«Мама, я играю»
Мамы не стало. Через полгода я унаследовала все это старушечье, как мне казалось, барахло, которым была забита ее однокомнатная квартира. У меня было два дня, чтобы забрать то, что представлялось нужным. Я выделила вечер и думала, что быстро управлюсь. Но вышло иначе
На кухне мне на глаза попался ковшик, в котором мама каждое утро варила кашу.
Однажды она швырнула в мою сторону этим ковшиком, когда мы поругались. И вот теперь ковшик есть, а мамы нет. Мне захотелось взять его в руки и даже сфотографировать. Всё, что было на кухне, вдруг стало мне близко, весь этот хлам. Я поняла, что не могу с ним расстаться. Эти вещи составляли мамин быт и стали свидетелями ее жизни.
Свидетели маминой жизни
Отпущенные ей 92 года моя мама прожила интересно и насыщенно. Она была неунывающая оптимистка и модница. И вот вся ее жизнь поместилась в 16 черных мешков для мусора, 11 коробок, 31 пакет из «Самоката» и семь корзинок. Чтобы перенести их к себе домой, мне понадобилось 35 раз сходить к маме и обратно — мы жили в соседних парадных. Я уложилась в двое суток. Мамины вещи заняли две комнаты, мне для жизни осталась третья. Еще три месяца я не могла к этим вещам притронуться и ждала, что в какой-то момент пойму, что с ними делать.
Все эти вещи по каким-то причинам удостоились маминого внимания. Не знаю по каким. Я не могла бездумно начать их выбрасывать, перешагивая через смысл, который стоит за ее выбором. Я хотела узнать о ней как можно больше. Мне захотелось стать историком своей матери, создать ее музей.
Вообще, жизнь без мамы казалась мне странной и непривычной. Мама была всегда. Мы с ней очень похожи — чертами лица, походкой, жестами и даже почерком. Мне захотелось проникнуть в то время, когда она была ребенком, и почувствовать, как ей жилось и что ее окружало. Из ее детства сохранилось только несколько фотографий и справок. Я стала делать коллажи из наших детских портретов, чтобы понять, где заканчивается она и начинаюсь я, чтобы продолжать дальше жить одной. Без нее.
Я много думала о наших взаимоотношениях, о своем детстве. О том, что мама родила меня уже сильно за сорок, и о том, что до моего рождения она прожила примерно столько же, сколько потом со мной, — большущий кусок жизни, о котором мне мало что известно. И сейчас я примерно в том же возрасте, в котором была моя мама, когда у нее появилась я.
Мне хотелось вспомнить детство, пройти его еще раз, уже будучи взрослой, как будто я — это она. И как будто мы ровесницы. Может быть, тогда я смогу понять ее? Мне нужно было отождествиться с ней, чтобы потом растождествиться.
Я решила начать с маминой одежды. Ее я очень хорошо знала, потому что в детстве часто наряжалась в мамины платья, перебирала ее бусы, драгоценности, косметику и прочее. Мама хорошо одевалась, нарядов и украшений у нее было много, и в детстве это были мои любимые игрушки. Тогда я наряжалась в принцесс, цыганок, лесных фей, шамаханских цариц и всех возможных Василис, царевен и Аленушек. Мама шила мне костюмы на праздники и украшала их своими бусами.
Мне захотелось поиграть в подобное переодевание прямо сейчас. Я разобрала одну из комнат и превратила ее в фотостудию. И вот мамины вещи снова, как в детстве, ожили в различных сюжетах.
Ресурсный шкаф
Мамина юность пришлась на послевоенные годы. Вещи тогда не выбрасывали — их много раз перешивали. Почти вся одежда из молодости моей мамы сшита руками. То, что не носили, бережно хранили — это была ткань для будущей одежды. Несмотря на то что тяжелые времена закончились и вскоре мама смогла накупить себе разных нарядов, некоторые распоротые «ресурсы» лежали и лежали в ее шкафу до самой ее кончины. Вместе с совершенно новыми отрезами ткани, к покупке которых мама относилась очень внимательно. Причем, покупая, она не имела в виду конкретные модели — ткани приобретались регулярно и впрок, на черный день.
В голодных девяностых я сшила себе по выкройкам из журнала «Бурда» костюм из бабушкиного летнего пальто. С ним носила бабушкины же туфли «Скороход». Я сама, как и мама, когда-то шила себе летнюю одежду и даже наряд на школьный выпускной.
Стильный дедушкин макинтош
Дедушка был огромного роста, его двубортный макинтош из серого габардина был, наверное, самой большой вещью в мамином шкафу. Я закатывала рукава в три оборота, демонстрируя дорогой ацетатный подклад, и студенткой носила его с октября по март. Осенью наматывала объемный шарф, чтобы заполнить вырез (верхняя пуговица располагалась у меня на уровне пупка). Зимой надевала мамину горжетку из куницы в качестве мехового воротника. Под макинтош помещался толстый шерстяной свитер, тоже связанный мною из маминых запасов.
Я выглядела очень стильно и неформально. А-ля героиня фильма «Асса». А на самом деле у нас просто не было денег на одежду. Только на еду. Я даже не думала о том, чтобы что-то купить, все надо было искать в шкафу.
Мамина норковая шляпа
По легенде шляпа была куплена мамой на заработанные на Севере деньги. «Север» — это Коми АССР, куда мама попала молодым инженером по распределению после института в 1957 году. Дорогая, статусная вещь, купленная на серьезные заработанные деньги, как результат долгого пути — учебы и работы в сложных условиях, как достижение взрослости, самостоятельности и способности позаботиться о себе, согревала и украшала мою маму долгие годы. Даже став немодной, эта шляпа была мамой любима и бережно хранилась в шкафу в особом чехле. И мне было позволено иногда с ней играть. В начале девяностых она обрела очередную жизнь и вновь стала объектом стиля и гордости — уже на моей голове.
Эти и многие другие вещи спасли меня однажды от холода в самом прямом смысле. Служили опорой и вселяли надежду, что «в тяжелой ситуации мы не пропадем». Дали возможность «протянуть» (мама часто использовала это слово) в темные времена. Совершенно очевидно, что я должна испытывать сложные чувства, соприкасаясь с ними вновь…
Я помню, как уже в двухтысячных, с появлением массмаркетов одежды, меня поражало «некачество» ткани и исполнения. Кривые строчки и торчащие нитки. Очень простой крой. Казалось, это одежда для кукол или бутафория.
Мои отношения с вещами из массмаркета совсем другие. Как и мама, я люблю наряжаться, но это бабочки-однодневки: отслужив один-два сезона, они отправляются в контейнеры для повторного использования. В них не получится сохранить историю — она расползется, расклеится и развалится вместе с вещью. Мамины вещи — совсем другое дело.
Моя наволочка
Старый выцветший кусочек ткани. Что я почувствовала, когда нашла ее в мамином шкафу? Я не помнила о ней. Не тосковала. Не искала ее. Не интересовалась ее судьбой. Она ушла от меня в небытие, как многие вещи… Но вот я держу ее в руках и мгновенно перемещаюсь в свои четыре года.
Бабушка укладывает меня спать. Я лежу в кресле-кровати, которое разбирали только на ночь в середине комнаты. Мама на кухне готовит еду на завтрашний день, стирает в тазике одежду всей семье. Брат бренчит за стенкой на гитаре. В третьей комнате дедушка читает газету. Бабушка не знает сказок. Она рассказывает мне многосерийную историю о том, как она девушкой приехала из деревни в Москву, работала, училась, познакомилась с дедушкой. Я рассматриваю узоры на шторах. И засыпаю… Ночью я не просыпаясь переползу к маме на диван. Утром она оденет меня, спящую. И окончательно проснусь я только в санках по пути в детский сад. Там меня накормят кашей и булкой с маслом. И всей группой мы пойдем репетировать стихи к новогодней елке.
Эту наволочку мама зачем-то сохранила. Ей почти 50 лет. Она перекладывала ее из шкафа в шкаф. Выбрасывала другие вещи, а ее оставляла. Держала в руках. Что-то думала при этом… Я поражаюсь тому, каким магическим свойством обладает ветхий кусочек ткани. Как в секунду он переместил меня в прошлое, где снег белее и сугробы глубже. Я решаю сделать из наволочки якорь: сохраняю ее в надежде на повторение магии. Заключаю в раму и вешаю на стену по аналогии с параджановским бабушкиным халатом. Пока еще я не знаю, что в следующий раз я уже не испытаю тех же чувств, а только вспомню, как захватило у меня дух при соприкосновении с ней. Поняв, что все это работает только один раз, я начну прощаться с ней…
Бобик
Я не помню, откуда он взялся. Он как будто родился со мной — был самой первой из моих игрушек. Когда мы с будущим мужем расчищали в нашей квартире пространство для жизни, он уговорил меня выбросить Бобика. Бобик был уже очень ветхим и много лет пролежал в кладовке. Когда-то я не расставалась с ним и беспощадно играла много-много лет…
Бобика я наделила самой настоящей субъектностью, и он всегда был привлекателен для меня. Даже обветшавший. Но, взглянув на него теперь, я поняла, что его участь — только лежать в темноте и собирать насекомых.
Иногда я вспоминаю его, лежащего на помойке на следующее после уборки утро, чуть припорошенного снегом. Я шла в институт и вдруг увидела его… Сердце мое сжалось, но я не забрала его. Ведь, сохраняя его дальше, я испытывала бы тягостные переживания, наблюдая разложение близкого существа. Мне пришлось найти в жизни другие опоры, но я испытываю сложные чувства от этих мыслей до сих пор.
Пуговицы
Бабушка срезала пуговицы с вещей, которые предназначались уже совсем на тряпки. Пуговицы хранились в большой коробке, все вперемешку. Когда я, маленькая, грустила, то садилась разбирать пуговицы в наборы. Представляла себя Золушкой, которой поручили сложную рутинную работу, пока все уехали на бал. Или падчерицей, которой надо найти в снегу те самые подснежники. Я украшала себя пуговицами, разыгрывала из них сценки. И сама отправлялась на бал, будучи самой красивой пуговицей. И это был способ проживать сложные чувства, которые были под запретом в моем детстве.
Я спасалась от погони, запрыгивала на отчаливающий корабль, проносилась на диване, как на ковре-самолете, над пылающей землей, отчаянно бросалась в бушующие волны (на тот же диван), намереваясь переплыть океан… Я собирала мозаики из предметов, замечая формы и цвета. У меня было много игрушек, но игра в предметы была особым удовольствием.
Игра в вещи взрослых оказалась способом проникнуть в их мир. Стать видимой в нем. Понять их и разгадать их секреты. Что они делают, когда я усну? Почему им надо уступать и их надо уважать? Откуда они все лучше знают? Почему они понижают голос или упорно делают вид, что не слышат некоторых моих вопросов? И почему вообще некоторые вопросы глупые? Почему какие-то вещи нельзя трогать? Почему у бабушки в отдельном узелке хранятся фотографии и вырезки из газет, которые никто никогда не смотрит и не перебирает? Почему она режет некоторые письма на мелкие кусочки, даже адрес, а некоторые нет? Что значат ее пословицы и поговорки? О чем она шутит?
Ответы — в вещах
Ответы на эти вопросы как будто застряли в вещах. Я вновь верчу их с разных сторон, уже будучи взрослой, чтобы понять, о чем они думали и что они чувствовали.
Физически это хлам, но для меня эти предметы буквально одушевлены. Они переполнены переживаниями — моими и самых близких мне людей. И с каждым новым обращением — будучи перешитыми, превращенными в игрушку, представленными как объект памяти, — совершая новый цикл жизни, они становятся ценнее.
С другой стороны, чем больше обращений к ним, тем сильнее они ветшают. Музеи полны вещей, над сохранением которых трудится огромный штат ученых и работников. Вещи здесь стали предметом культа. Люди посвящают свои жизни изучению старых вещей. Это музейные ценности, реликвии, история, память, наследие, богатство…
Кто определяет, что мантия царя ценнее, чем платье моей мамы? Разница в материале, технологиях, масштабе? В роли, которую человек сыграл для истории? Но разве лично для меня мама не играет более значимую роль?
Мама наживала всё это вещь за вещью, по крупицам собирала из них свою защищенность и сытость — всё, что не удалось ей получить в детстве просто по факту рождения. Ее поколению выпало бороться, добиваться и всё заслуживать.
Мама любила свои вещи, наслаждалась ими и очень их берегла. За ними всегда стояли события и люди. Множество разных красивых и интересных историй, которые мама с удовольствием рассказывала. Мама знала цену вещам, они не приходили в ее жизнь случайно, ни с того ни с сего.
И вот теперь своим проектом я ищу для них исход. И параллельно хочу сделать понятными слова и поступки близких мне людей, взаимодействуя с единственными оставшимися свидетелями их жизней — вещами. В этом проекте я хочу сложить их в понятную и необременительную форму, чтобы передать своим детям. Ну и конечно же, найти тепло и защиту, вернувшись на время в спокойное и беззаботное детство.
В какой-то момент в проекте начали появляться новые методы, художественные приемы. Я стала рассматривать материалы и фактуры и находить новый взгляд на привычные мне предметы, так же как находить новые грани и порядки в характерах и взаимоотношениях их владельцев — своих ушедших близких. Они словно заговорили со мной. У всего этого когда-нибудь будет конец, но пока…
Я отпускаю самого близкого и самого, как выяснилось, незнакомого мне человека. Я говорю всем, что снимаю проект… А на самом деле я играю.
Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране и предлагаем способы их решения. За девять лет мы собрали 300 миллионов рублей в пользу проверенных благотворительных организаций.
«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям: с их помощью мы оплачиваем работу авторов, фотографов и редакторов, ездим в командировки и проводим исследования. Мы просим вас оформить пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать.
Оформив регулярное пожертвование на сумму от 500 рублей, вы сможете присоединиться к «Таким друзьям» — сообществу близких по духу людей. Здесь вас ждут мастер-классы и воркшопы, общение с редакцией, обсуждение текстов и встречи с их героями.
Станьте частью перемен — оформите ежемесячное пожертвование. Спасибо, что вы с нами!
Помочь нам
