Постфактум родители чаще рассказывают такие истории смеясь, хотя в моменте им едва ли было до смеха. Незапланированное разделение ребенка с родителем — это всегда стресс и паника для обеих сторон. Даже короткая потеря может надолго остаться в памяти ребенка и взрослого.
Алексей, 44 года, Москва
«Синее платье»
«В четыре года я потерялся на детской площадке. Мама вспомнила, что дома остался какой-то важный предмет (то ли деньги, то ли мой велосипед), велела ждать и ушла. Почти сразу стало ясно, что ушла она навсегда. Было совершенно непонятно, как теперь жить и куда идти. Дело происходило летом на даче, до Москвы было далеко. Дети вокруг внушали отвращение, взрослые — страх. Солнце светило враждебно. Помню, как я бегал вокруг площадки и, размазывая слезы по физиономии, бормотал что-то типа “Не может быть, не может быть”.
В какой-то момент меня перехватил чей-то отец, кажется он был в военной форме (все как в советских детских книгах). Он довольно быстро уяснил, что я лишился матери, и стал расспрашивать, как она выглядела. Все, что я смог выдавить, было “синее платье” и “меня забыли”.
Военный почесал в затылке, решительно усадил меня на бревно и велел никуда не уходить, а сам двинулся прочесывать окрестности. Некоторое время спустя он появился на площадке — поразительно — вместе с моей мамой. Не знаю, как ему это удалось. Все кончилось хорошо, но осадок остался надолго — еще, наверное, полгода я старался не упускать ее из виду. Теперь все происходит ровно наоборот, но я ее понимаю».
Саша, 38 лет, Москва
«Вдвойне сиротка»
«Однажды, в 89-м или 90-м, мне тогда было два или три года, одинокая соседка “одолжила” меня у мамы, потому что в магазин привезли сахар-песок, но давали сколько-то килограммов в одни руки. Она мне сказала, чтобы я ее называла мамой: “Громко кричи “мама”, чтобы много сахара дали!”
В магазине была толпа народу, от соседки я отбилась и потерялась. Какой-то мужчина посадил меня себе на плечи, чтобы меня видно было. Сказал, что сейчас мама найдется. И тут я разрыдалась и заявила, что мамы у меня нету. Вдвойне сироткой я себя чувствовала. Я совершенно не помню, что было дальше, но, очевидно, меня все же нашли и вернули в семью».
Мария, 38 лет, Иркутск
«Незнакомая соседка»
«Из детского садика меня нянечка привела домой, но завела не в квартиру, а только на этаж. Дома никого не оказалось, и я осталась ждать. Тогда мне стало одиноко и очень не по себе. Через какое-то время соседка, которую я не знала, уговаривала меня пойти к ней в квартиру. Мне было страшно, и я не соглашалась. Когда ей, видимо, надоело уговаривать, она насильно затащила меня к себе и посадила на табурет возле двери.
Я ей говорила, что мама будет меня искать и не будет знать, что я здесь. Ошалевшая от ужаса мама, не найдя меня там, где оставила нянечка, искала ребенка по всему району, пока я сидела у соседки. Даже представить сложно, что чувствовала моя мама. Прошло больше 30 лет, и мне до сих пор время от времени снится эта история».
Анастасия, 27 лет, Череповец
«Не тот автобус»
«Тогда я уже училась в начальной школе. Была зима. Мы с матерью ездили в городской санаторий на всякие процедуры. В тот день я была у бабушки с дедушкой, а мать — на работе. Задачи у нас с дедом были простые: он должен был посадить меня на автобус, а я — выйти на нужной остановке. И дед посадил меня на автобус.
Но на другой. И я уехала в совершенно противоположном направлении. У меня с собой был телефон, но я не особо четко могла объяснить, где именно нахожусь. Несмотря на это, мать все же поняла и приехала за мной в тот район на такси. Забавный бонус: однажды дед провожал меня в летний лагерь. На причале (в тот лагерь тогда добирались по воде) мы потерялись.
Я сообразила, как найтись: обратилась к взрослому, но сделать объявление он отказался, потому что я не смогла вспомнить отчество своего деда. Так я уехала в лагерь без вещей. Родня привезла мне вещи на следующий день».
Евгения, 39 лет, Киров
«Продайте мне вашу девочку»
«В 1990 году в Мариуполе, когда мне было почти четыре года, я сбежала из детского сада — нашла во время прогулки на земле три копейки и решила пойти на рынок за семечками (через дырку под забором). Какая-то неравнодушная женщина заметила меня на рынке, расспросила и за руку привела обратно. Мама чуть с ума не сошла, потому что ровно за день до этого к ней подходила какая-то дама с настойчивой просьбой “Продайте мне вашу девочку”. Мама думала, меня украли».
Кирилл, 35 лет, Воронеж
«О, сынок, добрался!»
«Мне было пять лет, когда мы с отцом ехали к бабушке. Небольшой город, зима, вечер, стоим на людной остановке. Подъезжает автобус, отец заходит в него, а я остаюсь среди людей. Двери закрываются, и автобус уезжает. Когда я понял, что один, очень испугался и был в растерянности. Благо я знал номера автобусов, которые идут в нужную сторону.
Зашел в автобус, водитель начал спрашивать, с кем я и кто за меня заплатит (проезд стоил два рубля), а я расплакался. Рассказал, что произошло, и женщины рядом расспросили, какая у меня остановка. Я описал, что там находится, и мне помогли. Водитель высадил где нужно, и я сам притопал домой. Никогда не забуду, как захожу в квартиру бабушки, а папаша сидит как ни в чем не бывало и мне: “О, сынок, добрался!” Травма на всю жизнь».
«Через маленькую катастрофу к большей внутренней опоре»
Нельзя ожидать, что после воссоединения ребенок будет прежним, говорит клинический психолог Эвелина Шарифьянова. Она подчеркивает, что родителю важно избегать обвинений, давления и навязчивых расспросов ребенка сразу после происшествия.
«Следует выбирать информацию согласно возрасту, объяснять, что страх, гнев и вина — нормальная реакция на “ненормальные” события, а также поддерживать обычный распорядок жизни с акцентом на предсказуемость и чувство безопасности. Если месяц спустя тревожные симптомы у ребенка сохраняются или усиливаются, нужно обратиться за профессиональной помощью психолога», — советует специалист.
Она отмечает, что важную роль в ситуации играет контекст и возраст ребенка.
«Когда ребенок, еще не способный обеспечить себе безопасность, теряется и продолжительно находится без родителя в условиях угрозы жизни, значительно повышается риск психической травматизации. После таких случаев поведение может меняться. Многое зависит от того, насколько беспомощным и покинутым ощущал себя ребенок, от продолжительности расставания, доступа к помощи и поведения родителей в процессе восстановления близости с найденным ребенком», — рассказывает Шарифьянова.
Потерявшийся ребенок в моменте может испытывать шок, такие дети сначала «замирают», что со стороны ошибочно считывается как спокойствие, затем у них начинают проявляться стрессовые реакции: истерика, страх.
По словам Шарифьяновой, взрослые, пережившие опыт, когда они терялись в детстве, чаще всего сталкиваются с фоновым чувством небезопасности и недоверия миру, а также с тревожностью в людных местах, гиперконтролем и, как следствие, с психосоматическими реакциями, такими как расстройства ЖКТ, тахикардия.
Нередки также отдельные посттравматические симптомы: флешбэки, кошмары, избегание конкретных ситуаций, чувство стыда и трудности в построении отношений. В будущем также возможен страх за своих детей.
Родитель ответственен за безопасность ребенка, но он не всемогущ, подчеркивает психолог, интегративный психотерапевт Татьяна Макел.
«Ребенок в принципе учится ходить, отбегать, прятаться. Это не ваше “злое упущение”, а этап развитие человека. Более того, почти каждый родитель хоть раз терял ребенка из виду в людном месте. Моя рекомендация: разрешите себе ритуал признания этой вины и ее закрытия. Например: “Я сделала все, что могла в тот момент. Я нашла ребенка. Сейчас я вижу, что он жив и здоров. Вина не поможет мне быть внимательнее, она только разрушит контакт”», — советует Макел.
Ей вторит коллега Шарифьянова: после подобных ситуаций родители нередко сталкиваются с сильным чувством вины, навязчивым прокручиванием произошедшего и попытками восстановить контроль над уже прошедшей ситуацией. Это может проявляться у родителя в гиперопеке над ребенком, повышенной тревожности, стремлении постоянно контролировать ребенка или, наоборот, в эмоциональном избегании темы произошедшего из-за стыда и страха столкнуться с собственными переживаниями.
Реакция родителей играет огромную роль в восприятии ситуации, говорит Макел.
«Один и тот же эпизод может стать и не стать травмой. Например, если мать нашла ребенка и накинулась с криком “Ты меня убил! Как ты мог!” — это одно. В такой момент ребенок может думать, что он сделал что-то чудовищное и его не рады видеть. В этом случае потеря ребенка страшнее, чем он думал. Если же родитель при встрече обнял ребенка, выдохнул и сказал:
— это событие может остаться в памяти как просто неприятное приключение. В первом случае фиксируется стыд и вина ребенка. Во втором — опыт, что мир может давать сбой, но есть кто-то, кто этот сбой чинит и делает это с любовью», — объясняет Макел.
Интересно, что иногда такой опыт может даже положительно повлиять на ребенка, который его пережил.
«Если ребенка нашли быстро, а потом с ним спокойно обсудили, как действовать в такой ситуации (мол, если потерялся — стой на месте, кричи громко), то у ребенка сформируется важный навык, и он поймет: “Я могу испугаться, но я могу и действовать”.
Я видела взрослых, которые потерялись в пять лет, а потом выросли очень внимательными к деталям: запоминают парковки, ориентиры, всегда знают, где выход. Другие, наоборот, становятся более чуткими к чужим потерянным детям — например, сами подойдут к растерянному ребенку в магазине и помогут ему», — рассказывает психолог.
То есть главное положительное влияние такого опыта — это порог толерантности к неопределенности. Человек, однажды потерявшийся и найденный, знает: даже если все пошло не по плану, есть вероятность, что это кончится хорошо, объясняет Макел. Такой опыт не делает его бесстрашным, но дает устойчивость к житейским крахам.
«Это парадокс, но через маленькую катастрофу можно прийти к большей внутренней опоре», — заключает психолог.