На два часа погулять
У меня двое детей, дочка Катя и сын. Катя всегда была очень умной девочкой. В садике нам даже сказали, что ей нет смысла идти в старшую группу — надо сразу в подготовительную, потому что она уже читала, писала, сочиняла рассказы. В школу Катя пошла в шесть лет.
Но детство у нее получилось непростое. Когда Кате было три года, мне пришлось оставить ее у бабушки в Энгельсе и уехать в Москву — там мы с мужем зарабатывали на лучшую жизнь для нашей семьи.
Мой муж оказался наркозависимым, и я думала, что, если увезу его подальше от друзей, он перестанет употреблять. Мы забрали Катю и перевезли ее в Москву, но муж взялся за старое, и я решила, что это плохой пример для ребенка. Так мы прожили около года, после чего я повторно отправила Катю к бабушке. Там она осталась на несколько лет. Когда ей было девять, ее папа умер.
Окончательно я забрала ребенка к себе, когда ей исполнилось 10 лет, а я вышла замуж во второй раз. Потом Катя говорила мне:
Катя пошла в новую школу. Сначала мне казалось, что все идет своим чередом. Но потом учителя стали вызывать меня в школу, где рассказывали, что мой ребенок пьет и курит. После этих разговоров я стала внимательнее следить за тем, что происходит в жизни дочери.
Я читала ее переписки, смотрела, с кем она общается, отлавливала то, что мне не нравилось, ходила в школу и снова разговаривала с учителями и психологами, просила, чтобы они как-то повлияли на ситуацию. Но самого главного я тогда не увидела.
Это произошло, когда Катя уже второй год училась в этой школе. К тому моменту я была с младенцем на руках.
Надо понимать, что Кате было 12 лет, когда некоторым ее одноклассникам — уже 14. Сейчас она говорит, что в новой школе столкнулась с буллингом. Говорит, что рассказывала мне об этом, а я никак не отреагировала. Всего этого я не помню, за что сегодня очень себя виню.
В школе также была компания взрослых ребят, которые постоянно тусовались под лестницей. Видимо, дочери захотелось стать своей в этой компании, чтобы ее перестали обижать, и она решила проводить время с ними.
В то воскресенье днем я отпустила ее погулять на пару часов. Когда через два часа дочь не вернулась, я начала звонить — сначала ей, потом друзьям, потом лучшей подруге. Ближе к вечеру мама Катиной подруги написала мне сообщение о том, что ее дочери прислали фотографию того места, где сейчас может находиться Катя. Эту фотографию мне переслали.
Катя вернулась домой совсем вечером. Выглядела она странной и сонной: почти ничего не говорила и сразу ушла спать. Кажется, я даже на нее выругалась. Мама ее подруги мне также сказала, что Катя якобы употребляла легкие наркотики. Чтобы это проверить, муж купил специальный тест, который дал положительный результат.
Тогда я вызвала полицию. В тот момент я думала прежде всего о том, что моему ребенку 12 лет и кто-то дал ей наркотик. Я была очень зла.
Когда приехали сотрудники, Катя уже немного поспала и пришла в себя.
А потом сказала, что не помнит всего, что произошло, но ей кажется, что она подверглась насилию. Она рассказала, что «ее накурили». Потом, по ее словам, она очнулась голой на диване. Дальше помнила только отдельные фрагменты: периодически открывала глаза и видела, как над ней сменялись лица парней.
Я была в шоке.
«Ну вы еще подумайте»
Полицейские предложили нам утром приехать в участок и написать заявление. Так и сказали: «Ну вы еще подумайте». Дочь замкнулась, ушла спать и не стала разговаривать. Мы оставили ее в покое.
В этот же день, уже почти ночью, к нам домой пришел один из участников той компании, то есть один из парней-насильников, тогда ему было 17 лет. Никаких извинений он не принес — наоборот, стал говорить, что ни при чем, что Катя сама пришла, сама хотела, что у нас с моим мужем ничего не получится доказать и что насилие — это якобы клевета.
Еще он что-то рассказывал про свою маму, которая то ли в прокуратуре, то ли в отделе по делам несовершеннолетних работает. Короче, весь разговор сводился к одному: заявление писать не надо. Я держала себя в руках, потому что мне было интересно послушать, что он скажет.
На следующий день мы поехали писать заявление. Начались допросы, поездки и экспертизы. Кате снова и снова приходилось рассказывать одно и то же. Она объясняла, что встретила двух знакомых ребят на улице и согласилась пойти с ними в квартиру, потому что думала, что там будет девушка одного из них — ее приятельница из той школьной компании ребят постарше. Но когда Катя пришла, оказалось, что рядом только эти двое парней: одному 17 лет, другому 19. Ей дали покурить, а дальше память сохранила только фрагменты.
Следователей было много, и все спрашивали одно и то же. Вообще, складывалось ощущение, что главным вопросом было не то, что произошло с 12-летним ребенком, а то, не сама ли Катя во всем виновата.
Даже если представить невозможное и допустить, что это была ее инициатива, то что? Ей же всего 12 лет! Но разговор повторялся снова и снова.
В разговорах со следователями мы провели больше суток. Нас возили на освидетельствование, потом обратно и так далее. В какой-то момент меня вызвали в соседний кабинет. Когда я вышла, услышала, что Катя плачет: оказалось, ее допрашивали без меня. Она сидела на стуле, а вокруг стояли взрослые люди и давили на нее. Потом мне объяснили, что так они пытались «добиться правды». Но правда была именно такой, что она рассказывала с самого начала.
Та фотография, которую мне прислала мама Катиной подруги, уже разошлась по школьным чатам, сколько человек ее увидели, я даже представить не могу. Но именно она и результаты гинекологического обследования стали нашими доказательствами, которые подтверждали насилие.
Позже в отдел доставили и самих подростков, у одного из них при досмотре нашли наркотики. Тогда меня поразило, насколько безнаказанными они себя чувствовали: человек приехал на допрос и даже не подумал избавиться от наркотиков в кармане.
Следователи прямым текстом мне говорили: «Вы понимаете, что их посадят надолго?» Им было жалко этих подростков.
Директор говорила, что они «еще одумаются», а Катя сама себя так вела и провоцировала их тем, что ходила без бюстгальтера. У меня тогда был белый шум в голове: я смотрела на нее и не понимала, как такое вообще можно говорить ребенку 12 лет? Даже если бы моя дочь ходила голой, никто не имел права ее трогать.
Однажды вечером, буквально через пару дней после похода к следователям, к нам домой пришли люди, которые представились сотрудниками правоохранительных органов. Они были в гражданской одежде, разговаривали очень участливо, задавали вопросы мне и Кате. Мы им поверили, пустили к себе домой и отвечали откровенно.
На следующий день мне позвонил брат и спросил, что случилось. Оказалось, что это были журналисты желтого издания, которые снимали нас скрытой камерой, а потом выпустили материал, причем с таким посылом, будто мы неблагополучная семья, а я многодетная мать, которой не до ребенка. В этом сюжете назывались наши фамилии, а само видео быстро разошлось в интернете. После этого мне начали звонить с других телеканалов, приглашать на программы, предлагать эфиры и огласку, но я от всего отказывалась.
Поскольку анализ показал следы наркотика в организме Кати, нас поставили на учет и обязали раз в три месяца приезжать сдавать анализы. Я тогда согласилась, потому что испугалась возможной зависимости: благодаря первому мужу я хорошо знала, к чему это может привести. Катя сдавала анализы до 16 лет, и ни разу они не были положительными. Нам также предложили психолога и психиатра.
Еще меня постоянно вызывали на какие-то собрания ПДН, где буквально отчитывали и даже грозили лишением родительских прав из-за того, что дочь якобы принимает наркотики. Я слушала все это и не понимала, что происходит. Мою дочь накачали наркотиком и изнасиловали, но разговоры почему-то снова и снова сводились к тому, что будто бы проблема в ней.
Спасти Катю
Мы переехали в другой район Москвы, Катя сменила школу. Но пока шло следствие, я все чаще замечала, что с дочерью что-то происходит. Например, у нее появились порезы на руках. Я спрашивала ее, что это и зачем она себя царапает, она говорила, что ей так легче.
Катя все больше замыкалась, винила себя в том, что произошло, и постоянно говорила:
Она боялась, что друзья этих парней начнут мстить, или что над ней будут смеяться, или что в новой школе узнают обо всем. К этому еще добавился переходный возраст, и я видела, как дочь постепенно отдаляется от меня.
Пару раз к нам домой пришли из опеки. Они ходили по квартире, смотрели, как мы живем, и, кажется, удивлялись. У нас была большая квартира, муж хорошо зарабатывал, мы ездили отдыхать как минимум дважды в год. По их вопросам я чувствовала, что эти проверяющие ожидали увидеть совсем другую картину и не понимали, почему у ребенка такие проблемы.
Но проблемы были. Катя начала уходить из дома. Если она не приходила ночевать, я сразу обращалась в полицию. Ее искали, потом снова вызывали меня, собирали какие-то комиссии, задавали вопросы.
Она продолжала резать себя, а однажды наглоталась таблеток и попала в больницу. Сначала ее лечили физически, а потом перевели в психиатрическую клинику, где она провела почти месяц. Все это время были психологи, психиатры, антидепрессанты… Я перестала пытаться исправлять свою дочь и читать ей нотации — я просто была рядом, окружала любовью и поддерживала ее.
Впервые я заметила позитивные изменения, когда Кате исполнилось 16 лет. Она стала спокойнее, перестала сбегать из дома, начала понемногу возвращаться к жизни. Примерно к 18 годам это был уже совсем другой человек.
P. S.
Заседания судов шли одно за другим, я съездила туда всего раз, а потом перестала следить — занималась спасением дочери. Но в тот раз, когда я увидела этих ребят и их родителей, поняла, что все они настроены к нам враждебно. У меня осталось впечатление, что родители искренне считали своих сыновей ни в чем не виноватыми.
Чем закончились суды, я узнала от Кати — кажется, этим подросткам дали по восемь лет. Позже я нашла информацию о том, что один из них, кажется, провел около двух лет в специальном воспитательном учреждении. Но каким было окончательное решение суда, я не знаю: в открытом доступе его нет, так как дело закрыто, а делать специальный запрос в правоохранительные органы я не хотела.
P. P. S.
В 2021 году наш с мужем брак просто не выдержал. В начале этой истории он меня очень поддерживал, но, когда у Кати случился жесткий пубертат, даже он предложил мне направить ее в какое-то учреждение. Все это сыграло свою роль, и в итоге мы развелись.
Через год вместе с благотворительным фондом я начала сбор средств для лечения моего сына, у которого выявили редкое генетическое заболевание. Публикацию об этом я разместила у себя в соцсетях. В комментах мне написала мать одного из осужденных ребят: мол, что болезнь сына — это якобы расплата за мое «вранье» и карма. Я ничего ей не ответила. За все эти годы я вообще ни разу не вступала в такие разговоры.
Сегодня Кате 24 года. Она уже четыре года замужем. У нее своя семья и свои планы на жизнь. И когда я смотрю на нее сейчас, мне очень трудно совместить эту взрослую спокойную женщину с той потерянной 12-летней девочкой, которой я когда-то пыталась не дать окончательно сломаться.
Самое важное, что может сделать родитель, — остаться на стороне своего ребенка. Не искать, в чем он виноват, не думать о том, что скажут люди, и не замалчивать произошедшее, а просто быть рядом.