Сегодня никто не умрет
В деревне под Костромой живет Вера Сальникова — человек выдающийся. Мать двоих детей, бывший распорядитель похорон, автор сотни надгробных речей и обладатель звания «Лучший церемониймейстер — 2024». Но на этом Вера не успокоилась, а занялась паллиативной помощью: лично добилась открытия паллиативного отделения в Костроме и, в довершение всего, стала в нем санитаркой, чтобы помогать людям в последние дни их жизни. «Такие дела» отправились к Вере и постарались описать один ее день во всех огорчениях и радостях
Все имена, биографии, поступки и мысли героев, упомянутые в материале, реальны.
Будильник сработал в 5:30. Вера открыла глаза и тут же вспомнила, что сегодня дежурство. Дети спали как обычно. Лежачая свекровь тоже еще не проснулась, поэтому Вера тихо позавтракала, накормила кур и заглянула в столярку, где стоял недоделанный гроб. С легким огорчением она подумала, что из шести гробов, для которых они с подругой Катей сделали дивную художественную обивку, пока продались только два. Особенно хорош был гроб, как бы укутанный в мягкий вязаный свитер, с пуговками по всей длине. Вера даже придумала для его будущего владельца специальную прощальную речь. Мол, есть такие люди, как пуговки, на которых всё держится: всех они собирают за столом, примиряют тех, кто в ссоре, а когда уходят, всем становится очень одиноко. «Надо бы еще каждому на церемонии выдать по пуговке», — подумала Вера.
Дорога от ее деревни до больницы занимала полтора часа на автобусе. Веру это не смущало: дежурство — сутки через трое, можно и попутешествовать. По дороге Вера любила читать фантастику: постепенно ей начинало казаться, что Кострома обрастает домами-призраками, что она сама попадает в аномальное пространство и действует и говорит как какая-нибудь воительница или женщина-оборотень.
Между тем сюжет самой Веры вполне тянул на роман. В юности она мечтала стать педагогом-психологом, но недобрала баллов. Пыталась устроиться в колонию для несовершеннолетних, но получила отказ из-за легкомысленного стиля одежды. Вера не умела долго огорчаться, поэтому быстро освоила искусство стрижки и влилась в бесчисленные ряды костромских парикмахеров. Обычно человек на этом успокаивается и начинает мирно дрейфовать по житейским волнам, но Веру захлестнули бури. Она потеряла двухмесячную дочь: у девочки обнаружили острый лимфобластный лейкоз. Потом смертельно заболела Верина мама. Когда врачи сказали, что лечение бесполезно, Вере показалось, что ее выбросило куда-то на пыльную и темную обочину, где ее больше никто не найдет. Целый день она думала, как сказать маме, что та умирает, и решила не говорить совсем. Уложила ее дома, накупила таблеток от головной боли, от тошноты, от кашля и давала их маме до самого конца.
В детстве Вера боялась смерти. Теперь она стала думать о ней все чаще, особенно если гуляла одна по лесам. «Когда умирает близкий человек, в нас пробуждается паника, — размышляла Вера. — Человека хочется вернуть, хочется за него бороться. Это привычное и понятное поведение. Но если смерть — это переход (а я верю, что это переход), то надо, наоборот, не сопротивляться, а согласиться, как бы это ни было больно. Быть рядом, но не препятствовать, если уже ничего не помогает. Дать уйти, сделать процесс максимально безболезненным и обеспечить спокойствие близким». И ей самой становилось гораздо спокойнее, когда она так думала.
Прошло несколько лет, и вдруг в Вериной жизни наступили перемены. Однажды, когда она стригла клиентку, позвонил бывший муж и сказал, что знакомый директор похоронного дома ищет распорядителя. Нужно написать и произнести речь, провести церемонию. «Может, попробуешь?» — спросил бывший муж. Вера поняла, что ее мысли в лесу услышали и приняли к сведению.
Бордовый бархат
За восемь месяцев она проводила десятки человек, сочинив для каждого подобающее надгробное слово. Ей приходилось хоронить пожарных, учителей, индивидуальных предпринимателей, пенсионеров, студентов, детей. Однажды она провожала человека с тяжелой наркозависимостью, да еще совершившего суицид. Придумывая траурную речь, Вера долго мучилась, испытывала противоречивые чувства, но в конце концов нашлась: во время церемонии зачитала фрагменты письма к покойному от женщины, которая его любила. Кроме того, Вера искренне считала, что есть души, которые не могут найти себя на земле и вынуждены всю жизнь метаться и страдать, о чем, собственно, и сказала на похоронах.
В общем, работа была непыльная, но малодоходная. За бессонные творческие ночи Вере перепадало всего 10% от заказа, а заказы были не слишком щедрыми. Зато ее познания в сфере ритуальных услуг расширились настолько, что она даже думала, не написать ли ей книгу про феномен российской смерти. Раз и навсегда Вера уяснила, что народные массы в своем историческом развитии не продвинулись дальше гроба из бордового бархата и бросания земли в раскрытую могилу. Сперва ее это удивляло, затем расстраивало, а под конец она стала чувствовать что-то вроде внутреннего сопротивления. «Конечно, не у всех есть деньги на белый шестигранник с двухчастной крышкой, но почему всегда именно бордовый бархат? — размышляла Вера. — И почему прощание проходит так одинаково? Ведь это такой же важный момент, как рождение или свадьба».
Клиенты и коллеги из похоронного дома не очень внимательно слушали Веру. Их можно было понять: у одних горе, у других работа. Но ведь надо с чего-то начинать. Вера пробовала заниматься похоронной фотосъемкой — не такой, как в шестидесятые (покойный смирно лежит в гробу, над ним позирует родня), а как бы репортажной, с упором на торжество жизни. Допустим, стоят над могилой обнявшиеся родственники, а на них падает солнечный луч. Или после похорон все разошлись, а маленькая девочка вернулась, чтобы положить на свежий холм конфетку. Клиенты очень хвалили эти фотографии, но заказы случались крайне редко.
Гораздо интереснее была работа в Новосибирске, где стараниями ныне покойного бизнесмена Сергея Якушина возник целый некрополь: передовой крематорий, Музей мировой погребальной культуры и учебный центр похоронного сервиса. Туда Веру время от времени звали читать лекции для церемониймейстеров, и она старалась выбирать нетривиальные и глубокие темы. Например, как проводить похороны новорожденных в возрасте от 22 недель. Оказалось, что эта область практически табуированная. Вере, потерявшей двухмесячную дочь, было дико слушать рассказы других матерей, раздавленных той же трагедией, о том, как ритуальные агенты из суеверного страха отказываются проводить такие похороны, о том, что на поминках полугодовалых детей не шарики и не цветы, а рекой льется водка, и о том, что даже гробов для них почти никто не делает.
Вера хорошо это знала, поскольку сама вместе с подругой Катей готовила гроб для одной шестимесячной девочки. Он был с помпонами, с веревочками, завязанными бантом, и с флисовым сердцем на крышке. И родные кидали в могилу не комья земли, а лепестки роз. Грустно это было. Но получилось хорошо и как-то по-другому. Все об этом говорили, и Вера укрепилась в мысли, что надо продолжать просветительскую работу. В парке Памяти при новосибирском крематории она предложила устроить мемориал умершим детям — с игрушками и цветами. А еще придумала День самых светлых душ — акцию для родителей, чьи дети умерли до рождения, во время родов или после неудачной попытки ЭКО. Потому что люди, пережившие такую боль, должны иметь возможность облегчать ее не только в кабинете психотерапевта, но и в кругу поддержки, в тени зеленеющих деревьев, с воздушными шарами под далеким до слез небом.
Трава на поле
В конце концов Вера ушла из похоронного дома в Костроме. Устав бороться с бордовым бархатом и одуревая от бесконечных буклетов и соболезнований, которые приходилось сочинять в свободные от надгробных речей минуты, она ощутила что-то вроде выгорания. Побродив еще немного по лесам, Вера утешила себя мыслью, что теперь у нее есть бесценный навык — не разрушаться под тяжестью чужого горя. Потом она вспомнила, как тяжело умирала мама, чью боль было невозможно облегчить. И поняла, что вся сумма этих ощущений ведет ее прямо к паллиативной помощи.
Некоторые циники высказывались в том смысле, что Вера просто решила расширить клиентуру. Но на эти замечания она реагировала с улыбкой. «Посмотрели бы вы, кто в Костроме нуждается в паллиативной помощи, — говорила Вера. — Пенсионеры, люди из группы повышенного риска… Какие уж там богатые похороны, где там вообще деньги?»
За несколько лет она многое узнала об этой области, как бы предшествующей ее прежней службе. Работа сиделкой, потом автономная некоммерческая организация «Дар времени», которую Вера открыла вместе с подругой. Сбор помощи, подгузники, кормление, утешение… Но все чаще ей казалось, что она выдергивает траву на заросшем поле, а позади тут же встает новая, высокая и густая трава. Возить неизлечимых было некуда. На весь Костромской район, где 46 тысяч человек населения, всего шесть коек в крошечном хосписе за 30 километров от центра, в селе Красном. Как везти туда умирающего и как навещать его, если у тебя маленькие дети, а машины нет?
И снова как будто кто-то услышал Верины мысли. Ее как представителя «Дара времени» позвали на ежегодную встречу с губернатором. Вера задала губернатору прямой вопрос: «Когда в Костроме появится паллиативное отделение или хоспис?» Тот дал поручение разобраться. А через три месяца Вере позвонила главный внештатный специалист области по паллиативной помощи и сообщила, что решение об открытии отделения в Костроме принято. Вера ответила: «Пока не откроется, я вам не поверю».
В январе 2025 года при Центральной районной больнице № 2 открылось паллиативное отделение на 23 койки. Вера поверила. А осенью устроилась туда санитаркой.
Беспокойный пациент
Паллиативное отделение находилось на третьем этаже, но никакой таблички или указателя на лестнице не было — обычная белая дверь. Вера не знала, почему их отделение не снабдили табличкой, но считала, что это неплохо. Во-первых, люди меньше расстраиваются. Во-вторых, многие и слова такого не знают — «паллиативное». Один как-то переспросил: «Палеонтологическое отделение?» — «В каком-то смысле да», — ответила Вера.
Сейчас в отделении лежало всего 15 человек. Вера считала, что это счастье. Был бы полный комплект, она бы не выдержала. Хоть губернатор и выполнил ее просьбу, но с персоналом, как обычно, возникли проблемы. Вместо положенных по штату четырех медсестер и четырех санитарок работала ровно половина. Две сестры и две санитарки дежурили по очереди. Никому не хочется за 20–30 тысяч ворочать неподвижные тела, мыть их, выслушивать указания от родственников и вскакивать по ночам.
Ладно еще, если люди спокойные. Однажды вечером пациент впал в тревожное состояние, стал ходить по отделению, кататься на тумбочке и искать выход. Врач перед уходом не проследил и успокоительное ему не выписал. А без назначения врача ни санитарки, ни медсестры не имеют права ничего давать пациентам. Внезапно мужчина схватил Веру за руки. Она закричала. Он оттолкнул ее и кинулся в соседнее крыло — совершенно пустое, как в японских фильмах ужасов. Спрятался там за холодильником. Вера старалась его успокоить, бегала то к охране, то к дежурным врачам, звонила туда-сюда, но все ее отфутболивали, потому что никто не хочет лишний раз отвечать за чужие ошибки.
В общем, еле удалось вызвать психиатрическую бригаду. Приехали два санитара. Вера впервые увидела таких огромных людей — до этого она читала о них только в фантастических романах. Но санитары его не забрали. Сказали: «Это психоз на фоне онкозаболевания. Токсины скапливаются и попадают в кровь, отсюда бред и галлюцинации. Куда мы его повезем? А если он у нас умрет? Мы тоже отвечать не хотим». В конце концов пациента зафиксировали в палате, а успокоительное ему прописал врач из реанимации. Вера поражалась, сколько сил и времени пришлось потратить ради простой, в общем-то, операции.
Ей вообще казалось, что их отделение другие врачи не жалуют. Спасать неизлечимых пациентов в острых состояниях хирурги и реаниматологи не слишком рвались, как бы намекая, что паллиативный статус не требует дополнительного вмешательства. Но Вера знала, что это не так. Как-то у пациента случился сердечный приступ. Дежурная медсестра его откачала. После этого он прожил еще полторы недели: к нему приходила жена, ему стало лучше, он радовался и разговаривал с ней. А потом умер. Вера была уверена, что именно ради последних вспышек счастья и надо вытягивать их, этих пациентов…
Облака с глазами
Поздоровавшись с дежурной медсестрой Ириной и надев синюю форму, Вера взялась за работу. Переодела всех 15 мужчин и женщин, пожелала им доброго утра. Затем принялась за мытье полов. Через пару часов работы Вера с удовольствием отметила, что никакого запаха, о котором принято упоминать в разговорах о паллиативном отделении, нет, только слабый аромат влажных салфеток витал в воздухе. Она хорошо знала, как пахнет отделение с утра, когда сразу во всех палатах пациенты лежат в мокром и грязном белье. Тяжелый смрад пролежней. Сладковатый запашок синегнойных бактерий. А уж как пахнет распад опухоли — о-о-о… Но хуже всего для Веры был почему-то запах озона после обработки помещений, вызывающий в ней немедленную тошноту. К счастью, сейчас ее личный враг — озонатор — смирно стоял в коридоре, на книжной полке между Майн Ридом и Мураками, как бы источая тихий дух знаний. Вера хмыкнула и пошла в сестринскую комнату передохнуть, по дороге оглядывая хозяйство.
Отделение и правда выглядело хорошо, тем более для районной больницы. После недавнего ремонта светло-зеленые стены не нагоняли тоску, кровати были многофункциональные, кислородных концентраторов хватало, бинтов-перчаток-салфеток было в избытке. Многое из этого появилось как раз благодаря «Дару времени» — желающие помочь новому отделению чего только не передавали через Верину организацию. Чайник, тумбочки, холодильник, жалюзи, диван для сестер. Собрали денег на баки для мусора, на ликвидаторы запаха, даже на тележку для раздачи еды.
Среди благотворителей попадались удивительные люди. Один, например, жил с боковым амиотрофическим склерозом. Почти обездвиженный, он пожертвовал отделению стул с санитарным оснащением, катетеры и много чего другого. Все это ему уже было не нужно. Другой благотворитель написал Вере, что ему как имеющему инвалидность полагается от государства абсорбирующее белье, но он приучился все экономить, поэтому хочет отдать излишки.
Вере очень хотелось создать здесь домашнюю обстановку. Ее расстраивало, что в палатах голые стены и людям не на что смотреть. Как-то она написала в соцсетях, чтобы волонтеры, умеющие рисовать, принесли в отделение свои работы. Волонтеры откликнулись с воодушевлением, притащили много картин, но повесить их в палатах не вышло. Пациенты и так под морфием, а тут какие-то волки, облака с глазами — и здоровый человек испугался бы. В конце концов худсовет в лице Веры и ее коллег принял решение развесить в коридорах мирные пейзажи, цветы и купола церквей. Так они теперь тут и висели, перекликаясь с набором душеспасительной литературы на столике в углу.
Заботы
Долго отдыхать Вере не пришлось. В дальней палате надо было искупать Ангелину. Ангелина лежала в отделении уже давно, не разговаривала, не двигалась, только часто, с хрипами дышала через трубку в горле. Глаза у Ангелины были открыты, но что они видели и куда смотрели, было неясно. Иногда глаза фокусировались на Вере и как будто наполнялись смыслом, но тут же гасли. Вера была уверена, что Ангелина ее слышит и понимает, поэтому обращалась к ней, как и ко всем остальным: отчетливо, громко, с неизменной сияющей улыбкой.
«Поедем купаться, Гелечка!» — весело сказала Вера, подкатывая к кровати большую ярко-синюю ванну на колесах.
Вместе с дочерью Ангелины она стала перекладывать неподвижное, тяжелое тело. Способ давно освоенный. Захват за плечо и бедро, подтягиваешь человека на себя, подкладываешь скользящую простыню. Потом то же самое с другой стороны. Потом в четыре руки беремся за края простыни — и в ванну (хорошо, что у нее со всех сторон откидываются бортики). Хрипы в трубке стали чаще, и Вере показалось, что брови у Ангелины сошлись к переносице.
«Понимаю, тебе не нравится, — согласилась Вера. — Потерпи чуть-чуть, сейчас будет приятно».
Она отвезла Ангелину в душевую, где долго и старательно мыла каждую складку тела. Дважды промыла волосы, аккуратно обработала пролежни, сменила бинты. Геля теперь дышала ровно и спокойно — похоже, ей действительно было приятно. Вера сбросила грязные бинты и подгузники в мешок, вытерла Ангелину двумя большими простынями и покатила ванну обратно, чтобы переложить женщину на свежую постель.
«Совсем другое дело, — оценила Вера. — Теперь лежи, и все будет хорошо!»
В это время из соседней палаты донесся требовательный зов пациентки Марии Ивановны. Вера побежала туда. Оказалось, что Мария Ивановна недовольна: к ней утром, во время обхода, не подошла врач.
— Подходила она, — успокоила Вера. — Ты еще ей сказала, что у тебя нога воняет, помнишь?
— Не подходила, — упрямилась Мария Ивановна. — Я все помню, я ж еще не совсем это самое! И набери мне социального работника. Я выписаться хочу, домой хочу!
— Ну и кто там будет ухаживать за тобой, дома? — спросила Вера, подавая Марии Ивановне телефон. — Пожалуйста, звони.
Мария Ивановна растерянно покрутила телефон. Вера махнула рукой и пошла к соседней кровати, где лежала ее тезка — Вера Петровна, 92 лет от роду. Если крикнуть ей: «Вера Петровна!» — она, не открывая глаз, отвечала: «Горбата и неровна». Но это было кокетство: черты лица Веры Петровны излучали удивительное благородство и, пожалуй, даже какую-то живописную тонкость. Когда ее только привезли, у нее была целая грива темных густых волос и флакон духов «Красная Москва», которым немедленно запахло все отделение. Как и большинство пациентов, Вера Петровна находилась в полузабытьи из-за препаратов, но видела и слышала все. Просто не хотела говорить. Впрочем, иногда она принималась низким голосом петь советские песни. А сейчас, пока Вера давала ей пить, рассказала, что родилась на краю острова Сахалин и все время вспоминает океан.
Хлораида и Крокус
В боксе номер три лежала женщина с потрясающим именем Хлораида. В отличие от большинства Вериных клиентов, она была накрашена, ухоженна, одета в модную серую кофточку и вообще производила впечатление светской дамы — если бы не тонкие мертвые ноги. У Хлораиды было редкое аутоиммунное заболевание, манифестировавшее после инфекции. Полжизни она работала у каких-то богатых людей домоправительницей, а потом заболела. Богатые люди не только не выгнали Хлораиду на улицу, но поместили ее в больницу, возили на специальную реабилитацию и теперь помогали деньгами и продуктами. Вера восхищалась, но не могла понять: на что, собственно, рассчитывают эти люди? Знают ведь, что домоправительница к ним не вернется, а вот не бросают.
В отделение часто попадали те, к кому никто не приходит. Недавно лежала женщина, которая отписала квартиру племяннице. Племянница ни разу ее не навестила. Женщина сказала санитаркам: «Хочу с вами умирать, девчонки. Мне тут легче». И умерла. А бывает, что родные навещают, но лучше бы не навещали. Один совсем не бедный человек привез матери для развития мелкой моторики силиконовую игрушку поп-ит — всю в дырках. Как будто у собаки отобрал. Приходившие на практику студенты-медики заметили и купили всем, в каждую палату, новенькие поп-иты.
— Откуда у тебя такое имя — Хлораида? — спросила Вера, прибираясь в палате.
— Родители дали, — басом ответила женщина. — А мужа у меня звали Крокус. Он из Прибалтики. Сладкого бы мне чего-нибудь, Вер. Мне для головы полезно.
Вера и ее коллеги всегда старались исполнять гастрономические просьбы пациентов. Одной больной очень хотелось соленых огурцов, и персонал таскал ей огурцы. Другой пациент мечтал о шоколадных конфетах — все носили ему эти конфеты, хотя он их есть не мог. Складывал в пакет, смотрел и вспоминал, как это вкусно. Так и умер с конфетами в руке.
— То ли фруктов хочется, то ли ягод — не пойму, — сказала Хлораида.
— Хочешь, малины привезу? — предложила Вера. — Мы за лесной ходим, такая душистая! Или черной смородины с куста наберу. Ты говори, всегда говори вслух, чего тебе хочется.
— Спасибо, — застенчиво сказала Хлораида, — дает мне Бог от людей лучики. Чего бы делала без этого, не знаю.
Мужчины
Верины знакомые часто спрашивали, зачем она пошла в отделение санитаркой. Если уж решила променять мертвых на живых, почему бы не развивать свою некоммерческую организацию, не расширять паллиативную помощь на всю область, не ездить в другие регионы за обменом опытом? «А мне нравится быть санитаркой, — отвечала Вера. — Не хочу глобальных задач. Всю паллиативную помощь я все равно не смогу улучшить. А помочь конкретным людям могу».
Она ненавидела безразличное отношение к пациентам. Однажды фельдшеры скорой привезли женщину в деменции и перекинули ее, как бревно, с каталки на кровать. Услышав глухой стук, Вера чуть не взорвалась от ярости. «Убирайтесь отсюда! — кричала она фельдшерам. — Вон из отделения!» — «Да она ж не понимает ничего», — возразили они. Вера в бешенстве вытолкала их, чуть не прокляла вслух (потом радовалась, а то вдруг исполнилось бы?), бросилась к этой женщине, обняла ее — и та заплакала. Вера тоже чуть не заревела. «Тебя обидели, — говорила она. — Да, тебя обидели. Но больше тебя никто не тронет, ты уж поверь».
Вообще, Вера редко плакала — и на прежней работе, и здесь. Когда ушел один из ее первых пациентов — худой, весь в наколках рецидивист Эдик, — она рыдала, как будто потеряла близкого человека. Эдик был из группы риска, с ВИЧ-статусом. Вера знала, что полжизни он провел в какой-то бандитской группировке. В юности ей доводилось общаться с такими, все они были ей глубоко противны. А тут как будто свой человек. Эдик называл ее сестрой, все норовил закурить в палате под одеялом. Санитарки возмущались, а он смеялся. Выходил курить во двор и вслух мечтал угнать санитарную машину, как в кино «Пролетая над гнездом кукушки». «Представляешь, — поражался Эдик, — если б не болезнь, никто из вас в моей жизни никогда б не встретился. Абсолютно параллельные миры!» У Эдика был хороший прогноз по выживаемости. Но у него случилась кишечная непроходимость, и его нехотя забрали в хирургию. Вера волновалась, ждала. А из наркоза Эдик не вышел.
С большинством пациентов-мужчин Вера говорила как с детьми — энергично и весело. Сейчас, только она собралась передохнуть после обеда, подошла недовольная буфетчица и сообщила, что пациент в мужской палате сделал лужу и опрокинул на себя кашу. Вздохнув, Вера отправилась на место происшествия. Там, на кровати, сидел сгорбленный человек в пижаме и смотрел в окно.
— Ну и что за море ты устроил разливанное? — с упреком, но смеясь, обратилась к нему Вера. — Только недавно ведь пол мыла. Промахнулся, что ли?
— Промахнулся, — мрачно сказал человек.
Вера принесла ведро и тряпку и снова стала мыть пол. Она знала, что этот пациент с тяжелым онкозаболеванием и страдает нарушением координации. Санитарный стул небольшой, поди попади в это отверстие. За что человека стыдить? Он и сам не рад.
— А еще мне сказали, что ты кашу на штаны опрокинул, — загадочно сообщила Вера, выжимая тряпку. — Только я ее что-то не вижу. Штаны вижу, а каша-то где?
— Съел, — сказал человек в пижаме и наконец засмеялся.
Конечно, бывали мужчины, которые вели себя куда более активно. Один, с тяжелым инсультом, все обещал купить Вере машину и вывезти на курорт. Вера ответила, что ее сердце занято, но он возразил, что превосходит любой женский идеал. Потом стал просить адрес, чтобы присылать подарки ее детям. Тут уж Вере пришлось ответить жестко: «Сперва встань на ноги, потом поговорим». Она знала, что у многих неизлечимых пациентов сохраняется и даже повышается либидо: читала однажды лекцию про сексуальные отношения в паллиативном статусе. Такая тема тоже считалась табуированной, и Вера не могла понять почему, ведь для многих это жизненно важная история. У нее перед глазами были примеры. Одной из подопечных ее организации оказывали помощь на дому. У этой женщины был муж, который не желал видеть в доме других женщин: ни санитарок, ни сиделок — никого. Хотел сохранить верность жене до конца, не допуская даже возможности искушения.
Другой неизлечимый не просто хотел секса, а склонял к нему свою жену, для которой эти отношения превратились в пытку, поскольку она давно приняла на себя роль сиделки, матери, кормилицы — кого угодно, только не женщины, которая готова спать с умирающим человеком в пролежнях. «Да, это ужасно, — говорила Вера, — но какой тут путь, каждый решает сам. Как минимум нужна помощь психолога, возможно — препараты».
Купите новую куртку
Жены, приходящие к мужьям в паллиативное отделение, очень интересовали Веру. На ее глазах разыгрывались драматические прощальные сцены, как бы разом охватывающие все стороны отношений. «Я же ничего не умею, — горевала одна из новоявленных вдов. — Он всегда сам за все платил, сам просматривал счета, делал все покупки, распоряжался ремонтом. Как я теперь буду жить?»
Другая женщина, которая носила мужу, лежащему без сознания, еду из ресторана, надеясь, что это вернет его к жизни, тоже сокрушалась по поводу дальнейшего существования. «Как думаете, что бы он вам сейчас сказал?» — спросила Вера. «Сказал бы: соберись, не кисни и купи себе новую куртку», — вздохнула женщина. «Вот так и сделайте», — велела Вера.
Но больше всего ее задевало, когда родственники пытались вернуть уже уходящего на тот свет человека в родной и знакомый земной ад: трясли за плечо, кричали в ухо по имени-отчеству, подсовывали под нос красную рыбу или другие яства — словом, пытались по своему разумению вырвать его из лап смерти. Вера этого не выносила. Опытным глазом она видела, что дело идет к концу, и пыталась мягко, но настойчиво увести родственников из палаты. «Понятно, что у людей паника, — рассуждала Вера. — Они думают, что борются. Но когда уже ничего не сделать, процесс ухода нельзя нарушать криками. Смерть как укачивание. Она должна проходить мягко и спокойно».
Спокойной ночи
День Веры на дежурстве всегда пролетал как будто за несколько часов. Сегодня она успела помыть полы, искупать Ангелину, прибраться в отделении, со всеми поговорить, несколько раз всех переодеть, несколько раз помыть посуду (не просто помыть, а замочить и дезинфицировать). Тут и наступил вечер.
В паллиативном отделении люди уходят примерно раз в сутки. В основном ночью или под утро. Вера настолько хорошо изучила этот процесс, что могла бы выполнить все необходимые действия с закрытыми глазами. Раздеть, завязать руки и ноги. Иногда приходится это делать на кровати, иногда — на полу. Если человек умер сидя, его надо сразу уложить, иначе тело окостенеет и разогнуть конечности удастся только через несколько суток. Потом захват «плечо — бедро», переложить в пакет, подсунув его сперва под один бок, потом под другой. Потом — на каталку и на минус первый этаж. Иногда, чтобы другие пациенты не беспокоились, человека вывозят прямо на кровати — остальным говорят, что везут в отдельный бокс дать кислород.
Вера научилась их всех отпускать, хотя до сих пор бывало тяжко: только понравился тебе человек, только ты вроде к нему притерся — а его уж нет. Однажды у нее на сутках умерло сразу четверо. Это было невыносимо. Выйдя после дежурства в рассветную Кострому, которой не было никакого дела до живых и мертвых, Вера отправила приятелю-психологу СМС: «Я хочу пить, курить и блевать». «Обнимаю», — ответил психолог.
Сегодня Вера дежурила с медсестрой Ириной, которая каждую ночь делала обходы и спала вполуха, а главное — точно знала, кто из пациентов в каком состоянии.
— Как у нас дела? — спросила Вера. — Никто помирать не собирается?
— Нормально, — сдерживая зевоту, ответила Ира. — Я всех проверила, до утра должно быть спокойно.
— Вот и хорошо, — обрадовалась Вера.
Это означало, что у нее есть возможность хотя бы выспаться, если ничего не случится.
Она вышла в темный больничный сад и медленно двинулась по аллее. Проходя мимо мусорных баков, Вера прислушалась. Утром она видела там парочку симпатичных крыс — жалко будет, если их кто-нибудь прихлопнет.
«Как вы там, ребята?» — спросила Вера в темноте.
Крысы не ответили: то ли спали уже, то ли ушли раньше.
* * *
Я провел с Верой почти сутки. Слушал ее истории, ходил с ней по отделению, помогал по мелочам. Непостижимо, сколько сил, обаяния и внутреннего света у этой женщины, которая как будто нарочно берется за самые страшные и тяжелые вещи в этой жизни.
— Зачем тебе все это нужно, Вера? — спросил я, когда мы курили в темноте под березами. — Ты, прости за пафос, хочешь противостоять смерти? Это же бесполезно.
— Да ничему я не противостою. Знаешь, каждый раз, выходя после церемонии или из паллиативного отделения, я так радуюсь, что могу ходить сама, своими ногами, что у меня есть возможность увидеть еще одно солнце, что дома меня ждут дети и собаки… Вообще — я самая счастливая! Может, я все делаю именно для этого. Все мы умрем, понимаешь? Но, именно поняв, что мы все умрем, ты можешь жить самую счастливую жизнь.
С этим напутствием я отправился искать ночное такси, а Вера пошла по темной березовой аллее назад, в больницу, где она прямо сейчас ляжет на продавленный диван в ординаторской, обложит себя подушками и моментально провалится в сон. Завтра дежурство кончится, и Вера поедет в лес за черникой. А сегодня ночью никто не умрет.
Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране и предлагаем способы их решения. За девять лет мы собрали 300 миллионов рублей в пользу проверенных благотворительных организаций.
«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям: с их помощью мы оплачиваем работу авторов, фотографов и редакторов, ездим в командировки и проводим исследования. Мы просим вас оформить пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать.
Оформив регулярное пожертвование на сумму от 500 рублей, вы сможете присоединиться к «Таким друзьям» — сообществу близких по духу людей. Здесь вас ждут мастер-классы и воркшопы, общение с редакцией, обсуждение текстов и встречи с их героями.
Станьте частью перемен — оформите ежемесячное пожертвование. Спасибо, что вы с нами!
Помочь нам
