Осетинский пирог по-американски
«На кладбище мест уже не хватает — столько парней вернулось с фронта в гробах. Работы нет, смертность превышает рождаемость, и вся активная молодежь стремится уехать в Америку. Такими темпами мы как народ скоро просто исчезнем», — говорит мне Сармат, житель Владикавказа. Похожие слова нередко можно услышать в Северной Осетии от людей, общение с которыми можно назвать доверительным. Возможно, это слишком пессимистичный взгляд на вещи. Но его ключевое отличие от взгляда оптимистичного (как правило, простой вербализации желаемого благополучия) — в уровне осведомленности
Тренды в Северной Осетии и правда неутешительные. С 2020 года здесь действительно стали фиксировать естественную убыль населения (превышение количества умерших над количеством родившихся). Что стало неприятным исключением из картины по Северному Кавказу в целом, где высокая рождаемость все еще обеспечивает прирост населения. В 2023–2024 годах этот показатель слегка вылез в положительную зону, но потом снова ушел в минус. Что происходит с рождаемостью и смертностью в Осетии (как, впрочем, и в других регионах) в 2026-м, сказать сложно: с весны 2025 года Росстат закрыл детализированную статистику по всей стране.
О реальном количестве военных потерь среди осетин по понятным причинам тоже придется умолчать. Зато в теме эмиграции в США — явлении заметном и знаковом — придется разобраться.
Надо валить
«Все началось где-то с 2010 года, — рассказывает Алик, осетинский блогер и общественный деятель. — Поначалу это были единичные случаи эмиграции, а году к 2016-му процесс неплохо разогнался. Ехали еще в прежнюю Америку, куда было легко попасть: хорошая экономическая ситуация, много работы, относительно дешевое жилье. В Осетии сформировался некий образ американской мечты — туда можно поехать и быстро поднять деньги. Во время коронавируса дома было очень депрессивно, люди теряли работу и веру в какие-либо перспективы. Многие тогда пришли к мысли, что, как только границы откроют, надо валить.
Один мой друг сказал: “Если бы я хотя бы 70 тысяч рублей в Осетии получал, я бы никуда не уехал. Но на любимой работе (тренер по вольной борьбе в ДЮСШ) зарплата — 25 тысяч. Перешел бы на нелюбимую — может, тысяч 50 стал зарабатывать, больше мне в Ардоне не светит, нужно переезжать во Владикавказ. А если уж переезжать, то лучше сразу в Америку”».
2019–2021 годы Алик вспоминает как период взрывного роста эмиграции. И даже 2022 год, когда мотивация к переезду вышла на новый уровень, на этом фоне уже не выглядел каким-то исключительным. Второе пришествие Трампа перекроило миграционные потоки. Эмигрировать стало значительно сложнее, а на родину начали возвращаться те, кто отправился покорять Америку в прежние годы. Впрочем, их немного. По оценке Алика, не больше 20% уехавших.
Заур вернулся в январе 2026 года, прожив в США больше четырех лет. Уезжал на заработки, изначально понимая, что вернется. В Осетии у него оставалась семья. «Хотел посмотреть, может, там у них капитализм с человеческим лицом, но нет, стандартный такой капитализм», — говорит Заур, давая понять, что по большей части Америкой он разочарован. Вспоминает обилие бездомных в городах, плохие дороги в Массачусетсе, но на возможность заработка не жалуется. «В Осетии я занимался отоплением и кондиционерами, а там пошел в электрики. Кондиционеры и котлы — их же таскать надо. Или на чердак, или в подвал. А электрик — тот тяжелее кабеля ничего не таскает. А оплата та же самая — 35 долларов в час. По нашим меркам, отличные деньги».
Заур говорит, что с собой привез немного, но все-таки хватило, чтобы сделать дома ремонт, взять хороший компьютер, купить машину. Теперь, глядя, как стремительно тают заокеанские накопления, он с тревогой думает о том, что нужно искать здесь работу.
«Если бы можно было туда семью перевезти, я бы еще остался в Америке, пока тут не устаканится. У меня жена, две дочки — когда уезжал, одной шесть, другой четыре было, совсем взрослыми стали. Мама бы не поехала, но мне проще было бы оттуда ей помогать».
Мурат получил экономическое образование в Австралии, успел пожить в Китае. В США поехал, можно сказать, за компанию. С идеальным знанием языка и австралийским дипломом он мог бы найти себе неплохую работу, но признается, что просто не хотел встраиваться в систему, платить налоги, делать карьеру. Потому что знал: едет на время.
Жил в Массачусетсе, Колорадо, Техасе — работал в мувинге, продавал автомобили. Там его все устраивало, но дома ждала семья и пожилые родители. Вернулся он в прошлом году и пока нигде не работает: хватает накоплений. «Если тут совсем плохо станет, тогда будем думать, что делать, — философски замечает он. — Нужно по ситуации действовать».
Бросить вызов миру
Северная Осетия — не единственная республика Северного Кавказа, откуда в поисках лучшей жизни или как минимум на заработки разъезжается молодежь. Но у мусульманских соседей миграционные потоки все-таки более рассредоточены. Там делают выбор не только из чисто экономических соображений, предпочитая, например, культурно близкие Саудовскую Аравию, Турцию или Эмираты.
«Можно поехать в Европу и там сесть на пособие, но это не то, ради чего ребята из Осетии хотят уезжать, — отмечает Алик. — Жить и не голодать и здесь можно. Америка дает шанс быстро заработать — она воспринимается как точка приложения максимальных амбиций».
Отличает Осетию от других регионов и еще одно — традиционное понятие «балц». «Стремление уехать куда-то далеко, проявить себя, набраться опыта и вернуться домой, добившись успеха, — культурная основа любого осетина, — объясняет Алик. — Здесь тебе скажут: “Какой толк от мужчины, который просто живет свою жизнь, сидя на одном месте? Встань уже, добейся чего-нибудь, докажи, что ты чего-то стоишь”».
Он рассказывает, что балц — это вызов, который мужчина бросает миру, чтобы привезти домой некий багаж. В прежние времена багаж воспринимался вполне буквально, а балц был военным походом, цель которого — возвращение домой с трофеями, материальными свидетельствами воинской доблести. В современную эпоху понятие трансформировалось. Это все тот же вызов миру и возвращение героем, но без войны.
«Теперь это поход скорее в духовном смысле. А трофей — образование, карьерные достижения, успех в любой сфере. Главное — вернуться, чтобы тебе не стыдно за себя было. Многие, кстати, долгое время и не возвращаются в Осетию потому, что не с чем. Я это на себе испытал. Когда жил в Москве, года три не приезжал домой — просто потому, что нечем было похвастаться. Я закончил институт, устроился на работу, но в этом не было особого достижения. Понимал, что приеду, меня спросят: “Ну и чего ты там добился?” — “Ничего”. — “А зачем тогда уезжал?”»
Ключевой элемент балца — именно возвращение на родину. «Даже признание всего мира для традиционного осетина мало что будет значить, если он не сможет в своем селе услышать слова одобрения от близких людей. Важно, чтобы кто-то в Осетии сказал: “Вот он — красавчик”. Только так успех приобретает ценность».
По мнению Алика, проблема балца лишь в том, что имеет свойство перерастать в полноценную эмиграцию с неизбежной ассимиляцией и утратой корней. Примеров тому немало не только в настоящем, но и в прошлом.
Релоканты вековой давности
Первую массовую волну эмиграции в Америку Осетия пережила в начале ХХ века. Александр Гусиев в своей книге «Осетины в Америке» рассказывает, что небольшие группы местных жителей начали уезжать в США на заработки еще до Русско-японской войны, но приобрело массовость это явление с 1906 года, когда в Осетию стали доходить истории успеха на золотых приисках Аляски. Отсутствие внятных экономических перспектив на родине множило количество желающих попытать счастья в Новом Свете.
В большинстве случаев это была не эмиграция в привычном значении, а отходничество — стремление заработать определенную сумму денег, которая смогла бы обеспечить новое качество жизни по возвращении домой. Уезжали в основном молодые мужчины — 18–30 лет. Почти все — без знания языка и какой-либо квалификации. Впрочем, уезжали на американский континент и по политическим мотивам — те, кого государство определило как «неблагонадежных» после революционных событий 1905 года.
Вплоть до начала Первой мировой войны (когда эмиграция стала практически невозможной) Осетию покинуло от 5 до 15 тысяч человек — тут оценки исследователей сильно разнятся. Точную цифру назвать сложно, потому что многие уезжали нелегально.
Гусиев приводит воспоминание одного из таких мигрантов — Татари Хидирова: «В 1912 году я выехал в Америку на заработки. Со мной были 14 односельчан. Доехали до станции Котляревской на нанятой нами бричке и оттуда выехали в Варшаву. У меня и Салама Дреева не было заграничных паспортов, нам их не выдали. В Варшаве нашли агента, который согласился переправить нас через границу и запросил с каждого по 50 рублей. Через границу он нас перевез на бричке, спрятанными под соломой. На немецкой станции встретились с остальными земляками и выехали в порт Гамбург».
Основные потоки миграции шли через Гамбург и Владивосток, откуда можно было добраться пароходом до восточного или западного побережья Америки.
С ростом спроса росло и предложение. В 1912 году четыре корабля Русско-американского океанского пароходства стали возить пассажиров из порта Либава в Курляндской губернии (сейчас это Лиепая, Латвия), а во Владикавказе даже было открыто отделение компании, активно агитировавшее пользоваться именно их услугами.
Экономика США и Канады, переживавшая в начале прошлого века взрывной рост, втягивала в себя большие массы низкоквалифицированной рабочей силы. Работы хватало на рудниках, в шахтах и на приисках, на строительстве железных и автомобильных дорог, на бумажных и сталелитейных производствах, на лесопилках и в жилищном строительстве. Безусловно, это был очень тяжелый труд, но он позволял осетинам относительно неплохо зарабатывать, посылать деньги родным, накапливать небольшие капиталы.
Первая мировая война и революция не только разрушили эмиграционный тренд, но и значительно усложнили процесс возвращения домой. Часть осетин смогла успешно интегрироваться в американское общество, но многие предпочитали возвращаться, несмотря на логистические и консульские трудности. Процесс этот растянулся на пару десятилетий. Способствовала ему и Великая депрессия, накрывшая США в 1929 году, — из-за океана Советская Россия казалась оплотом стабильности.
Гусиев пишет о судьбах вернувшихся в позитивном ключе. Некоторые рабочие-осетины привозили с собой из Америки трактора, молотилки, инструменты и семена. Многие, получив за океаном высокую квалификацию, становились на родине востребованными специалистами, а кто-то даже делал успешную руководящую или партийную карьеру. Но есть и свидетельства другого рода.
Сулейман Медоев в книге «Мои воспоминания» рассказывает, как его земляк решил вернуться в Осетию из США с женой-американкой и двумя детьми: «Добирался он в родное село летом 1933 года, но до Чиколы так и не доехал — умер от истощения где-то по дороге на Кавказ. Его супруге — молодой женщине лет 28–30, ослепшей на один глаз от острого недоедания, ничего не оставалось, как продолжить путешествие. Ей пришлось устроиться уборщицей и только к 1935 году удалось выбраться с детьми на родину за счет денег, высланных из Америки знакомыми».
В исторических источниках практически не встретишь свидетельств о репрессиях в отношении вернувшихся. Другое дело — семейные истории. Алик рассказывает, что среди его друзей и знакомых таких трагических сюжетов немало. По его оценке, почти все, кто тогда вернулся из Америки, так или иначе пострадали от новой власти. Кому повезло, просто лишились привезенных накоплений.
Бегство к новой жизни
«Я очень любила Осетию, вот прям считала ее лучшим местом на земле, но за все время, что мы в Америке, у меня не случилось ни одного дня ностальгии», — рассказывает Лена. Они с мужем Русланом и двумя сыновьями уже два года живут во Флориде.
«После февраля 2022 года появилось чувство, будто жизнь стала на паузу. Когда ты стараешься не выходить из дома, чтобы лишний раз не сталкиваться со всеми этими атрибутами милитаризации: баннерами, агитационными плакатами, одеждой цвета хаки, мастер-классами по плетению маскировочных сетей. Только переехав, я поймала себя на мысли, что снова живу. Да, начинать свою жизнь с нуля в 40 лет с двумя детьми очень непросто. Но все-таки легче, чем продолжать существовать в среде, где тебя медленно варят».
Впрочем, долгое время покидать эту среду семья не решалась. Во Владикавказе у Руслана был компьютерный клуб, где он развивал киберспортивную команду. Лена работала удаленно СММ-специалистом. Оставалось время и на общественные инициативы. В сентябре 2022 года, после начала мобилизации, они создали чат волонтеров, через который координировали помощь застрявшим в сумасшедшей пробке на Верхнем Ларсе (я познакомился с ними именно тогда, работая над репортажем с места событий). Еще одно их детище — sci-fi клуб, скромный просветительский проект, позволявший собираться небольшим кругом единомышленников, смотреть документалки, видеолекции, обсуждать новости науки.
«Все шло хорошо, пока я не решила взять темой обсуждения исследование американского ученого Роберта Сапольски о свободе воли, — рассказывает Лена. — Сделать это нам не дали. Оказалось, Сапольски в каких-то черных списках из-за своей антивоенной позиции. Мы этого не знали, нас интересовала исключительно его научная работа. Тем не менее был скандал, у девушки, которая помогла с площадкой, начались серьезные проблемы с правоохранителями, а клуб пришлось закрыть».
Лена говорит, что эта ситуация заставила их по-новому взглянуть на риски. Угрозы в соцсетях, которые супруги уже привыкли получать в ответ на откровенные посты, перестали казаться безобидными, особенно когда их подкрепляли личными данными. Появились мысли о переезде. Больше склонялись к Европе.
«И тут на адрес прописки Руслана приходит бумага — я уже не помню точно, из МВД или из Следственного комитета, — с требованием явиться для дачи показаний. Мы просто мгновенно сорвались с места. Мыслей о Европе уже не было, хотелось поскорее уехать подальше, туда, где точно безопасно». Очень повезло: буквально накануне они продали дом, чтобы купить квартиру. Поэтому на руках были деньги. Их хватило на перелет до Мексики, на месяц жизни там и на пару месяцев обустройства в США.
Схожая история отъезда и у Агунды. Последний год перед эмиграцией она работала в СМИ, которое вдруг признали нежелательным. Работала анонимно. Но такая же анонимность не спасла нескольких ее коллег от посадок. «Когда я об этом узнала, купила большой мешок с кошачьим наполнителем и каждый вечер прятала туда свой ноутбук. Сейчас это смешно вспоминать, но тогда у меня развилась жуткая паранойя».
В Осетии не знали о ее основной работе, но были осведомлены об общественной деятельности (правозащита и помощь жертвам семейного насилия). «Были конкретные люди, которые меня ненавидели, телеграм-каналы, которые писали обо мне всякие гадости. Ощущения безопасности это не прибавляло. Так что я впопыхах, за неделю, собралась, взяла кредиты в двух банках, сделала паспорт сыну и рванула в Мексику».
Когда граница была прозрачной
Для многих выбор США как направления эмиграции был очевиден: легкость, с какой пересекали мексикано-американскую границу до 2025 года, с лихвой компенсировала трудности логистики. Это был гигантский коридор, через который шел непрекращающийся поток мигрантов (в основном из стран Латинской Америки, в пиковые годы их численность превышала два миллиона человек).
«Нас было трое парней, — рассказывает Заур. — Купили тур в Доминикану, там неделю отдохнули, потом — в Мексику, оттуда на арендованной машине до границы, отдали паспорта, попросили политического убежища. На границе никого не интересует, есть ли для этого основания, — это потом ты должен доказывать в суде, до которого могут пройти годы. Так что около полутора суток в “бордере” (специальная тюрьма на границе) — и все, я в Америке».
На основании въездного документа Заур получил все необходимые бумаги, включая разрешение на работу — сразу на пять лет. На суд он просто не явился — говорит, что пропустил дату, но признается, что, собственно, и идти туда было не с чем. Каких-то особенных переживаний по этому поводу у него не возникло. «Полицейским совершенно неинтересен твой статус. Просто ничего не нарушай и живи спокойно. Даже если просрочится разрешение на работу, можно работать за кеш, получая чуть меньше. Многие так и делают». Никаких вопросов к нему не было и при выезде. Купил билет, сел на самолет в Бостоне и улетел.
Агунда планировала для въезда воспользоваться системой CBP One, которая позволяла дистанционно получить аппойнтмент (приглашение на собеседование) и легально в назначенное время приехать на границу.
«В идеале это удобная штука, но к тому моменту, как мы приехали в Мексику, уже начались жесточайшие злоупотребления этой системой. В ней была уязвимость: если просто делать опечатки в своем имени, можно отправлять десятки, сотни заявок, тем самым повышая свои шансы быстрее получить аппойнтмент. Предприимчивые люди начали предлагать за деньги сделать такую мультианкету, услуга стала пользоваться популярностью, и систему заспамили так, что время ожидания в Мексике могло доходить до года, если ты честно ждал своей очереди. А с мультианкетой можно было оказаться в Америке уже через несколько дней.
Я не была готова начинать жизнь в новой стране с какого-то мошенничества. Но и ждать в Мексике с ребенком неопределенное время — тоже не вариант. Поэтому пришлось по старинке: ехать на машине и провести три дня на границе».
С ужесточением миграционной политики таких возможностей попасть в США больше нет. Но это не означает, что желание уехать из Осетии у тех, кто склонялся к такому решению, куда-то исчезло.
«Дома остались девушки-волонтерки, с которыми я познакомилась на Верхнем Ларсе, — говорит Лена. — Пишут, что с каждым годом им сложнее смотреть на все, что происходит вокруг, а сейчас просто невыносимо. Конечно, они тоже хотели бы перебраться сюда. Но есть и люди, от которых я совсем такого не ожидала, — пишут, спрашивают, как к вам переехать, какие есть варианты».
Вариантов немного, но они существуют. Мурат вспоминает, что недавно жена знакомого уехала в США к мужу по туристической визе и сейчас они наняли адвоката, чтобы добиться ее легального статуса. Еще одна знакомая семья договорилась с американской клиникой и, получив приглашение, уехала туда рожать. Агунда рассказывает о подруге, которая собирает документы на визу талантов.
Дорого, трудно, прекрасно
Суд, на котором будут рассматривать запрос на политическое убежище, у Лены и Руслана должен состояться в следующем году. У Агунды — только в 2029-м. Объективно это никак не влияет на жизнь и не ущемляет их в правах. Субъективно — все-таки тревожно: иммиграционная политика при новом руководстве США не самая лояльная.
«Жить в подвешенном положении неприятно, — говорит Агунда. — Но тут столько условий (у ребенка хорошая бесплатная школа, у нас обоих — бесплатная медицинская страховка), столько добрых людей и поддержки, что даже неловко жаловаться. Калифорния — прекрасное место. Вокруг много красоты и разнообразия. Я не знаю другого такого места в мире, где собрано столько национальностей, столько языков. У ребенка был День культуры в школе, мы пришли с осетинским флагом, пирогами и как будто в райском саду оказались, где встретились все люди мира. Конечно, здесь есть проблемы. Да, очень дорого, да, бывает тяжело, да, в Лос-Анджелесе — особенно в Даунтауне — действительно много бездомных. Но бывают моменты просто удивительные и неповторимые.
А потом приходишь домой и читаешь про ракеты, которые бьют по жилым кварталам, видишь списки погибших, узнаешь про растущие кладбища в Осетии, получаешь от сестры фотографии ценников из “Стэйтона” (сеть супермаркетов во Владикавказе. — Прим. ТД)… Каждый день проходит между двумя этими ощущениями: эйфорией и экзистенциальным ужасом. И посреди всего этого надо еще и деньги зарабатывать».
На родине многие воспринимали Агунду как очень прозападного человека (в юности она прожила два года в Исландии, и в целом образ правозащитника вызывает именно такие ассоциации). Но жить на Западе она не планировала: «У меня сильная связь с Осетией, немного мазохистическая, но я люблю родину и хотела бы быть там. От этого, честно говоря, здесь тяжеловато. Но тут есть люди, которым гораздо тяжелее, — без знания языка, вынужденные трудиться на тяжелых работах. Мне в этом плане легче».
Аугунде 33 года, сыну — восемь. С хорошим знанием английского у нее получилось найти неплохую работу, она — редактор новостей на музыкальной платформе.
Руслан долгое время работал продакт-менеджером в компании, которая занимается сборкой компьютеров. Сейчас они с Леной потихоньку пришли к тому, чтобы реализовать небольшой бизнес-проект. Лене нравятся возможности, которые открывает Америка для самореализации. Но самое ценное, по ее мнению, — человеческие качества окружающих.
«Когда мы сюда переехали, сын в третий класс пошел, сразу стал заводить себе друзей. Однажды приезжают к нам его одноклассница вместе с мамой и привозят несколько пакетов одежды — новой, из магазина, с вешалками и бирками. Просто потому, что узнали, что мы только что переехали. Оказалось, они в свое время тоже были беженками — эмигрировали из Ямайки».
Лена признается, что для нее было открытием, насколько в Америке сильны традиции взаимопомощи. «Я не религиозные человек, но раз в неделю как волонтер прихожу в католическую церковь. В Америке существует система фудбанков — как правило, при церквях. Мы собираем продуктовые корзины для нуждающихся — большие, как в супермаркетах, полные свежих продуктов, которых на месяц хватит целой семье. И любой человек может прийти и взять ее бесплатно — никто не станет проверять документы: раз пришел, значит, действительно нужна помощь».
Уже в США Лена научилась печь осетинские пироги. Эти пироги и шарф владикавказской «Алании», который сын иногда таскает в школу, напоминают ей о родине.
Осетия внутри
В США три центра сосредоточения осетин: Чикаго, Нью-Йорк и Калифорния. Агунда говорит, что в Калифорнии о каком-то национальном землячестве пока речь не идет, но местное осетинское комьюнити постепенно складывается: совместно отмечают традиционные праздники, стараются поддерживать друг друга.
Из России Агунда уезжала буквально с одним чемоданом, не считая детского. Вещей взяла минимум. Но все-таки получилось впихнуть в багаж две книги на родном языке: «Маленького принца» и божественную литургию. Восстановлением библиотеки занялась уже на месте. «Удивительно, сколько всего осетинского можно найти на “Амазоне”: этнополитический атлас Кавказа под редакцией Цуциева, подарочное издание нартских сказаний. Я даже умудрилась купить сборник стихов своего троюродного брата — он его в самиздате на “Амазоне” напечатал».
К ее сожалению, сын на осетинском не говорит. «Момент этот я упустила. Учу его каким-то отдельным словам, стараюсь дать что-то другими способами — через музыку, кухню. Американские школы не унифицируют учеников. Дайверсити, уважение корней тут в порядке вещей. Но я смотрю, как мой ребенок американизируется со скоростью света, и понимаю, что он уже будет американцем осетинского происхождения».
Впрочем, у Агунды не только осетинская самоидентификация. «Как только мы переехали, было у меня такое малодушие: думаю, не буду говорить местным, что я из России. Скажу, из Осетии. Один раз сказала — и мне аж противно стало от такого лицемерия. Блин, ну что это такое? Думаю, с одной стороны, тут всем плевать, откуда ты, с другой — даже если кому не плевать, ну да, я из России, это моя судьба — быть родом из этого государства и разделять его ответственность, даже если я уже там не живу».
«Отъезд — признание поражения»
Только в своем окружении Алик насчитал немало эмигрантов: три-четыре человека, которых знает близко, а просто знакомых — десятки. Что касается общего количества уехавших из республики за это время, его определить сложно. «Демографы говорят, до 25 тысяч человек. У кого-то эти цифры вызывают скепсис. Но я думаю, что это как раз нижняя планка».
Эмиграция — это не только про численные показатели. Уезжают, как правило, самые активные, квалифицированные, талантливые. «Возьми любую сферу — в ней наперечет по-настоящему хороших специалистов осталось, буквально один-два, — отмечает Алик. — Если уедут и они, совсем плохо будет. Особенно просела, на мой взгляд, медицина и техническая сфера. Об общественной жизни вообще говорить не хочется. Она теперь полумертвая».
Получается «вырваться» даже у тех, кому выезд за рубеж ограничен. Алик приводит несколько примеров, когда вместе с семьями уезжали действующие сотрудники МВД, а потом уже, из США, писали рапорт об увольнении.
«Я не осуждаю выбор тех, кто уезжает. Особенно если речь об угрозе жизни или риске оказаться за решеткой. Но только я всегда прошу не вести при мне разговоры об этом. Это очень неприятная тема. Приняли такое решение — езжайте, Уастырджи пусть вам поможет в дороге. Но не надо пропагандировать отъезд».
Сам Алик уезжать не собирается.
— Мой отец воевал за независимость Южной Осетии, за Северную Осетию воевал. Если наши дети отсюда уедут, получится, что все усилия отца, деда, которые пытались создать здесь нормальную жизнь, бессмысленны. Мне кажется, это неправильно. Лично для меня окончательный отъезд из Осетии — это признание поражения.
— Получается, оставаясь, ты как бы продолжаешь бороться? То есть жизнь здесь — борьба?
— Не сказал бы, что я сильно страдаю. Я живу относительно неплохо. Но да, я взял на себя, скажем так, риск того, что живу в России. Я его вполне осознаю.
Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране и предлагаем способы их решения. За девять лет мы собрали 300 миллионов рублей в пользу проверенных благотворительных организаций.
«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям: с их помощью мы оплачиваем работу авторов, фотографов и редакторов, ездим в командировки и проводим исследования. Мы просим вас оформить пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать.
Оформив регулярное пожертвование на сумму от 500 рублей, вы сможете присоединиться к «Таким друзьям» — сообществу близких по духу людей. Здесь вас ждут мастер-классы и воркшопы, общение с редакцией, обсуждение текстов и встречи с их героями.
Станьте частью перемен — оформите ежемесячное пожертвование. Спасибо, что вы с нами!
Помочь нам
