Мама, Никита и ангелы Зазаборья
Психоневрологический интернат для детей с ментальными нарушениями в Арзамасе, куда Никиту отвезли после того, как его маму посадили в тюрьму за убийство, был типичным российским ПНИ. Как в фильме ужасов. Но однажды в него приехали сотрудники «Региона заботы», изменили до неузнаваемости и открыли программу по воссоединению семей
Ангелы и запеканка
День Никиты состоял в основном из лежания лицом к стене. Когда приходила пора поесть, его с трудом расталкивали и вели к тарелке с перемолотыми в пюре супом и кашей. Никита пару ложек глотал, а потом снова возвращался на матрас, прижимал к сердцу прихваченную из дома машинку и ждал конца.
Конец он представлял себе туманно, но целенаправленно в этот туман шел: если долго не есть и почти не спать, можно заболеть. Потом умереть. И лечь в тишину на интернатовском кладбище под безымянной табличкой. Другие ведь так и делали: умирали от истощения, инфекций, выкручивающих суставы болей и просто плохого отношения. Сами дети об этом рассказать не могли, но нехорошие слухи про арзамасский интернат для ребят с ментальными нарушениями «Маяк» просачивались.
Однажды в Арзамас приехали люди из Москвы. На интернатовском языке — из Зазаборья. Многие ребята знали, что за их высоким серым забором есть какой-то другой мир. Ходячие даже его видели через щелочки. А еще о нем рассказывали поступившие из семей. Для одних Зазаборье было красивое и доброе. Для других — ужасное и жестокое.
Пришельцы назывались «специалистами по развитию детской паллиативной помощи от проекта “Регион заботы”». Задача их была в том, чтобы научить местный персонал помогать лежачим больным. Но, приехав, они увидели привязанные к кроватям колготками, чтобы не оставалось следов, руки; тонкие, как у жертв концлагерей, ноги; беззубые головы и вспухшие больные животы. Лежачие жили на пропитанных мочой матрасах. У ходячих поход в коридор был прогулкой. Кормили детей баландой.
Началось большое разбирательство, а потом и полное переустройство жизни. Всё закрутилось и задвигалось: открылись окна, исчезли вонючие матрасы, появились новые инвалидные коляски и затеялся большой ремонт. А уж когда из кухни поплыл запах домашней запеканки, Никита догадался, что люди из Зазаборья не иначе как ангелы: не кричат, не бьют, а разговаривают. Улыбаются, гладят и раздают на полдник зефир.
И Никите расхотелось умирать.
А потом кто-то включил в большом зале красивую музыку и пригласил всех желающих потанцевать. И Никита пошел. В кругу он вспомнил дом, песню из сериала про дальнобойщиков — как они с мамой пели про тихий огонек чьей-то души. И мама подбрасывала Никиту и качала.
Как заговорил Никита
На эти танцы все обращали внимание, особенно педагог Тоня Говоркова — крутой соцработник из Москвы. Она прилетела с новой командой и осталась в арзамасском интернате. С 2023 года они с новым директором Евгенией Габовой стали думать о программе социализации подопечных интерната, о возвращении их в нормальную жизнь. А кто возвращает в жизнь лучше, чем родной человек, родственник? Стали искать таких людей. Вначале с опаской, а потом поняли, что многим родным это тоже нужно. Ребятам в интернате по 20, а то и по 30 лет. Забирали их в тяжелые времена — матерей тогда уговаривали отказаться, передать детей государству, вычеркнуть. Такая была практика, и многие испуганные и просто необразованные родные на это шли. А потом — все эти годы — думали, что вернуть ребенка нельзя и даже общаться с ним нельзя, и жили с саднящей раной в сердце.
Но время шло, систему стали менять. И тут на стол директора Евгении Габовой легло письмо из тюрьмы. Сухое и официальное: в нем отбывающая наказание женщина просила помочь организовать сеанс видеосвязи с сыном Никитой, который, судя по документам, находился у них, в «Маяке».
За организацию звонка по «Зонателеком» взялась Тоня. Она пришла к Никите, заглянула в его всегда молчащие глаза и сказала: «Мама хочет с тобой поговорить, она тебя искала и очень по тебе соскучилась. Ты согласен?» Никита теребил домашнюю машинку и ничего не отвечал.
На первый созвон собрались все. Договорились: если Никита будет не замечать маму, надо говорить за него, рассказывать про дела, поддерживать. Но как только на экране появилась женщина в пуховом платке, Никита будто очнулся от тяжелого сна. Он тер глаза, вздыхал и всем своим видом показывал, что маму он узнал, но совершенно не понимает, что случилось. Зачем она его на целых три года бросила? Почему теперь живет в телевизоре? И отчего не похожа сама на себя?
Марина ловила эти безмолвные вопросы и вслух отвечала. Говорила про кошку и клубнику. Вспоминала собаку и огород. Всплакнула о бабушке: «Никита, ты помнишь, как мы к ней ездили на санках зимой?»
И Никита кивнул. А потом сказал: «Да». Да-да! Он все помнит. Назвал имя кошки. И попросился домой.
Так все узнали, что Никита говорящий. А Марина добавила, что и читающий, и пишущий. И учительница к ним на дом ходила. И Никита — все это знали — ее очень любил. И вообще, он не выключен из этого мира, просто у него РАС. Мама с таким диагнозом вполне справлялась. И если бы не тот случай, то маму бы не забрали и мальчик ее не онемел бы.
«Да, Никита? — кричала Марина в камеру. — Да?»
Никита кивал и соглашался.
И все по обе стороны экрана плакали.
История Марины
Взрослая жизнь у Марины началась рано — взрослая в смысле трудовая. В 14 лет она сбежала от родителей к бабушке, возвращаться категорически отказалась и устроила себе на новом месте «хорошую жизнь». Это когда ты работаешь и на ферме, и санитаркой, а бабушке с дедушкой носишь деньги и сладости. И дома у них на тебя не ругаются, не унижают и не бьют. А если прикрикнут, то по делу — допустим, напомнят, чтобы надела косынку и спрятала волосы. Иначе увидят охотники за париками — ездили такие в девяностых по деревням — намотают косу на кулак и отсекут. Марина тогда свои волосы от злых рук спасла, а вот с мужем ей это уже не удавалось.
Хотя начиналось у них неплохо. Замуж Марина не торопилась, вышла почти в 30 лет, жениха ей искали уже всей деревней. Нашли Володю. Он был фактурный, но с характером. Взрывался на пустом месте — слова не скажи. Но в ухаживаниях был горяч, напорист и Марину, кажется, полюбил. Она к нему тоже привязалась, вот и расписались.
Володя переехал на территорию жены и вскоре стал устанавливать свои порядки. Куда ей ходить, с кем дружить, о чем с соседями разговаривать — все брал под контроль. Марина сопротивлялась, вспыхивала ссора, в нее включался дед. И Володя, не в силах противостоять старику, стиснув зубы уходил из дома.
Но о разводе тогда никто не думал: плохо жили вокруг почти все. Поэтому Марина забеременела, родила сына. Рожала тяжело, чуть не умерла. А когда выкарабкалась и увидела беленькое ровное личико, поняла, что назовет сына в честь Никиты Оленева, героя фильма про гардемаринов. Загадала, чтобы ее Никита тоже был красивым и добрым. И чтобы и его, как того героя, судьба берегла.
Ни мамы, ни клубники
В 2006 году, чуть не дотянув до первого Никиткиного дня рождения, дедушка умер. Дом с его уходом просел. И снаружи, и внутри. Место, где ел, спал и играл с внуком дед, занял Маринин муж. Стал укорять жену за кухонные мелочи и требовать, требовать… Когда требования не исполнялись, поднимал руку. Вначале аккуратно, будто стесняясь. А потом выработал, как говорит Марина, «свой способ»: если ударить не кулаком, а ладонью, то следов — хоть на лице, хоть на спине — не останется. Вот Вова бесследно и бил. А Марина прятала косу, чтоб не намотал на руку и не таскал ее по полу до сбитых коленей.
Пару раз Володю с полицией из родового дома жены выселяли. Но спустя несколько дней он приходил: каялся, уговаривал, клялся.
Это длилось 14 лет.
Как все эти 14 лет жил Никита? В страхе. Отец, правда, его никогда не бил: не считал за полноценного человека. Но Никита видел, как прижимается к земле мать, и знал, что, если его закрыли в комнате с музыкой, на кухню лучше не выходить.
В пандемийное лето все закончилось. В городах люди сидели под замками, а в деревне жизнь текла своим чередом — ну разве что в магазин надо было идти в маске. Вот туда Марина и пошла. По дороге у нее зазвонил телефон: инспектор, которая приезжала по вызовам о домашнем насилии, рассказала, что загсы уже открылись и, если Марина не передумала разводиться, можно подавать заявление. Марина не передумала, наоборот — муж без работы пил не просыхая.
Поэтому дома она ему сообщила, что точка невозврата в их отношениях пройдена. Володя весь день пил, а к ночи начал махать кулаками. Марина хотела поднять спящего Никиту и сбежать, но не успела. Впечаталась головой в старый дедушкин шкаф. Когда пришла в себя, поняла, что лежит на полу, а на горле у нее — тяжелые мужнины руки. Как только он ослабил хватку, Марина вывернулась и схватила со стола кухонный нож…
Потом сама вызвала скорую и полицию. Подробно рассказала, как все было. Спрашивала, что теперь случится с Никитой. Куда его отвезут? И как потом искать? А когда ее уводили, уцепилась взглядом за клубничные грядки — и вдруг поняла, что в этом году и долго потом ни мамы, ни клубники у Никиты уже не будет. И горько заплакала.
Кото- и Тоня-терапия
Дали Марине пять с половиной лет. Обычно при тех же обстоятельствах до восьми выходит. Но в защиту Марины свидетельствовала вся деревня.
В СИЗО она вела себя тихо-тихо. И в тюрьме тоже сидела как тень. Первые три года постоянно ходила в церковь. А в последние месяцы стала местный храм огибать.
«Там девочки были умные, они меня научили лишнего не болтать. Даже батюшке, — отвечает мне Марина. И добавляет: — Я за эти пять лет столько наговорилась, так набылась в обществе, что сейчас хочется быть только с сыном».
Никите тоже хочется быть с мамой, но он еще не оттаял. Не до конца ее понял и простил. В детстве Никита ходил за мамой хвостиком. И сказки они читали, и песни пели, и в огороде ковырялись — везде вдвоем. Поэтому ее исчезновение и свое помещение в страшный интернат он воспринял как предательство. И Марине нужен будет еще не один год, чтобы сын ей снова поверил.
Но над этим, да и вообще над новой жизнью семьи уже работает не только она, но и Тоня. После того, первого, созвона Тоня возила Никиту на очную встречу к маме в тюрьму. Там заметила, то у Марины мелко-мелко трясется голова. Весь год Тоня добивалась, чтобы Марину показали специалисту, но за решеткой это так и не произошло. Зато когда в феврале прошлого года Марина освободилась, Тоня провела ее по всем врачам. Нервный тик вылечили и по совету психолога взяли домой кошку.
— Каждое утро у Марины теперь начинается с кофе и кототерапии, — смеется Тоня.
— Я глажу ее по 20 минут, — добавляет Марина. — И сама с ней успокаиваюсь.
Тоня знает о Марине и Никите уже больше, чем родственники. Они, кстати, после той роковой ночи исчезли — никто не носил на зону передачки и за домом никто не следил. Дом пришел в негодность. Газ отключили, электричества нет. Стены после работы жука-короеда в некоторых местах можно проткнуть пальцем. Тоня ездила туда, когда Марина еще была в тюрьме, — собрала разбросанные фотографии, поговорила с родственницей, подписала, кто есть кто в фотоальбоме.
Этот альбом лежит сейчас у Марины на коленях — она листает его и рассказывает о прошлом. Никита же внимательно слушает. Иногда качает головой. И я вижу, что он все прекрасно понимает. Просто ему так удобнее — не говорить лишнего и не вступать с этим опасным миром в контакт.
«Никита, надо подписать документы — чтобы пришла пенсия». Тоня протягивает ему шариковую ручку.
Никита аккуратно вписывает в указанное место фамилию. Потом возвращается в прежнее положение и теребит красную машинку.
Будем как взрослые
Примерно так же он себя вел, когда Тоня покупала им с мамой квартиру. Покупала на деньги, скопленные за те пять лет, что Никита жил в «Маяке». Искали жилье долго — и вышло от города далеко. Зато две комнаты с просторной прихожей, газом и горячей водой. И рядом много свободной земли. Марина мучается без земли. До последнего она хотела вернуться в родной дом. Но когда после тюрьмы там побывала, поняла, что никаких денег восстановить его не хватит. Поэтому какое-то время фонд «Протяни руку» оплачивал для нее хостел, потом снимали квартиру, а теперь наконец-то у матери с сыном есть свое жилье. Переехали они сюда в конце декабря прошлого года. И только здесь, когда мама повесила на стену новогодние гирлянды и зазвучала песня из «Дальнобойщиков», Никита успокоился.
Марина же пока не может найти покоя.
«Когда я уходила, Никитка был вот такой, — она показывает себе по пояс. — А освободилась, стал вот такой, — держит руку выше головы. — В “Покажи зайку” с ним уже не поиграешь, на руках не потаскаешь. Ну что же, будем как взрослые — работать в саду».
Тоня поддерживает и наставляет: огород — это же и заготовки, и экономия, фонды рядом будут не всегда. Марина с благодарностью соглашается. Просит только с квитанциями помочь. И разобраться с заказами по интернету. Пока она сидела, стали популярными маркетплейсы. Соседка научила, что там можно заказать все. Вот Марина и заказала с десяток платьев по 500 рублей. Но не поняла, что от части заказов после примерки можно отказаться. И в итоге осталась в прямом смысле слова на бобах. Пенсия и выплаты по уходу за Никитой составляют 33 тысячи рублей — шесть за квартиру, немножко кошке, на лекарства и на еду…
Тоня слушает Маринины подсчеты и улыбается, потому что знает, что все у ее подопечных будет хорошо. И с деньгами они разберутся, и с готовкой, и с соседями Марина, когда оттает, наладит контакт. Потому что Тоня не раз уже все это видела. А в последние три года, когда в интернате начался проект «Неотменяемая связь», случаи счастливого воссоединения семей и вовсе растут как грибы. С 2023 года в «Маяке» объединили с родственниками 57 ребят. К 24 из них близкие стали ездить постоянно. А 11 воспитанников ушли в семьи — родные или приемные. Учитывая, что многие ребята с тяжелыми нарушениями здоровья, это буквально волшебство.
Волшебство, созданное руками Тони. Только благодаря ее упорству, таланту, интуиции и умению договариваться и складывается новая история арзамасского интерната. В ней появляется все больше и больше добрых людей.
И вы, переведя пожертвование на развитие проекта по воссоединению семей, тоже можете стать одними из них — ангелов из Большого Зазаборья.
