Архив метки: гуманизм

0

«Можно в туалет?»

Сегодня в моем городе, насчитывающем 1,7 миллиона жителей, туалеты главного драматического театра (с билетами за семь тысяч рублей в первые ряды партера) до сих пор представлены дыркой в полу. Да, облагороженной, но все-таки дыркой. Дамы приходят в театр на каблуках и в длинных вечерних платьях. Одухотвориться искусством. Но чтобы они не забывали, где живут, чтобы не зазнавались и не думали о себе всякого, им оставлен портал в прошлое.

Театр — это, конечно, просто стены с названием. Но есть конкретный человек, который отвечает за ремонт и содержание здания. У него есть имя, должность и обязанности. И этот человек одновременно решил потратить деньги на табличку для слепых у входа, а с туалетом предпочел не напрягаться. Не пострадал — считай не пожил. Не сахарные.

Лет двадцать назад в Санкт-Петербурге проходил громкий, яркий, шумный пивной фестиваль. Пиво в районе Адмиралтейства лилось рекой, погода была хорошая, люди гуляли нетрезвые и веселые.

А туалетов не было.

Вместо них (пиво же!) организаторы фестиваля (в этом музее под открытым небом) поставили отстойник. Огородили участок улицы жестяными листами, не доходящими до земли.

Проходящие мимо люди аккуратно перешагивали через ручейки мочи, пряча глаза от пьяных, чьи ноги и головы отлично были видны за небольшими щитами.

У этих организаторов тоже были имена и должности. И даже зарплаты. За которые они решили, что так приемлемо.

С тех пор кое-что изменилось, и на Дворцовой площади, в самом центре города, стоит один (или несколько — во время мероприятий) большой автобус-туалет. Я помню, когда он появился. И помню, что это было очень важно. Питер — холодный, большой туристический город, общественный туалет — первое, о чем должны думать его власти.

Моя знакомая, однажды гуляя по центру провинциального города, резко остановилась:

— Ой, у меня схватило живот, я вызову такси, поеду домой!

— Ты с ума сошла? Мы в центре, тут через каждую дверь кафе, все прилично, чисто, любой туалет твой!

— Неудобно как-то… Что я, вот так войду и пойду в туалет?

— Душа моя, мы в XXI веке!

Отказывать человеку в туалете — дурной тон, жестокость и мракобесие!

Она прожила в этом городе всю жизнь. И всю эту жизнь город (его кафе, музеи, офисы, общественные пространства) был столь недружелюбен и бесчеловечен, что взрослый человек вынужден был каждый раз вызывать такси, чтобы просто сходить в туалет…

Много лет назад я прочитала интервью с Вероникой Долиной. В свойственной ей мрачной манере она много рассказывала о песнях, о жизни, о беспросветности и безнадежности, в которых все-таки есть тебе место и можно как-то даже уютно жить… В том числе она описала момент, когда зимой зашла со своим пятилетним сыном в какой-то магазин и попросила пустить ребенка в туалет.

— Нельзя! Он служебный! — отрезала продавщица.

— Да хоть золотой! — парировала Вероника Аркадьевна. — Это же ребенок!

Я надолго это запомнила.

Для того чтобы заставить человека страдать, не обязательно пытать его шваброй в тюрьме.

Можно не дать воды, не дать согреться, не дать выспаться и не дать возможности сходить в туалет. И делают это вовсе не какие-то чудовища с криминальным прошлым.

Однажды я, глубоко беременная, оказалась в Кронштадте. Лучшее место для прогулок: холодно, ветрено, сыро, серо, но именно здесь была история, и все голоса гуляют ветром по этим улицам.

В центре города стоит такой же мрачный и могучий храм.

В тот день храм был закрыт.

Мы с мужем оказались одни в центре абсолютно пустой площади. Естественно, никаких туалетов вокруг. А у меня ребенок внутри. Давит на мочевой пузырь (всегда пропускайте вперед беременных в туалетных очередях — просто проявите милосердие).

Я постучалась в храм — мне открыли. Даже когда что-то не работает, кто-то все равно открывает.

— Можно мне в туалет? — заглянула я в дверь прямо своим животом.

— Не положено!

— Вы хотите, чтобы я описалась прям в середине вашей царственной исторической площади?

Но для таких людей нет лирики. Не положено — остальное нас не касается. Меня не пустили.

Когда недавно я узнала, что детей в школах не отпускают в туалет во время уроков, я написала учителю: «Мне все равно, как они учатся и что там с домашним заданием. Я даже сквозь пальцы смотрю на то, чем вы кормите их в столовой. Но вы не можете отказывать детям в их базовых потребностях. Это бесчеловечно».

А потом написала статью в местной газете о школьных туалетах.

Разразилась большая дискуссия. Девяносто процентов родителей ответили, что, мол, нечего! Пусть терпят! Пусть привыкают! В армии зато будет легче! Не в сказку попали!

А подруга прочла статью и рассказала мне, что, когда училась в первом классе, учительница не отпускала девочку в туалет, хотя та очень просилась. И девочка описалась прямо на уроке.

А учительница при детях наорала на нее и заставила какой-то тряпкой за собой убирать. У той учительницы наверняка есть имя. Дети. И внуки. Я уверена, что она не помнит ту историю. Но мне страшно представить, что помнит девочка.

Когда говорят: «Служебный туалет, не положено» — это не отговорка. Это вид пытки

Когда в организации, оказывающей населению услуги (МФЦ, поликлиника, налоговая, соцслужба и прочее), нет туалета — это вид унижения. Когда отказывают в кафе — это презрительное превосходство.

При этом русский, а в прошлом советский, человек неприхотлив. У него всегда было немного прав, и довольно редко с ним обращались уважительно. Каждый добрый жест он воспринимает как милость небес.

Врач не наорал на приеме? Да он золотой человек…

Налоговик поздоровался и все объяснил? Луна в Сатурне!

Охранник впустил и был вежлив — какой прекрасный человек, дай вам бог здоровья…

В большинстве случаев наш неприхотливый человек все стерпит. Почти везде. И почти во всем.

И если уж он набрался смелости, решился, превозмог себя, подошел и вслух попросил помочь ему с туалетом — он уже переступил через себя. И ему унизительно, потому что он знает, что его ждет.

Не стоить его добивать. Не надо портить себе карму.

Просят воды — дай.

Просятся в туалет — пусти.

Моя подруга зашла как-то в супермаркет. Подошла к кассиру и безапелляционно сказала: «Проводите мою маму в туалет». Ей не смогли возразить.

Я не такая смелая и долго думала, что бы такое сказать, как бы так сформулировать, чтобы меня с детьми или без них пускали без проблем и унижений… и придумала фразу: «Позвольте воспользоваться вашим туалетом». Надо ведь быть чудовищем, чтобы ответить: «Не позволю».

На то и расчет.

Хотя бывает всякое, конечно. Некоторые посылают. Не обращая внимания на формулировки.

На днях я зашла с детьми в любимую столовую. Все там хорошо: вкусно, уютно, не очень дорого, все нас знают, все к нам привыкли.

Столовая находится на территории бизнес-центра. Банки, офисы, охранники, маски, лифты, двенадцать этажей, большой улей. Туалет — в фойе, за стеной столовой.

Закрыт. На ремонт.

Дети руки не помыли, не растают, знают, где живут.

Но настала моя очередь.

— Где у вас туалет? — спрашиваю администратора, девушку, мне незнакомую.

— К сожалению, он на ремонте.

— Спасибо, это я вижу, а каким туалетом я могу воспользоваться? Вы же общепит? У вас люди едят, пьют, туалет — часть вашего быта.

— Мы не знаем, где-то в бизнес-центре, поищете?

Мне пришлось встать в стойку. Долго препираться с администратором, ждать, пока она несколько раз уйдет в подсобку — выйдет, созвонится с управляющей и подтвердит, что ничем не может помочь и, если мне очень надо, я могу (бросить вещи, детей, еду) одеться и сходить в Сбербанк напротив.

Она меня упорно толкала в девяностые. А я не хотела, я там уже была. Все это в моей жизни уже случалось много раз. В конце концов, я видела туалеты провинциальных вокзалов.

Я настояла, чтобы она выяснила маршрут. Это оказалось быстро. В разы быстрее танцев с отказами.

И тут я решила доиграть этот кейс до конца — набрала воздуха и громко, чтобы было слышно всем в фойе, сказала:

— Дорогая Лиза. Туалет, вода, сон и тепло — базовые потребности человека. Об этом не стоит говорить смущенно или хихикая. И этого, безусловно, не стоит стесняться. Вам как администратору следует предупредить всех сотрудников столовой, куда направлять гостей вашего заведения во время ремонта вашего туалета. Точно и с указанием маршрута. И не заставлять, наблюдая их неловкость, терпеть или искать в этом огромном здании.

Уважительное отношение к гостям заведения заключено именно в этом. Вы можете бесконечно повышать цены на еду, вести модные соцсети и пиариться, но таким поведением вы демонстрируете свое реальное отношение к людям, которые есть соль и кормильцы вашего бизнеса.

Не надо сожалеть, пожимать плечами, переглядываться и закатывать глаза. Не надо бегать в подсобку и советоваться с директором. Не надо делать вид, что у вас есть важные дела. Надо просто и ясно сказать: «Туалет там-то, извините за неудобства».

[photostory_disabled]

0

Удачливый пациент. Поэт Александр Дельфинов — о наркотиках и миграции

Наркофобия, репрессии и Ройзман

— Вы много лет занимаетесь активизмом и просвещением в области психиатрии и психоактивных веществ. Ваша позиция по наркотикам как-то меняется?

— Я свою позицию не меняю уже много лет, но она находится в развитии, и я сам живу этот процесс. Надеюсь, что, если я доживу до старости, я не превращусь в поросший мхом пень, который выдает одну и ту же скрипучую истину.

Я убежден, что политика государства в отношении психоактивных веществ должна строиться на гуманных началах. Это значит, что здоровье человека и, скажем так, уровень благополучия стоит на первом месте перед методами наказаний. В первую очередь в вопросе психоактивных веществ должны иметь слово медики и социальные работники, а уже потом — сотрудники полиции и каких-то карательных органов.

Часто думаю, что большинство людей, которые употребляют наркотики, имеют незалеченные, неоткрытые, невылеченные, непроявленные, непонятые, неузнанные психиатрические диагнозы. Или социальную некомпетентность, например, которая приводит к злоупотреблению веществами. Таким людям требуется помощь, а не дубинка по голове. И вот это мое убеждение не меняется.

Нет учебников, которые бы рассказали, как политика должна строиться на таких основаниях. Мы должны находить это для каждой страны, для каждого общества.

— В нулевых было больше акционизма на эту тему. Сейчас никакого активизма в России нет, он перешел в какое-то другое русло?

— Я так скажу: общая канва наркополитики в России движется к репрессивной, в этом десятилетии она более репрессивна, чем в предыдущем, а в предыдущем она более репрессивна, чем в пред-предыдущем.

О ней еще сложно говорить публично потому, что в нашей стране присутствует институциональная наркофобия. То есть люди самых разных слоев общества из самых разных социальных групп и самых разных убеждений (даже противоположных, то есть это может быть и какой-нибудь ультраконсерватор, и ультралиберал) вполне могут бояться этой темы — она их пугает, нервирует. Люди приходят в какое-то неспокойное чувство, когда при них заходит разговор о наркотиках. Это примерно как в советское время абсолютно блокировался любой разговор на тему секса. Людей переклинивало.

Слово «наркофобия» вошло в русский язык благодаря нашему проекту [имеется в виду конкурс для художников «Наркофобия», который сейчас стал премией для журналистов и блогеров, делающих работы о наркотиках], который мы в 2011 году начали. До этого это слово Google не находил. Явление есть, и мы нашли ему название.

Общая политика репрессивна, но количество мыслящих людей, которые занимают позицию гуманной наркополитики, становится больше: растет количество тех, кто смотрит на научные доказательства, на реальные факты жизни, кто находится в контакте со всем мировым сообществом, кто берет информацию не только из какого-нибудь бюллетеня Минздрава, а из разных источников, в том числе из иностранных.

Мне кажется, нам в России вообще не хватает гуманного взгляда на многие вещи, не только в отношении наркополитики. Например, недавний кейс «Ночлежки»: в Москве возникло движение жителей района, которые пытались выселить это заведение, чтобы не было бездомных в их районе. То есть гражданская такая позиция: «с глаз долой — из сердца вон». Мы не хотим это видеть и не хотим об этом знать. Не «давайте поможем».

Тот контактно-консультационный центр, где я в Берлине работал с опиатозависимыми, находился просто в жилом доме. С жителями дома, конечно, была определенная договоренность. Жильцы дома поставили условие: чистота и порядок. И мы следили за этим: мусор выносили, все делали как надо. И у них не было к нам претензий. Но в целом люди в Берлине были готовы к тому, чтобы такая организация была у них в доме. К тому, что там будут, в этом помещении, сидеть, условно говоря, каждый день по двадцать торчков и пить кофе, или стираться, или к врачу приходить — ну как представить себе такое в Москве?

— Мне кажется, сразу придет [политик] Евгений Ройзман.

— Евгений Ройзман теперь приходит на оппозиционно-либеральные митинги, и все радостно с ним там пляшут. Так что он и не придет, мне кажется, придут жители с дубинами.

— Российская оппозиция закрывает глаза на его былую деятельность?

— Мы частенько говорим об этом с коллегами. Я не думаю, что это свидетельствует о негуманных взглядах российской оппозиции. Я думаю, что многие люди вообще не знают про это. Мой опыт споров на эту тему говорит о том, что подавляющее большинство людей, относящихся к либеральному лагерю, просто не в курсе деятельности [организации Евгения Ройзмана] «Города без наркотиков». Когда им рассказываешь про смерти людей, которые там происходили, многие просто шокированы. Они про это ничего не знают. Для большинства людей этот человек на букву «Р» — это хороший человек, который помогал наркоманам. То есть они уверены, что он гуманный человек. И, когда ты рассказываешь о каких-то фактах, которые противоречат этой идее, многие не хотят слушать. Были случаи, когда люди со мной рвали из-за этого отношения.

Это, мне кажется, тоже наркофобия, то есть искаженное восприятие реальности. Люди думают, что если человека наркозависимого избить, налить ему воды, поставить ему бутылку, чтобы он писал, и посадить его в подвал, чтобы он там три дня переламывался, то это отличная помощь. Такая силовая реабилитация насухую, когда человека выпаривают и заставляют работать, чтобы он лопатой копал землю. Люди просто верят, что трудотерапия спасет наркомана. Они думают, что человек на букву «Р» жесткий, но он спасал людей. Я думаю, они глубоко ошибаются и совершенно не понимают, с чем имеют дело.

Человек на букву «Р» — популист. Многие говорят, что это не важно. Он успешный оппозиционный политик, поэтому мы должны с ним блокироваться, мы хотим, чтобы наша оппозиционная деятельность была успешной. Да, он пришел из какого-то странного места в политику, но теперь он совершенно другой. Это все неважно, это в прошлом.

— А есть в России политики, которые были бы в ненаркофобном лагере?

— Возможно, есть такие политики, но публично они об этом не говорят. Потому что электорат будет поддерживать тех, кто жестко высказывается в отношении наркопотребителей. Человек, который скажет: «Я очищу город от наркоманов», будет пользоваться любовью людей, а тот, кто скажет: «Давайте организуем контактно-консультационный центр в этом жилом доме», не будет пользоваться поддержкой в России.

Иллюстрация: Алена Змиенко для ТД

Был случай, когда [оппозиционного политика] Илью Яшина задержали, когда он встречался с избирателями. Его задержали совершенно незаконно и потащили. В этот момент он кричал задержавшим его: «Что вы делаете, вы нарушаете мои права! Лучше ловите наркомана». Сказал он, имея в виду то, чем должны заниматься полицейские: ловить наркоманов. Это абсурдно абсолютно. Но в России понятно, почему он говорит именно так. Я глубоко уважаю политика Илью Яшина. Вообще-то поддерживаю его. Но в этом конкретном пункте я против.

— Изменение отношения к психоактивным веществам во многих странах как-то связано с пропагандистской работой наркоактивистов?

— Конечно, связана. Я могу привести пример Германии. Когда началась эпидемия ВИЧ (это середина восьмидесятых), появились ВИЧ-активисты. Они организовали свои некоммерческие и негосударственные организации, которые занимались профилактикой ВИЧ. Довольно быстро стало ясно, что риск заражения существует для людей, которые употребляют наркотики инъекционным путем.

В Германии, где власти прислушиваются к мнению общества и активистов, особенно если оно научно мотивировано, можно хронологически проследить, что до 1995 года ежегодно Министерство внутренних дел составляло отчет по борьбе с наркотиками. С 1995 года года перестало, общий государственный подход изменился: эту сферу вывели из полицейского регулирования, переведя в социальное и медицинское. И теперь отчет о наркотиках составляет не полиция, а Федеральный центр просвещения в области здоровья и федеральный уполномоченный по наркополитике.

Политика снижения вреда, нацеленная в первую очередь на снижение распространения сопутствующих заболеваний (то есть ВИЧ и гепатита), пришла на смену репрессивному подходу и привела к успеху. В Германии количество заражений ВИЧ снизилось до практически такого уровня, что можно сказать, что он не распространяется. То же самое происходит с гепатитом, ни о какой эпидемии речь идти не может.

— Что такое зависимость? Естественна ли она для человека?

— На вопрос о зависимости пытаются дать ответ человеческие мудрецы на протяжении многих лет, и насколько я понимаю, так это до конца и не ясно. Есть моралистичное объяснение: зависимость — это грех. Есть медицинское — болезнь. Есть политические и социологические объяснения. То есть можно сказать, что феномен зависимости — это сложное, многофакторное явление, способное оказывать серьезное влияние на человеческую жизнь, и понимание этого явления меняется со временем. В грехи я не верю, так что этот вариант для меня неактуален.

Что касается естественности или неестественности… Мне вообще кажется, что тема зависимости, если речь о психоактивных препаратах идет, чересчур выпячена. Ну, зависимость. Она не у всех, она не от всего, есть и другие проблемы. Жупел зависимости — это часть наркофобии.

«Перестроить психический контур»

— Какой вердикт вы бы вынесли сериалу «#ЯПсих»: он получился эксплуатационным или помогает налаживать эмпатию?

— Тут я должен сказать, что я его не смотрел. Я вообще с трудом смотрю на себя на экране. Мне тяжело это переносить. Я имел дело исключительно с реакцией людей. И судя по реакции, которая обрушилась на меня, особенно поначалу, судя по тому, какой был вал контактов и писем, я могу сказать, что этот сериал многим людям помог себя ощутить не в одиночестве. В субботу у меня был концерт в клубе «Март». Ко мне подходили люди, которые сказали: спасибо, вот вы нам типа помогли.

Мне кажется, что тексты мои как поэтическая практика, месседж, который я действительно осознанно транслирую, заключается в том, что у тебя могут быть психические особенности, у тебя могут быть проблемы, ты мог испытать жестокий опыт в прошлом, но это не повод отчаиваться, ты все равно можешь встать и пойти. Похрен, мы сообщество, мы идем. Это мобилизующий месседж. Он дает надежду. Я эту надежду сам испытываю. Я живу в соответствии с этой идеей, мне удалось перестроить свой психический контур. Я, что называется, удачливый пациент. Я хочу свой большой и местами экстремальный опыт передать, поскольку я обладаю голосом.

— Есть ли у вас в семье разговоры на тему психиатрических состояний? Я не видел пока условных гидов о том, как говорить с детьми на эту тему.

— А я не знаю, как разговаривать с детьми на эту тему. Я вообще не знаю, как разговаривать на эту тему. Если кто-то пишет какие-то гиды, их можно, с одной стороны, использовать, а с другой стороны — можно их все выкинуть.

Мое глубокое убеждение заключается в том, что сколько людей, столько и личных историй. И если даже пять раз вы одно и то же сказали людям и это сработало, в шестой раз это не сработает.

Любой человек, будь то психолог или психиатр, будь он равный консультант или активист, — он набирает свой опыт. Если это врач, он получает образование и имеет медицинскую практику. Человек вроде меня имеет опыт пациента и опыт активиста. А дальше этот опыт реализуется уникально каждый раз с каждым человеком. Каждый раз заново приходится находить [язык для разговора].

Еще я заметил, что очень опасно в этой ситуации вставать на накатанные рельсы. Если ты на них встал и начал проповедовать одно и то же, даже если ты в это веришь и если это твои убеждения, ты можешь превратиться в попугая. Потому что [твои слова] станут безжизненными, потому что если ты имеешь дело с людьми, если ты обращаешься к людям и говоришь о таких довольно тонких вещах, как душевная организация, то надо учитывать, что люди разные и что их очень много.

— У вас ведь есть опыт соприкосновения с психиатрией и в России, и в Германии. Что скажете? Небо и земля, да?

— Когда вы говорите «небо и земля», это очень оценивающе. Мы тогда отзываемся о России очень плохо, а о Германии очень хорошо, а ситуация немного более сложная.

Ну да, конечно, в Германии более гуманный и менее репрессивный подход в психиатрии. В России сохраняется репрессивное отношение, где врачи чуть ли не в качестве тюремщиков. Память о карательной психиатрии советского времени подспудно вызывает страх. Страх, что меня запрут, не выпустят, лишат свободы, обколют какими-нибудь препаратами и я превращусь в овоща.

Я часто выступаю в роли равного консультанта [для людей с психиатрическими проблемами], особенно после сериала «#ЯПсих». Мне пишут и звонят, спрашивают совета: вот у меня такие симптомы, что мне делать? Частый вопрос: «Что мне грозит, если я пойду к врачу?» Одна женщина спрашивала: «Лишат ли меня родительских прав, если я обращусь в психиатрию?» Сама ситуация, при которой такой вопрос возможен, означает, что есть проблема. При этом понятно, что в России есть очень хорошие психиатры и хорошие больницы. Но вот это отношение в обществе, этот страх — важное отличие от Германии.

Там люди знают, что врач твой не предаст тебя. В России нет закона, который запрещает врачам передавать данные пациентов.

То есть чувак придет на прием к врачу-психиатру. У чувака, допустим, проблема со злоупотреблением наркотиков. Он об этом рассказывает. В России человек будет думать о своем доверии врачу. Люди боятся, что врачи могут не оказать помощь, а вместо этого совместно с представителями, скажем так, репрессивного силового аппарата каким-то образом тебя задавят.

Но тем не менее в Германии есть свои проблемы. Психиатрическая помощь здесь тоже очень разная. В Восточной Германии больница больше похожа на российскую. И по внешнему антуражу, и по отношению персонала.

В 2019 году в Риге я в гостях у друга встретил психиатра из Нидерландов — пожилого, серьезного, известного врача. Он говорит, мы считаем в Нидерландах, что в Германии очень консервативная медицина и репрессивная. Я удивился. Говорю, докажи. [Он отвечает:] В Германии по-прежнему, как в старое время, считается, что пациента надо запереть скорее в больницу. А мы в Нидерландах считаем, что пациента вообще надо по возможности в больницу не запирать — только если уж действительно есть опасность для жизни или по решению суда, если нельзя избежать никак. А так — нужно, чтобы пациент жил дома у себя дома, был в обществе.

«Город-санаторий»

— Когда вы переехали в Берлин, вы еще употребляли наркотики?

— В 2001 году, когда я переезжал в Берлин, я был, как говорится, чист перед Господом. Правда, я курил табак и пил алкоголь, но они как бы у нас считаются легальными психоактивными веществами, так что они вроде как бы и не считаются (хотя почему так, непонятно). Несколько дней спустя после приезда я встретил моего знакомого по стародавней Москве. И мы с ним просто раскурились.

Многих людей, кто приезжает в Германию, накрывает: ты осознаешь, что у тебя по сравнению с Россией есть просто открытый доступ к траве. Нет проблем, чтобы ее достать. Это не все осознают сразу, и многим это сносит крышу: люди, которые покупают в России, очень сильно рискуют. Рискуют в смысле своей свободы. В Германии ты не рискуешь ничем.

Вначале я просто приехал на полгода на стажировку. У меня была стажировка в двух организациях: одна — контактно-консультационный центр для наркозависимых MisFit. Там был пункт помощи людям, которые употребляют опиаты, с психологической и медицинской помощью, в нем действовало что-то вроде кафе. И в этом кафе я работал, что называется, за стойкой — проходил полный цикл работы в этой организации, как делал бы любой волонтер.

Вторая организация — федеральная сеть по наркополитике при «Партии зеленых». Основной их темой был легалайз конопли. Среди тех, кто там работал, многие курили. В смысле почти все. Не то чтобы они целый день паровозили, но после работы вечером я приходил в гости к своему начальнику, и мы с ним и с его женой курили ритуальную вечернюю трубку, потом пили чай, играли в настолки, обсуждали жизнь.

В начале в какой-то момент я стал много курить, потому что мне тоже снесло голову от доступности. Но, когда эта стажировка кончилась, я переехал в Германию и стал работать — и перестал курить. Во-первых, я перестал тусоваться с ребятами. Во-вторых, началась каждодневная работа.

Был еще второй период, лет уже через десять примерно. Со мной тогда случилось то, что называется большой депрессивный эпизод. Я заехал в очень глубокую клиническую депрессию. Супер-супертяжелой формы. У меня тогда были окказиональные работы — написать статью или проконсультировать, и я получал, в принципе, какие-то деньги, но постоянной работы не было. И произошло мощное депрессивное обрушение. Я тогда тоже стал курить. Но к психиатрам я тогда не ходил.

Курил-курил-курил. Но потом я понял, что это контрпродуктивно. Во-вторых, в целом лучше мне не становилось. Пошел к психиатру, мне выписали таблетки, и все.

Понимание, что можно спокойно идти по улице и курить косяк, многим сносит крышу. Я знаю людей в Германии, которые даже сломались на этом. Ушли в злоупотребление. Но это единичные случаи.

Иллюстрация: Алена Змиенко для ТД

— В Германии у вас появилось чувство политической безопасности?

— Даже не политической! Я четко это помню: приехал в Берлин, прожил там месяца четыре. От метро [до работы] мне надо было идти довольно долго, переходить канал и потом идти через темный парк. Я частенько возвращался поздно вечером из гостей каких-нибудь, да и на работе с ребятами засиживались порой до полуночи. Садился на ночной трамвай, доезжал до конечной станции на метро и шел пешком. Густые деревья, темно, один фонарь болтается. И ты идешь из темноты, приближаешься к свету, а потом назад в темноту.

Идешь и думаешь: сейчас прыгнет на тебя кто-нибудь. Я человек советской закалки, я готов, если что… побежать.

И вот однажды где-то в час ночи вижу, как в пятне света под фонарем вытягиваются тени. Мне навстречу идут двое. Я напрягся: двое на одного в темном парке, вот оно, сейчас пойму, бежать или нет.

Появляются две старушки, таких божьих одуванчика. И в этот момент я понимаю: «Саня, ты не в Москве больше, ты в Берлине». Меня отпускает. С этого момента я начал по этому парку ходить расслабленно — так, как ходят берлинцы.

— В «#ЯПсих» [эмигрировавший из России журналист] Али Феруз рассказывает, как на его глазах в Берлине били мигранта.

— Безусловно, тут такое есть, но нужно сделать оговорку. Моя история — это 2001 год, а фильм с Али Ферузом снимался в 2019-м. После 2015—2016 годов тема мигрантов и связанного с этим насилия очень сильно изменилась. Криминальная статистика свидетельствует, что в Германии все время очень сильно снижается общее количество преступлений, но в 2015—2016-м был всплеск и медийно эта тема начала звучать. Поэтому тут еще нужно сделать оговорку, что, возможно, это медийное ощущение. Я тоже видел драки в Берлине, понятное дело. Но в целом их гораздо меньше, чем в России.

Если мы будем смотреть новости, мы можем представить, что в Германии только и происходят постоянные нападения нацистов на мигрантов или синагоги. Действительно, напали на синагогу со стрельбой и с убийствами, ужасное преступление, и вообще, антисемитизм реально вырос в последнее время. Но это происходит не каждую субботу.

В 2001 году был расслабон. У нас даже была такая теория, что Берлин — город-санаторий, у меня есть стихи про это. Ты можешь выйти чуть ли не в тапочках на улицу и встретить [бежавшего из Китая современного художника] Ай Вея Вея, который идет в трениках в ночной магазин за сигаретами.

— Кто вы в первую очередь — журналист, поэт или активист?

— В первую очередь я человек с определенными взглядами и культурной позицией, активизм и арт-практики относятся к этому. Наверное, поэтическая идентификация для меня имеет особое значение, но вообще все это разные элементы одного хаоса.

— Удается ли вам себя прокормить поэзией?

— Поэтической практикой осознанно я занимаюсь с 1989 года. В 1999 году в московском клубе «О.Г.И.» состоялось мое первое выступление в жанре, который я с тех пор старательно развиваю, — spoken poetry, перформанс-поэзия. И примерно с 2013 года я регулярно выступаю с разными программами в разных странах, в том числе на поэтри-слэмах.

Основные темы, которые захватывают мое сознание сегодня, — насилие, время, смерть, страсть, абсурд бытия и стоическое преодоление.

Уже много лет я зарабатываю в той или иной форме сочинением текстов, в Германии я официально числюсь свободным литератором и журналистом — так это можно назвать. В последние годы мои поэтические выступления организовываются с учетом затрат на дорогу и проживание, и гонорары мне выплачивают, хотя на моей родной сцене в берлинском клубе PANDA platforma я часто выступаю, скажем так, на волонтерских условиях. Поэзия в финансовом отношении не приводит меня к минусу, но я этим не зарабатываю. Но планирую, конечно, заработать миллионы. В будущем.

— Возможно ли внеполитическое искусство в целом и, в частности, здесь и сейчас?

— Конечно, возможно любое искусство: политическое, аполитичное, контрреволюционное и квазирелигиозное, шизоидное и научно обоснованное, наивное и заумное — вообще любое. Поэт не обязан быть гражданином, гражданин не обязан быть поэтом или интересоваться искусством, но возможны самые причудливые сочетания всех этих вещей. Современная культура устроена так, что если вы скажете: вот то-то и то-то невозможно, как бац — оно тут же становится возможным.

[photostory_disabled]

9584

Такой Воннегут

Воннегут — пацифист

Курт Воннегут в армейской форме, 1943-1945 гг.Фото: Wikimedia Commons

Роман Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей», где фраза «Такие дела» встречается сто шесть раз (в русском переводе Риты Райт-Ковалевой — сто два), написан им в том числе на основе собственного военного опыта. Записавшись добровольцем в армию США во время Второй мировой войны, в декабре 1944 года он попал в германский плен. Вскоре после этого писатель чудом выжил во время разрушительной бомбардировки Дрездена авиацией союзников: по разным подсчетам, она унесла жизни от двадцати до пятидесяти тысяч человек. Среди них были мирные жители и беженцы. Когда двадцатидвухлетний капрал Воннегут и другие военнопленные выбрались из подвала той самой бойни номер пять, им поручили извлекать из бомбоубежищ обгоревшие трупы женщин, детей и стариков. Об этом писатель подробно расскажет в одном из своих поздних эссе «На всех улицах будет плач».

Неудивительно, что через всю жизнь Воннегут пронес жгучую ненависть к войне. Но изображал он ее довольно нетипично для писателя-фронтовика — потому что почти не принимал участия в сражениях, не видел, как под аккомпанемент взрывов зарождается любовь, не восхищался героизмом однополчан. О каком героизме может идти речь, когда солдаты сплошь и рядом — напуганные юнцы, которые больше всего на свете хотят домой, к маме?

Война для Воннегута стала прежде всего воплощением чудовищного абсурда и жестокости. В его понимании она не сплотила нацию. Не сделала мир «чище» и лучше. Не превратила мальчиков в мужчин. Не научила людей отделять добро от зла. Все это, по Воннегуту, касается не только Второй мировой, но и Вьетнама, Ирака — и любого другого вооруженного конфликта, который, что бы ни говорили правительства, обычным людям приносит лишь страдания, боль и многолетнюю фрустрацию.

Воннегут — приемный отец

Едва ли не самый типичный для прозы Воннегута мотив — это мотив одиночества. Неприкаянность его героев: Килгора Траута, Билли Пилигрима, Уилбура Свейна, Уолтера Ф. Старбека, Руди Вальца — болезненными нарывами выпирает над поверхностью художественного мира романов. Раз за разом, открыто или намеками, Воннегут дает нам понять: лучший способ почувствовать себя нужным и обрести покой — иметь большую семью, где дети и родители, старшее и младшее поколения будут общаться друг с другом.

Курт Воннегут в 1955 г. с первой женой Джейн и детьми Марком, Эдит и НанетФото: Wkimedia Commons

Сам Воннегут обзавелся большой семьей по стечению трагических обстоятельств. Сестра писателя Элис, с которой он был очень близок, умерла от рака, когда ей едва исполнилось сорок лет. Буквально за несколько дней до этого погиб ее муж, и Воннегут усыновил троих осиротевших племянников. К тому моменту у него уже были биологические дети — тоже трое. А в конце семидесятых писатель женился во второй раз на фотографе Джилл Кременц, вместе они удочерили новорожденную девочку Лили.

Впоследствии сын писателя Марк Воннегут вспоминал, что отец не всегда был внимателен и нежен к детям: работа над очередной книгой часто прельщала его больше, чем их компания. Вполне предсказуемое поведение для человека, который стремился не просто быть писателем, а еще и сделать писательство своей основной профессией, приносящей деньги. К цели он шел тяжело и долго: когда в семье Воннегута появилось сразу трое приемных детей, их с женой материальное положение было, мягко говоря, тяжелым. Но это не помешало им вырастить всех шестерых.

Воннегут — участник гуманитарной миссии

Когда дети подросли, их отец снова оказался под пулями: в конце шестидесятых Воннегут отправился в Африку. На континенте шла очередная кровопролитная война, начавшаяся в результате попытки отделения восточных провинций Нигерии. Небольшое самопровозглашенное государство называлось Республика Биафра. Оно просуществовало почти три года — в постоянных сражениях с правительственной армией. К концу этого периода Нигерия наложила запрет на помощь Биафре со стороны Красного Креста.

Голод и болезни сделали ситуацию в республике катастрофичной. Их жертвами становились в первую очередь дети — десятки тысяч истощенных, умирающих детей, чьи фотографии все-таки заставили мировое сообщество перестать делать вид, будто речь идет «всего лишь» о локальной междоусобице, и начать отправлять в Биафру гуманитарные миссии.

Побывавший в республике с одной из таких миссий Курт Воннегут передал свои впечатления о поездке в эссе «Биафра: народ, который предали» (1970). Предприятие было рискованным: военные действия достигли пика, велись разрушительные бомбардировки. И если на Вторую мировую войну Воннегут шел, не особенно хорошо представляя, что его ждет, то в случае с Биафрой картина была ему вполне ясна.

Курт Воннегут, 1970 г.Фото: Jack Mitchell/Getty Images/GettyImages.ru

В эссе он признается, что плакал по Биафре — правда, только один раз. Через считанные часы после того, как самолет с Воннегутом на борту поднялся в воздух и отправился в обратный путь, Биафра была стерта с лица Земли. Посвященное ей эссе проникнуто не героическим пафосом, которого можно было бы ожидать от автора, совершившего столь широкий гуманистический жест, а негромким бытовым трагизмом: он вообще всегда прекрасно удавался Воннегуту. Маскируясь под простака, который удивляется всему, что видит, писатель на нескольких страницах изобразил удивительно яркий и живой портрет народа, не побежденного и растоптанного, а по-своему великого. Как велик каждый, кто упорно пытается вести привычный образ жизни, даже если за порогом дома взрываются бомбы.

Воннегут — профеминист

Антивоенный пафос Воннегута напрямую связан с «женским вопросом», хотя с первого взгляда в его прозе непросто обнаружить признаки серьезного интереса к феминистическому дискурсу. Героини романов писателя — либо хрупкие, страдающие, но в целом довольно нелепые существа (именно существа — настолько они эфемерны на фоне куда более цельных и выпуклых персонажей-мужчин), либо мечтательницы и утопистки. В книгах Воннегута найдутся и двусмысленные с точки зрения сегодняшней этики высказывания: например, в «Завтраке для чемпионов» он пишет, что эволюция превратила женщин в «соглашающиеся машины», потому что такая стратегия была более безопасной.

Но в действительности писатель неоднократно вплотную подходил к вопросу о положении женщины в обществе и ее праве реализовывать себя наравне с мужчинами. Этот вопрос звучит между строк еще в первой книге Воннегута — «Механическом пианино». В позднем романе «Синяя борода» главный герой, художник Рабо Карабекян, неоднократно проходит через духовное перерождение, сталкиваясь на своем жизненном пути с той или иной женщиной.

Курт Воннегут с второй женой Джилл Кременц, 1983 г.Фото: Yvonne Hemsey/Getty Images/GettyImages.ru

Цирцея Берман — умная, активная, целеустремленная. Порой даже чересчур. В Мерили Кемп под фасадом «артисточки» скрывается сильная, самостоятельная личность. Конечно, их портреты нарисованы с обычной для автора иронией. Но не зря картина, над которой трудится Карабекян и которую он скрывает в амбаре, называется «Настала очередь женщин». Художник и стоящий за его спиной Воннегут как бы говорят нам: мужчины уже и так принесли в мир войны и разрушение. Теперь пришло время дать женщинам возможность сделать все по-другому.

Воннегут — борец за права человека

Ветераны войны, неблагополучные подростки, заточенное в резервациях коренное население США, представители разных рас и народов, нищие и старики — существует мало социальных групп, чьим проблемам не нашлось места в рассказах, романах и эссе Воннегута. Человечество в целом вовсе не предстает в его прозе безобидным — иначе он не уделял бы столько внимания экологии. Зато отдельный человек с его маленькими несчастьями и большими страхами вызывает у Воннегута сочувствие. Каким бы жалким, ничтожным, несимпатичным ни казался нам, читателям, такой персонаж.

Курт Воннегут на митинге в 1979 г.Фото: Globe Photos/ZUMAPRESS.com/ТАСС
Читайте также Чтобы вы знали Если мы все вместе начнем обращать внимание на тех, от кого всегда стыдливо отворачивались — на людей с инвалидностью, с ментальными особенностями, сирот и бездомных, тогда наше общество начнет меняться. Не революционным, а эволюционным путем.

У Чарльза Буковски в стихотворении «Ариэль» есть строчка: «Даже людям более великим, чем я, не удалось договориться с жизнью». Фактически продолжая эту мысль, Воннегут в предисловии все к той же «Синей бороде» приводит цитату из письма своего сына Марка: «Мы для того и существуем, чтобы помочь друг другу справиться со всем этим, как это ни назови». Воннегут много писал и говорил о праве человека получать качественную медицинскую помощь, не испытывать дискриминации по расовому признаку, иметь теплый дом и достаточное количество пищи. Но самым главным, базовым правом для Воннегута всегда оставалось право на сострадание. Потому что жизнь — тяжелая штука. И если ты видишь, что не справляешься с ней, у тебя в том числе должно быть право достойно уйти.

Воннегут — проводник через страх смерти

В «Завтраке для чемпионов» — одновременно самом грустном и самом смешном из романов Воннегута — наряду с рисунками дамских штанишек и «отверстий в заднице» есть короткий, но пронзительный разговор автора с самим собой, в котором он признается, что боится однажды покончить с собой — как его мать.

Эдит Воннегут (в девичестве Либер) совершила суицид, когда писателю было чуть за двадцать. Он узнал об этом, вернувшись домой из лагеря военной подготовки: он ехал отпраздновать с семьей День матери. Ее смерть предсказуемо наложила огромный отпечаток на весь творческий и жизненный путь Воннегута. В восьмидесятые, через десять лет после публикации «Завтрака для чемпионов», уже будучи знаменитым и одновременно страдая от тяжелой депрессии, он тоже попытался покончить с собой.

Образ смерти так прочно закрепился в его романах даже не потому, что во время войны он видел много трупов — слишком много для идеалиста-американца. Хотя и поэтому тоже. Воннегут на протяжении многих лет постоянно вел диалог с собственной смертью. Примерно тем же занимаются так или иначе все люди. Разница в том, что Воннегут превратил этот диалог в масштабную публичную дискуссию при участии миллионов читателей.

Курт Воннегут, 1988 г.Фото: Mike Slaughter/Toronto Star via Getty Images/GettyImages.ru

По словам Джерома Клинковитца, друга Воннегута и исследователя его творчества, под конец жизни писатель казался очень угрюмым и подавленным. Да и вообще: реальный Воннегут, раздражительный и мрачный, был далек от образа добродушного мудреца, нарисованного прессой. Но вот парадокс: его книги буквально сочатся теплотой и пониманием. Обыденность смерти в них не делает ее менее пугающей и печальной. Да, смерть оставляет после себя пустоту и горе. Но бояться ее — бессмысленно, потому что она все равно произойдет. Такие дела. Мы не можем ее победить или остановить. Зато в наших силах, считает вслед за сыном Воннегут, помочь друг другу справиться со всем этим. Как это ни назови.

Автор — кандидат филологических наук, специалист по американской литературе. Защитила диссертацию по публицистике Воннегута.

9327

Уязвимые

Валерий ПанюшкинФото: Ольга Павлова

Опубликованная у нас на портале «Такие дела» история «Просто мама» про женщину, которая воспитывает одна восьмерых детей, вызвала странные (если не сказать — отвратительные) комментарии. Некоторые наши читатели посчитали для себя возможным упрекать нашу героиню Настю в том, что, дескать, понарожала, непонятно, о чем думала, и обрекает детей на бедность. Некоторые обвиняли «Такие дела» и Настю в том, что мы, дескать, вымогаем у читателя деньги, хотя для Насти мы никаких денег не просили, никакого сбора средств на поддержку этой многодетной семьи не объявляли, а просто рассказали историю вот про такое нелегкое счастье.

Лично мне упреки в адрес многодетной семьи в том, что она многодетная, представляются верхом абсурда. Дети — это хорошо. Так я всегда думал, и эта мысль кажется мне аксиомой.

У меня у самого пятеро детей. Для того чтобы оправдать их существование, мне не нужно приводить результаты демографических исследований. Не нужно напоминать, что как раз сейчас — демографическая яма. Мне не нужны выкладки экономистов про то, что на огромной территории нашей страны некому жить и работать. И даже отдающее легким национализмом замечание о том, что сто лет назад русские составляли 10% населения земли, а теперь составляют 2%, — тоже не нужно мне, чтобы считать своих детей безусловным счастьем.

У меня пятеро. Мои дети — счастье. Мои дети — будущее. Трудно ли мне? Да.

Я довольно много зарабатываю, но если поделить мои доходы на количество ртов, которые я кормлю, то получится меньше, чем получает уборщица, которая моет в нашем офисе пол.

Пропускал ли я важные деловые встречи, потому что кто-то из детей вдруг заболел и надо было одному из родителей везти ребенка к врачу, а другому родителю сидеть с оставшимися детьми дома? Да, мне случалось по этой причине пропускать встречи и упускать шансы.

Работает ли моя жена? Нет. Разве что урывками. Хотя до рождения детей была востребованным и высокооплачиваемым профессионалом.

Есть ли у нас сбережения? Нет. Только долги.

Помогают ли нам бабушки-дедушки? Да, помогают. Но бабушки-дедушки стареют, с каждым годом им все труднее, а скоро и вообще помощь понадобится им самим.

Отпуск? Авиабилеты, чтобы вывезти детей к морю в простейшую Болгарию, обходятся мне в сумму не менее ста тысяч рублей. И отдых мой состоит в том, чтобы вылавливать тонущее хулиганье из моря.

Читайте также Просто мама В деревне под Омском живет Настя Дубровская. Ей 31 год, и у нее восемь детей, которых она растит одна, постоянно балансируя у черты бедности

Я не жалуюсь. Я сам придумал себе такое трудное счастье, и это трудное счастье.

Но вот что важно. Ключевое обстоятельство жизни многодетной семьи заключается в том, что многодетная семья крайне уязвима. Случись со мной завтра инсульт, жизнь моей семьи из трудного счастья превратится в кромешный ад. Случись что-нибудь с моей женой — я не справлюсь. Я не знаю, как я справлюсь. Случись мне просидеть три месяца без работы, и семья моя попадет в замкнутый круг нищеты. Случись кому-то из детей всерьез заболеть, и остальные дети останутся необихоженными.

Многодетная семья — крайне уязвима. Невзгоды и горести, которые случаются в жизни каждого человека, для многодетной семьи могут в два счета обернуться катастрофой.

И вот я хочу спросить. Люди, писавшие под статьей «Просто мама» язвительные комментарии, — зачем это делали? Чтобы уязвить уязвимых? Неужели уязвимость человека является достаточной причиной для того, чтобы уязвлять его?

Не уязвляйте уязвимых. Они слишком уязвимы, чтобы еще и уязвлять их.