Жаркий полдень 1962-го

2 июня 1962 года в Новочеркасске произошло из ряда вон выходящее событие: советские рабочие устроили забастовку. В стычке с военными, милицией и КГБ погибли десятки людей, больше ста получили ранения. Тела убитых были тайно зарыты на отдаленных кладбищах. Только на волне перестройки удалось их найти, опознать и перезахоронить. Как это было — в годовщину трагедии рассказывает инициатор поисков, автор книги «Новочеркасск. Кровавый полдень» Татьяна Бочарова   

В 1986 году наша военная семья оказалась в Новочеркасске. Я со свежим дипломом историка-обществоведа пришла на работу в Музей истории донского казачества. Тогда только-только, чуть-чуть шли намеки на негативные тенденции в правлении Брежнева. Ну любил генсек награды, с дикцией у него проблемы были, да и вообще, 18 лет у власти — это, конечно, застой.

И вот подул ветер. Говорливый Горбачев казался близким народу. Свежестью повеяло с экранов телевизоров: «Прожектор перестройки», «Взгляд» и другие говорили и показывали без цензуры. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, страницы журналов «Новый мир» и «Огонек» выдавали неизвестные исторические факты, разоблачали советскую власть и ее носителей. Эти разоблачения озвучивались активистами неформальных общественных объединений на митингах — и в столицах, и в глубинке.

В гуще демократических преобразований оказалась и я, сопредседатель первой неформальной организации «Новочеркасский культурный центр» и активист городской организации «Демократическая Россия». Общество и его устройство — мой жизненный, профессиональный интерес.

Хотелось быстро и правильно, с учетом исторических ошибок, перестроить страну.

Как раз в это время в Новочеркасске еще не в полный голос, но заговорили о расстреле демонстрации 2 июня 1962 года. 

«Привет рабочему классу! Хрущева на мясо!» 

31 мая 1962 года советским гражданам объявили по радио решение Совета Министров: повысить цены на мясо на 30%, а на масло — на 20%. Обосновано это было хорошо знакомым образом: «Сложности в сфере сельского хозяйства есть результат нашего бурного роста». По драматическому совпадению именно в эти же дни на Новочеркасском электровозостроительном заводе (НЭВЗ) проходил очередной пересмотр норм выработки и оплаты труда, в результате чего зарплаты рабочих снизились на треть. Все это вылилось в масштабную забастовку, которая и началась 1 июня.

Утром, как только заводской радиоузел объявил о пересмотре норм оплаты труда, часть возмущенных рабочих покинула свои рабочие места и вышла в сквер. Постепенно к ним стали присоединяться все новые и новые люди. Включили заводской гудок, устроили баррикады на проходящей рядом железнодорожной ветке, остановили поезд Саратов — Ростов. На тендере паровоза написали мелом: «Привет рабочему классу! Хрущева на мясо!» Устроили импровизированный митинг. «Раздавались призывы послать делегации рабочих в другие города, на другие предприятия, к захвату в городе почты и телеграфа», — вспоминал участник событий Петр Сиуда, рабочий НЭВЗа.

Количество бастующих и их настроение были такими, что 150 милиционеров не смогли справиться с ситуацией. В город вошли внутренние войска, в боевую готовность привели отдельные части танковой дивизии, а в военном городке власти организовали командный пункт. Кроме того, в Новочеркасск прибыло высокое начальство, в том числе члены президиума ЦК КПСС Анастас Микоян и Фрол Козлов, второй человек в партии после Хрущева. Само собой, прибыли и сотрудники центрального аппарата КГБ, которые внедрялись в толпу протестующих и вели скрытую съемку активистов. Интересно, что с первых же минут обсуждалась версия «иностранного влияния» на рабочих — всерьез задумывались об участии в акции западных спецслужб. Рассматривали и другие версии — например, что мятеж подняли «религиозные сектанты, казаки». 

К вечеру 1 июня внутренним войскам все же удалось взять завод под охрану, оттеснив толпу. Главной задачей было не допустить митингующих в историческую часть города, где находилось здание горисполкома.

Однако утром 2 июня именно туда направилась многотысячная колонна протестующих. Увидев, что завод окружен военными, рабочие двинулись в центр города. По пути к ним присоединялись не только работники других заводов (к примеру, электродного, «Нефтемаша»), но и обычные жители, в том числе женщины и дети. Согласно докладной председателя КГБ В. Семичастного, в колонне было около пяти тысяч демонстрантов! Пожалуй, еще ни разу с двадцатых годов в этих краях не происходило столь крупного восстания. Строго говоря, оно даже не было антисоветским: люди шли под красными флагами, несли портрет Ленина и пели «Интернационал». Это был именно «мир голодных и рабов», рабочий класс шел на разговор с начальством, которое в очередной раз пыталось унизить и втоптать его в грязь. 

Расстрел

В 11 утра пролилась первая кровь: часть протестующих разгромила городское отделение милиции, узнав, что там находятся «задержанные накануне товарищи» (на самом деле задержанных там не было). В стычке с военными были убиты как минимум семь демонстрантов.

А к полудню основная масса протестующих заняла площадь перед зданием горисполкома. Там уже стояли танки и бронетехника, вдоль фасада выстроилась двойная шеренга солдат с автоматами, причем первый ряд встал на колено. На балкон здания вышел командир 18-й танковой дивизии генерал-майор Иван Олешко и потребовал разойтись. Но толпа его не слушала. Тогда, как сообщают свидетели, генерал-майор дал команду: «Залпом вверх, огонь!» Прозвучали выстрелы, но тут же в толпе послышались крики: «Не бойтесь! Стреляют холостыми!» — и люди стали продвигаться вперед. Тогда снова раздались выстрелы: часть из них была в воздух, но некоторые солдаты направили автоматы прямо на людей. Раздались крики ужаса, толпа побежала, демонстранты стали падать.

Выстрелами снесло с деревьев детей, которые наблюдали за происходящим из сквера. Люди в панике перепрыгивали через вазоны и клумбы, ползли по земле, продирались через кусты. По асфальту текли и запекались на нем потоки крови (на другой день пришлось класть новый), повсюду валялась обувь, одежда, в том числе и детские панамки. Под автоматные очереди попали не только те, кто стоял в толпе, но и случайные прохожие (есть свидетельства, что, кроме автоматчиков, стреляли и некие снайперы с крыш соседних домов). 

После расстрела по радио выступил Фрол Козлов, который упомянул «хулиганов и провокаторов» и потребовал покончить с беспорядками в городе. Кстати, в ходе своего исторического выступления он не забыл и о «тяжелых жертвах фашистской агрессии», и о военной угрозе со стороны «империалистов всего мира». А затем в Новочеркасске объявили комендантский час. 

В песок, в море, в землю

По официальной информации, 2 июня 1962 года было ранено 87 человек, погибло 26. Однако эти цифры могут быть смело увеличены в два-три раза: легкораненые скрылись по домам, и их никто не считал. Также никто не включал в статистику тех, кто скончался через некоторое время после полученных ранений (иначе говоря, числился не убитым, а умершим). 

Тела погибших стали «объектами государственной тайны особой важности». Их не выдавали родным, не разрешали похоронить по-человечески, несмотря на все мольбы и увещевания. Судьбу тел решали военные и чиновники. «Ночью погибших предстояло захоронить, — вспоминал на следствии генерал-лейтенант Д. Иващенко. — Весь вопрос: где и как. Пять часов подряд мы пытались прийти к единому мнению. На совещании присутствовали Микоян, Козлов, [генерал армии] Плиев, начальник областного УВД Стрельченко и я. Вначале предложили: похороним по-человечески, люди поймут. А если не поймут? Если похороны вызовут новую волну беспорядков?.. Решили взять вагон-ледник, положить в гробы и отправить в Среднюю Азию, захоронить где-нибудь в песках. Но и от этого отказались. Тогда Стрельченко предложил похоронить по-морскому: в мешки, привязать камни, погрузить в шаланды и — в Таганрогский залив. Но и на этом не сошлись. Остался последний вариант, с которым согласились все: похоронить по несколько трупов на разных кладбищах. Это предложил Микоян».

Так и поступили. Сперва две ночи подряд трупы расстрелянных свозили в лесополосу в 20 километрах от Новочеркасска: сложили в большую яму, осматривали, фотографировали, составляли акты судмедэкспертизы. Потом сотрудники трех отделов милиции развезли тела по отдаленным кладбищам. Восемь человек похоронили на заброшенном цыганском кладбище у поселка Тарасовского, еще восемь — под Таганрогом, девять — на двух разных кладбищах города Новошахтинска. 

Первые сведения

В мое сознание с трудом вмещалась дата 2 июня 1962 года. Я помнила голос Левитана с сообщением о полете Гагарина в космос, с гордостью носила октябрятский значок, пела «Куба — любовь моя!» А в это время здесь, в Новочеркасске, оказывается, стреляли в людей! Не верилось. Но вот они рядом — раненые, отсидевшие за свой демарш в тюрьмах и лагерях. Они присоединялись к нам, неформалам, участвовали в собраниях. Не верилось в рассказы участника тех событий Петра Сиуды, который, вернувшись из лагерей, собирал информацию, восстанавливал хронику трагических событий, искал захоронения. 

В 1989 году на I съезде народных депутатов СССР Анатолий Собчак напомнил о Новочеркасске и потребовал расследования событий 1962 года. В Новочеркасск прибыл военный прокурор, который рассекретил архивы и подписки, собрал первичную информацию. Оперативные фотографии митинга и демонстрации, тайно сделанные сотрудниками КГБ, оказались и у нас. Были получены сведения о местах захоронений погибших.

Первый митинг на «расстрельной площади» прошел 2 июня 1990 года. И его, и последующие митинги в течение 30 лет вела я. Конкурентов не было: мало кто стремился в первые ряды искателей правды. А я так и хранила в душе возмущение несправедливостью и подлостью этого дела. И еще — секретностью, которая позорила мой университетский диплом. Чем больше я узнавала о тех событиях, тем больше возмущалась и этим, кажется, зажигала людей и пробивала различные преграды.

Время работало на нас. Компартия и Советы уходили в прошлое, а новая власть еще не поняла себя и не отстроилась, не установила барьеры. Так, в 1991–1992 годах я легко входила в приемные МВД, КГБ, в Госдуму, в Кремль, в Госархив. Как будто что-то вело и открывало двери. Наверное, задержалась правда, залежались непогребенные останки убитых людей.

В 1991 году в Новочеркасске на месте расстрела демонстрантов был установлен скромный обелиск. Но нам хотелось найти и похоронить погибших. Об этом слезно просили их родственники: дети, матери, жены. Ожидали и дожившие до наших дней раненые и репрессированные в результате трагедии. Если не найдем останки, что им скажем?

«Нельзя рушить могилы!» 

Мы искали. Сначала — на кладбище Новошахтинска. Вскрывали старые захоронения, искали наших, просто брошенных в чужие могилы или прикопанных рядом (это следовало из показаний исполнителей). Но первые поиски не увенчались успехом.

Второй выезд неформальной группы с участием археолога и фотографа запланировали через неделю. По нашим сведениям, тела восьми участников митинга были увезены милиционерами за 200 километров от Новочеркасска и подзахоронены в чужие могилы на старом цыганском кладбище возле поселка Тарасовского. 

Глава района долго сопротивлялся: «Нельзя рушить могилы! Возьмите землицы и уезжайте!» Но мы победили в этом психологически-драматическом споре. В сопровождении работника администрации, с группой рабочих и бульдозером прибыли на кладбище. Ориентиром нам была могила «цыганского барона», возле которой по указанию сверху ранее положили металлическую доску с фамилиями и иезуитской надписью: «Погибшие в результате несчастного случая». Стоит заметить, что концепция «несчастного случая» возникала и потом — в изложениях военных и партийных руководителей. Подобное слышится и сегодня в выступлениях некоторых историков, меняющих свою позицию с целью затмить или, наоборот, осветлить эту неприятную тему.

20 мая 1992 года — самый эмоционально наполненный и торжественно-счастливый день в моей жизни. Срезанный лезвием бульдозера могильный холм обнажил неровные контуры ямы захоронения. В ней обнаружились два еще крепких гроба, но нужные нам останки были глубже. Из земли торчал кусок брезента и резиновый ботинок 39-го размера. Археологи начали работу, лопатками и щетками расчищая захоронение. Между слоями брезента лежал череп и кости. Я тоже спустилась в яму. Мы понимали, что нужно все фиксировать и тщательно, раздельно собирать. Картина была более чем наглядной: четыре скелета, переплетенные друг с другом… Тела явно просто скинули в яму.

Нервную обстановку во время захоронения описал нам позже и сам исполнитель, которого удалось разыскать. По его словам, трупы несколько дней разлагались: жара, лето, — поэтому для дезинфекции и для успокоения нервов милиционеры купили по дороге ящик водки. Утрамбовали яму, закрыли дерном. Ополоснули водкой руки, остальное выпили не пьянея. И «забыли», как было приказано, как обязывали расписки о неразглашении. Но память не уснула. «Я вас 28 лет ждал!» — сказал милиционер прокурору.

Железное доказательство

Отдельный рассказ — наши последующие действия с найденными останками. Прокурор города, милиция отказывались с нами даже говорить. «Мало ли что вы где-то нашли!» Чиновники обходили нас стороной: не помогали, но и не мешали. Бумажные мешки с костями я разместила в маленьком музее, которым тогда заведовала. Нашли патологоанатома, который без подписи, анонимно согласился провести осмотр останков. Среди костей в могильной земле нашли значок дружинника, расческу, удостоверение и железное доказательство: простреленную пулей 50-копеечную монету 1961 года выпуска.

Близилось 2 июня — 30-летие трагедии. Городские службы заказали гробы, в них уложили останки погибших и перенесли в подсобное помещение у Александро-Невского храма, в парке. Мы понимали, что нужно установить имена погибших. Но как?

Погрузив фото- и видеоматериалы в обычную сумку, я отправилась в Москву — в Генеральную прокуратуру. Все показала и объяснила заместителю генпрокурора, передала фото и видео с результатами наших поисков. Возвращалась с тревогой. Как отменить похороны, объяснить людям, что будет проведено расследование, что приедут специалисты? Впрочем, во время митинга слова нашлись.

Дни шли в волнении и ожидании. И вот 17 июня меня вызвали в военную прокуратуру. Было открыто уголовное дело по расследованию событий в Новочеркасске. Приехали члены следственной группы. Началась поисковая работа, допросы свидетелей и пострадавших в Ростовской области, в Москве и в других городах. Останки были изъяты из гробов и отправлены на исследование в судебно-медицинскую лабораторию военного округа. Были найдены и исследованы еще три захоронения. Всего удалось идентифицировать 24 погибших, двоих так и похоронили неизвестными.

2 июня 1994 года опустили гробы с именами в братские могилы. В том же году военный прокурор закрыл уголовное дело с выводом о невиновности армии в новочеркасской трагедии. Ну, Фрол Козлов, второе лицо партии, виноват, так ведь он давно умер. А Никита Хрущев, мол, имел на все право — злился в Москве, судил о ситуации по докладам с мест. События развивались стихийно, очень быстро… Надо было погасить бунт, а потом забыть. Заставить забыть.

В жаркий полдень 1962-го на площади Новочеркасска царил ужас. Дикий, первобытный ужас — под выстрелами в упор с каре и с прицельными, снайперскими. Смерть опрокинула человеческое достоинство, на долгие годы выжгла мятежный дух былой казачьей столицы. Осудили себя и сами рабочие-бунтовщики, не понимая, однако, за что их отправили в тюрьмы и ссылки. А власть сделала все, чтобы строгим секретом покрыть свое преступление. Так и было.

Редактор — Алексей Яблоков

• Теги:
• историческая память