью поменялось восприятие — там, например, я впервые услышал о культуре глухих. О том, что нельзя воспринимать особенности их поведения как неуважение по отношению к слышащим, что если мы показываем пальцем, это просто часть нашей культуры, наша особенность. И после этих трех дней я вернулся с пониманием, что нужно менять не людей, а систему.

— Вы вернулись с форума, поняв, что нужно что-то делать в этом направлении… 

 — Я понял, что нужно хорошо учиться. До этого я не очень понимал, хочу ли я потом работать в школе, а там осознал — да, хочу. Я решил писать диплом про жестовый язык, потому что… Я вообще за жестовый язык, но в образовании я немного его опасаюсь. Детям нужно дать возможность попробовать и то, и другое. Поэтому все свои занятия я провожу одновременно голосом и на жестовом языке и специально приглашаю на свои занятия слышащих.

 — Как вы стали работать в музее?

 — Я устроился в “Перспективу” — работал в отделе трудоустройства людей с инвалидностью, а потом перешел в отдел инклюзивных программ. И в какой-то момент знакомая, которая работала в детском саду для глухих детей, попросила устроить им экскурсию в любой музей. Я предложил ей пойти в “Гараж”, организовал этот поход, и в итоге сам переводил детям экскурсию. После этого мне предложили работу в “Гараже”, и там я понял, что, используя современное искусство, можно разговаривать с людьми про все. Музей — это место, где можно изменить сознание всего общества и повлиять на отношение людей друг к другу.  Когда я пришёл в Исторический музей, мне было важно продолжать эту просветительскую работу. Мы не только проводим экскурсии по постоянной коллекции и адаптируем её, но и организуем специальные выставки. У нас уже было несколько проектов, посвященных людям с инвалидностью, например, весной этого года в музее состоялась выставка «Карл Гампельн. Глухой художник».

— Каким должен быть музей, чтобы там было интересно глухому или слабослышащему человеку? 

Глухие никогда не будут тусоваться со слышащими, если те не знают жестового языка на комфортном для глухих уровне. Если мы хотим, чтобы у нас была совместная экскурсия для глухих и слышащих, глухие не будут выделяться, потому что не захотят показаться глупыми. 

У глухих действительно своя культура. Один глухой спокойно скажет другому, что тот сегодня плохо выглядит, даже если видит этого человека второй раз в жизни. Обязательно при знакомстве спросит, какая у человека зарплата, в какой школе он учился… Поэтому, когда слышащие со своими традиционными нормами поведения сталкиваются с глухими, это кажется им чем-то неприемлемым. 

— Ваша работа с детьми — это музейная практика?

— Нет, я сейчас работаю в школе, я педагог дополнительного образования. Совмещать работу в “Гараже” с преподаванием было совершенно невозможно, но когда я стал работать в Историческом музее, такая возможность появилась, и вот с этого года я преподаю в школе. И в итоге нисколько не жалею о своем педагогическом образовании, даже несмотря на то что ушел от традиционного способа обучения.

 — Где в городе начинаются cложности?

— У меня трудности случаются часто в метро. Я слушаю музыку, а для этого достаю аппараты и вставляю наушники. И у меня уже три раза были очень неприятные ситуации с сотрудниками метрополитена, которые просят остановиться и показать рюкзак. Я достаю наушники, потом достаю аппараты, а включаются они только через четыре секунды. В общем, к тому моменту, когда я говорю «Я вас слушаю», человек уже кричит на меня.

С информационной доступностью становится лучше — например, в метро стало проще ездить, когда сделали полоски, где видно, какая станция следующая. Круто, когда появляется крестик на двери, откуда не будет выхода, если платформа с другой стороны. 

За границей я спокойно хожу без слуховых аппаратов, у меня нет потребности их все время надевать. Там я спокойно говорю, что я глухой, и мне начинают в ответ писать. Мне кажется, для таких как я, это очень важно. В России чувствую дискомфорт от того, что я не слышу, и как будто извиняюсь за это.


Материал подготовлен в партнерстве с Политехническим музеем в рамках проекта «Истории, которых не было». ТД и Политех собирают истории, рассказанные людьми с инвалидностью, об их отношениях с городом. Если вы такой человек и готовы поделиться с нами своей историей, переживаниями, взглядом на Москву, заполните, пожалуйста, небольшую форму и расскажите о проекте тем, кому это может быть интересно. На основе собранных материалов мы планируем сделать цикл публикаций о людях с инвалидностью, а потом собрать эти истории в Политехническом музее.

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов.

Спасибо, что дочитали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и интервью, фотоистории и экспертные мнения. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем из них никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать. Пятьдесят, сто, пятьсот рублей — это наша возможность планировать работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

ПОДДЕРЖАТЬ

Еще больше важных новостей и хороших текстов от нас и наших коллег — «Таких дел». Подписывайтесь!

Помогаем

Гринпис: борьба с лесными пожарами Собрано 1 142 899 r Нужно 1 198 780 r
Помощь детям, проходящим лучевую терапию Собрано 2 263 088 r Нужно 2 622 000 r
Консультационная служба для бездомных Собрано 1 115 909 r Нужно 1 300 660 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 3 618 580 r Нужно 7 970 975 r
Хоспис для молодых взрослых Собрано 3 838 090 r Нужно 10 004 686 r
Всего собрано
988 386 137 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Фото: Arne Dedert/DPA/TASS
0 из 0
Спасибо, что долистали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и фотоистории. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас поддержать нашу работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

Поддержать
0 из 0
Листайте фотографии
с помощью жеста смахивания
влево-вправо

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: