Архив метки: Карелия

0

Все горит, и мы горим

За последние три недели в Карелии сгорело больше 12 тысяч гектаров леса. Самый крупный пожар был в Суоярвском районе в окрестностях поселка Найстенъярви: здесь огонь подошел вплотную к людям. До жилых домов пламя не добралось, но в некоторых местах было не дальше пятидесяти метров от построек. От огня пострадало местное кладбище.

Сначала местные жители тушили огонь своими силами, потом прибыло карельское подразделение МЧС, но в какой-то момент стало не хватать и его, пришлось запрашивать подкрепление из Петербурга. Наконец в поселок прибыли военные-контрактники из Петрозаводска. Еще на пожарах работают отряды добровольцев, которые каждый день приезжают из Петрозаводска.

Дымящийся под землей мохФото: Лиза Жакова для ТД Обгоревший лес возле кладбищаФото: Лиза Жакова для ТД

У здания школы стоит военный автомобиль, возле него, облокотившись на сцену, с которой обычно выступают на праздниках, курят пять или шесть человек. Слышно, что сегодня горит свалка: приезжают и уезжают машины МЧС, военные ждут приказа.

К военным подходит стрельнуть зажигалку кто-то из местных жителей: кажется, начинают выяснять, кто из них вчера вечером подрался с пожарными: «[Они] не делают нихера, только бухают».

Пожарные местных не слушают; местные все равно ходят на обходы леса каждый день и все время находят новые очаги, которых не было еще вчера. Военным до этого всего вообще дела нет, они действуют самостоятельно.

Глава поселка сбилась с ног, пытаясь помочь тушению пожара, но ее всерьез не воспринимают. По всему лесу лежат пятилитровки, ведра, лейки и прочие емкости, чтобы быстро что-нибудь залить.

Андрей, участник отряда добровольцевФото: Лиза Жакова для ТД Местное кладбищеФото: Лиза Жакова для ТД Юлия, участница отряда добровольцевФото: Лиза Жакова для ТД Отряды добровольцев проверяют уже локализованные участки на предмет очагов возгорания: прочесывают лес и тушат места, в которых начинает дымитьФото: Лиза Жакова для ТД

С одной стороны Найстенъярви одноименное озеро, с другой стороны — железнодорожная станция, ЛЭП и карьер. Пожар вспыхнул сначала со стороны станции: именно это место упорно защищали местные жители.

Горящий мохФото: Лиза Жакова для ТД Андрей Федоров, житель райцентра Суоярви, почти каждый день ездит в Найстенъярви тушить пожар вместе с местнымиФото: Лиза Жакова для ТД

Сейчас пожар продолжает вспыхивать. Земля покрыта тридцатисантиметровым слоем мха, который прогрелся до самого основания: жар идет под ним, и в случайных местах начинает дымиться. Время от времени может вспыхнуть целое дерево, выгореть целиком за каких-то пять минут и погаснуть, — пожарные называют это «свечкой». Пожар тушили всеми возможными способами: пускали встречный огонь, тушили с вертолетов, выкапывали минерализованные полосы, но лес продолжает дымиться.

Мы с местными жителями Владимиром, Андреем и Валерией едем на вечерний обход леса. Я спрашиваю:

— Разве МЧС не патрулирует лес вокруг поселка?

— ****, это называется патрулировать? По дороге с «КамАЗа» на пятидесяти километрах в час разве что-то видно?

Тем временем про местных все — и пожарные, и военные, говорят мне: «Да что они понимают, толку от них ноль».

Жительница поселка Ирина в своем доме, ближайшем к станции, — участку, который горел сильнее всего и был ближе всего к поселкуФото: Лиза Жакова для ТД НайстенъярвиФото: Лиза Жакова для ТД Жители Найстенъярви, которые начинали тушить пожар: Александр Афанасьев, его сын Андрей, Максим Клишков, Даниил ЯкимюкФото: Лиза Жакова для ТД Жительницы поселка Лидия Крупенко и Любовь КукинаФото: Лиза Жакова для ТД

Сначала мы едем на карьер, и там, если спуститься по тропинке вниз, на одной из полян в лесу оставлены ранцы и бутылки для воды. Мы забираем их и едем к станции. Говорят, там есть проклятое место, которое горит все время. По пути встречаем машину МЧС, просим у них воды, наполняем водой четыре ранца по 15 литров каждый.

По дороге на станцию тут и там стоят двухсотлитровые бочки. Не выходя из машины, мы проверяем, есть ли там вода. Вода есть не везде, и мы пишем в чат поселка, чтобы привезли еще. На полянке — пятьдесят на пятьдесят метров, заваленных буреломом, — и в самом деле видно четыре или пять очагов пожара.

Задымленный лесФото: Лиза Жакова для ТД Андрей, участник отряда добровольцевФото: Лиза Жакова для ТД Выгоревший участок леса в окрестностях поселкаФото: Лиза Жакова для ТД

Кто-то светит фонарем, кто-то тушит: главное — попасть из шланга в тот самый уголек, который дымит. Если он прогреется сильнее, пойдет открытый огонь, и в некоторых местах его уже видно. Первый очаг, следом второй и третий, к четвертому подхожу уже я и свечу в него фонарем. Видно, что он дымится сильнее и сильнее, а ранец сломался — шланг не работает.

Владимир пытается починить шланг, а в этом месте уже занимается огонь. В какой-то момент я не выдерживаю и говорю:

— Да открути уже эту е***ую крышку, вылей туда все!

Владимир смотрит на меня как-то странно.

— Ну надо же, как ты быстро схватываешь.

Задымленный лесФото: Лиза Жакова для ТД Добровольцы ждут машину администрации, чтобы вернуться в поселокФото: Лиза Жакова для ТД

Все это напоминает мне компьютерную игру «Герои меча и магии»: крестьяне с вилами, алебардщики и крестоносцы сражаются с фениксом: феникса убить сложно, потому что он все время воскресает. А все отряды в это время успели передраться между собой.

Говорят, станет легче, только когда пройдут проливные дожди, которых не было полтора месяца, а свалка и торфяники, на которых стоит поселок, все равно будут тлеть до зимы.

С 31 июля в Карелии сняли режим ЧС, но пожар еще тушить и тушить.

Выгоревший участок леса в окрестностях поселкаФото: Лиза Жакова для ТД
62105

Не конец света

Летом 2010 года на острове Большой Жужмуй в Белом море затрещала рация. Николай Агеев, начальник маяка, услышал: «Принято решение о сокращении численности маяков, ваша служба окончена». Для Николая и Людмилы, которые на тот момент работали смотрителями жужмуйского маяка семь лет, это сообщение стало ударом.

До сокращения на Белом море было несколько десятков маяков, принадлежавших военно-морскому флоту. Жужмуйский освещал судам путь с 1871 года. Сначала деревянный, позже — железный. У каждого маяка свой позывной и своя частота мигания. Позывной жужмуйского маяка — «фужер». Он горел сериями из четырех вспышек по четыре секунды и был виден за тридцать километров.

Николай Агеев был смотрителем маяка в третьем поколении вслед за отцом и дедом. Он и родился на маяке, но из-за того, что родители не смогли сразу уехать на землю, чтобы зарегистрировать сына, в его документах датой рождения значится 13 января 1958 вместо 13 декабря 1957.

Николай закончил на Жужмуе школу, работал техником маяка. После уехал на Большую землю. Приезжал навестить родителей и сходить на кладбище — все династии смотрителей похоронены на острове, это единственное на севере России полностью сохранившееся кладбище маячников.

Остров в Белом мореФото: Сергей Карпов для ТД

Людмила Рынцина жила в селе Шуерецкое в Беломорском районе Карелии. Как председатель комиссии по выборам летала на Жужмуй. В 90-х на острове все еще жили маячники, работники метеостанции, всем надо было дать возможность проголосовать. Смотрители маяка покидали остров только в случае крайней нужды, поэтому родители Николая попросили Людмилу получать за них пенсию и передавать сыну в Беломорск (город недалеко от Шуерецкого), написали на нее доверенность. Так, во время передачи денег, Людмила с Николаем и познакомились. Рынцина тогда уже развелась с мужем и осталась одна с шестью детьми (пять дочерей и сын). Николай приехал в гости, осмотрелся. Худая печь, белье сушится на проводке — сразу видно, тяжело женщине одной. Заявил: «Я тут останусь жить». Людмила опешила: «Коль, ты видишь, что у меня тут? Шестеро!» Он ответил: «Ну и что». И остался.

Вдвоем на острове

Когда родители Николая умерли, начальником маяка на Жужмуе назначили постороннего человека. Он запил, запустил маяк и хозяйство. Его уволили и предложили место Николаю. В Шуерецком с работой было никак, Людмила с Николаем посовещались и согласились уехать на остров.

Добраться до Большого Жужмуя можно только по воде — пятьдесят километров, от пяти до десяти часов ходу на лодке под мотором (зависит от погоды). Остров огромный, валуны, песок, лес. Зимой непролазные сугробы и ледяной ветер. От берега до маяка и казенного домика, где Людмиле с Николаем предстояло жить, — километр. Связь с землей только по рации. Ни медицины, ни магазинов — дичь.

Супруги перевезли на остров все хозяйство, даже коз и кур. Построили сауну, облагородили дом, везде навели порядок. Начальство хвалило. Летом на Жужмуе еще жили сезонные рабочие, собирали водоросли. А зимой остров пустел, и смотрители оставались вдвоем.

ЛюдмилаФото: Сергей Карпов для ТД

Рабочие обязанности растягивались на весь день. Утром и днем — обязательно выйти на связь по рации с соседними маяками, сообщить, что все в штатном режиме. Потом заряжать батареи, заниматься ремонтом, включать и выключать маяк по расписанию. Каждый день вести вахтенный журнал. «Днем производилась зарядка батареи сб:2 (10 часов)». «Днем занимались подвозкой дров в агрегатную». «Связь в 9.00, “Звезда” на связь не вышла». «Включен огонь маяка, горит без замечаний».

«Вечерами мы с Колей стояли на вершине маяка, смотрели в море и звездное небо — красота, — вспоминает Людмила. — Наблюдали, как суда подходили к маяку и шли по фарватеру. Нам не было одиноко или страшно, нам было хорошо». Зимой вдоль берега на льдинах плавали морские котики, а в лесу мелькали лисьи хвосты. Летом смотрители собирали ягоды, бесконечно косили траву. Николай круглый год рыбачил. И ходили, ходили, ходили на маяк. 110 ступенек, вверх-вниз, вверх-вниз. Зимой на острове жили безвылазно. А летом изредка на лодке отправлялись на землю — навестить родных и пополнить запасы продуктов. Пайка, который маячникам на остров завозили раз в год (консервы, крупы, сахар, чай), не хватало.

Каждая вылазка в море — риск и, как говорит Людмила, «седые волосы». «ШтормА на море страшные и начинаются вдруг. Выйдешь в спокойное море, а через несколько часов поднимается волна выше лодки. В такие моменты всегда радостно было увидеть в темноте огонек маяка: появлялось теплое чувство дома, жизни. Горит, родимый, зовет, скоро дойдем».

Вид на село ШуерецкоеФото: Сергей Карпов для ТД

В море бывало всякое. То Людмила стояла в шторм по горло в воде и держала лодку, пока Николай пытался ее привязать. То Николай вместе с маленькой внучкой падал у берега в ледяную воду, и околевший от холода ребенок кричал: «Бабушка, я умираю!» То за внуками по берегу гнался озверевший тюлень («Мы-то думали, они не могут бегать на своих ластах, а у них скорость нечеловеческая!»), то море выносило на берег обезглавленные тюленьи туши — результат облавы на браконьеров. Но по сравнению с тихой жизнью на красивом острове все это были мелочи — на Жужмуе было хорошо.

Людмила с Николаем проработали на острове семь лет. А потом — это сообщение по рации. На сборы смотрителям дали несколько месяцев — постепенно перевозили на землю вещи, скот, наводили порядок на маяке и в подсобках. Последняя запись в вахтовом журнале сделана Николаем Агеевым 7 августа 2010 года. «Выключен огонь маяка. В 20.00 снялись с якоря и взяли курс на Беломорск».

Записи о том, как в тот вечер смотрители добирались домой, в журнале нет, их Людмила хранит в себе.

«Когда мы уходили с Жужмуя, попали в невиданной силы шторм. Волны поднимались выше нас, уйти было невозможно. За все годы работы ни разу такого не было, чтобы мы вернулись на остров из-за непогоды. А тут повернули и сидели на Жужмуе еще несколько дней, пока вода не стихла. Не отпускал нас маяк».

Своих не бросают

Жужмуйский маяк ликвидировали не совсем. Погасили большую линзу, но оставили маленькую лампу-дублер — перевели горение в автономный режим. Свет этой лампы в море виден слабо, но все-таки позволяет сориентироваться. А большего и не нужно: на смену маякам пришла навигация.

После сокращения Николай с Людмилой пережили осень, зиму и весну в Шуерецком. Часто вспоминали Жужмуй: привычной работы не хватало. А когда началась навигация, извелись. Как там маяк, стоит ли? А вдруг кто приедет, разворошит? У старинного маяка много ценных деталей: латунные ручки, табличка с датой основания и названием, линза из горного хрусталя. «Мы смотрели по телевизору, как поступают со старыми маяками за границей — делают их туристическими объектами, даже превращают в гостиницы. А в России никому ничего не надо, — сокрушается Рынцина. — Было ужасно жалко. А еще ведь у нас на острове остался дом, в который столько вложили! В общем, сели мы с Колей в лодку и пошли на Жужмуй — посмотреть. На подходе к острову увидели тусклый свет, обрадовались — живой! Высадились на берег, навели везде порядок. Постояли, подумали и решили приезжать и следить за маяком каждый год. Так мы и ездили на Жужмуй еще восемь лет. Как начнется навигация — собираемся и едем. Протирали там все, чистили линзу. Те, кто приезжал включать лампу, меняли батареи, а старые оставляли прямо там, на площадке. Было грязно, неуютно. Мы спускали их вниз — маяк должен быть чистым».

Людмила собирает банный веникФото: Сергей Карпов для ТД Людмила идет на кладбищеФото: Сергей Карпов для ТД

Несмотря на добровольное дежурство, спасти маяк от разграбления не удалось. Один раз приехали — кто-то был в доме. Двери открыты, все перерыто. Побежали на маяк — входная дверь болтается, исчезли латунные ручки и табличка. У Николая Агеева заболело сердце: «Знал бы, сам бы снял и дома хранил, ну что за варвары!» В другой раз кто-то утащил провода. В третий на маяке была грязь, а в доме окровавленные кровати. «Что там за поножовщина случилась — мы так и не узнали», — говорит Людмила.

О том, что бывшие смотрители продолжают следить за маяком, начальство знало. Не запрещало, но и не поощряло. Хотите — приезжайте. Хотите — нет. Они хотели и приезжали, пока в возрасте 60 лет Николай Агеев не умер.

Без Коли

Людмила живет одна в Шуерецком в родовом доме. Рядом пустует дом ее мамы, которая умерла незадолго до смерти Николая.

Николая нет почти два года, но его фотографии повсюду: в телефоне Людмилы, на кухне, на полке в гостиной. Дома холодно и темно. Лето на Шуе в этом году похоже на осень, Людмила редко топит и редко включает свет. Говорит — экономит дрова, которые не достать, и электричество, за которое дорого платить. Но кажется, будто она просто не замечает ни холода, ни темноты. Время еще не вылечило, жизнь без дорогого мужа никак не войдет в колею.

Мама и муж ЛюдмилыФото: Сергей Карпов для ТД

Сначала Николая мутило от рыбы. Любимая еда, а как поест — тошнит. Потом заболел желудок. Поехали в город, в больницу, обследовались — рак пищевода, вторая стадия. Химия, потом операция. Николаю вырезали пищевод и вывели стому. Людмила кормила его через трубочку — растирала еду в пюре. Сама при этом практически не ела: «Как я буду есть, когда Коля толком не может». Когда Николай чуть-чуть оклемался, захотел восстановить пищевод. Здоровый мужик в расцвете лет не желал жить с трубками. Операция прошла нормально, но попала инфекция. Николай слег. Он пролежал в больнице четыре месяца, и все это время Людмила жила с ним в палате, где ей выделили угол и кушетку. Ухаживала за мужем, помогала медсестрам. Потом Агеева выписали домой без видимых улучшений. Как-то вечером Людмила наклонилась к мужу за поцелуем. Поцеловал тихонько, она сказала: «Коль, поцелуй крепче». «Не могу, Людочка, — ответил Николай. — Сил нет». Людмила пошла звонить дочери, сказала, что Коля ей сегодня не нравится. А потом повернулась к мужу и увидела, что он не дышит. «Я его так трясла, чуть голову не оторвала, — вспоминает Людмила. — Не могла поверить, что умер. Кинулась звонить одной дочери, второй. Потом выяснилось, что три раза звонила одной и той же. Обезумела от горя».

Первые полгода Людмила выла. Из дома выходила только на кладбище. Николай похоронен в Шуерецком рядом с матерью и отцом Людмилы, несмотря на то, что вся его родня лежит на Жужмуе. Среди старинных поморских крестов могила родных Людмилы выделяется: слишком много цветов. «Пускай они все там, — говорит Людмила про остров, а Коля — мой. Я чувствую, что он рядом. Мой красивый, добрый человечище. Без него никакие дела не могу делать. Вот, ходила недавно в яму (погреб, в котором хранится картошка), там темно и глубоко, я одна без Коли никогда туда не лазала. На лестницу ногу поставила и говорю: “Коленька, помоги”. И спустилась нормально, даже лестница не шаталась, он ее будто держал. А другой раз не попросила помощи и чуть не убилась». В этот момент с полки падает фотография мужа. «Чего ты, человече мой дорогой, волнуешься?» — поднимает фото Людмила, проводит рукой по лицу Николая и ставит на место.

Женщина поправляет сползающий с нее платокФото: Сергей Карпов для ТД Жители Шуерецкого показывают цветы, которые собрали на день рождения своей подругиФото: Сергей Карпов для ТД

После смерти мужа Людмила ни разу не была на Жужмуе. Прошлым летом еще не помнила себя от горя, а в этом году выйти в море не дает погода. Впрочем, одной ей и не выйти — самоубийство. «Поначалу я даже плакала, когда думала о маяке. И сейчас переживаю: живой ли? Обычно знакомые придут с моря и скажут: “Люд, горит твой огонек”. А в этом году никто ничего не говорил. Может, и погас уже совсем».

Изоляция

Селу Шуерецкое 520 лет. В конце XIX века здесь жили 1500 человек — дома стоят на двух берегах реки Шуи, впадающей в Белое море. Местное население — поморы, вся их жизнь тесно связана с морем. Много лет сердцем села был рыболовецкий колхоз «Путь Ленина», созданный в 1929 году. На архивных фотографиях в местном музее только женщины, потому что мужики всегда были в море.

Дети возле березыФото: Сергей Карпов для ТД

Как и почти все российские села, когда-то обжитое и густонаселенное Шуерецкое потихоньку умирает. Многие дома пустуют, фельдшерского пункта нет, совхозов-колхозов нет, власти нет (администрация находится в селе Сосновец в 60 километрах). Два года назад закрыли школу, почта открывается два раза в неделю на несколько часов, на все село — один магазин с продуктами первой необходимости и бешеными ценами. Нет даже церкви — в конце сороковых, по словам местных жителей, ее сожгла молния. Одна жительница глядела в тот момент в окно и помнит подробности: «Ударил светящийся шар, церковь осветилась розовым и выгорела до основания». На месте церкви построили клуб, который до наших дней не дотянул. Здание частично разрушено, и, чтобы попасть внутрь, надо залезать в окно.

Сегодня постоянных жителей в Шуерецком — человек сто. А зимовать остается не больше пятидесяти. Автодороги в село нет, добраться и выбраться можно только электричкой. Раньше поезда останавливались тут каждый день, в любой момент жители могли отправиться в соседние города Беломорск и Кемь за продуктами и медпомощью. Сейчас электричка тормозит три раза в неделю: не спланировал вылазку в город заранее — не уехал. Внезапно заболел — умер. Поэтому из Шуерецкого уехали все, кто смог, поэтому в селе нет мобильной связи, не строятся новые дома и даже нет дров — ничего не построить, не наладить, не привезти. Людмила Рынцина, например, топит дом домом — потихоньку разбирает старую родовую избу.

Людмила катается на качелях на чердаке своего дома, который она и ее семья используют как спортзалФото: Сергей Карпов для ТД Людмина на чердаке своего домаФото: Сергей Карпов для ТД

Изоляция вынудила оставшихся рассчитывать только на себя. Люди ничего не ждут, хотят лишь тихой старости и безболезненной смерти. И если с первым проблем не возникает, то со вторым сложнее.

Плохая нога

Практически все жители Шуерецкого — пенсионеры. Детей здесь можно увидеть только летом — приезжают к бабушкам. Возле закрытой библиотеки пятеро пацанов усердно вскапывают землю. «Строим футбольное поле, — опираясь на черенок лопаты, говорит старший. — Вскопаем, сапогами утопчем, будем играть. Надо как-то себя веселить, интернета-то нет».

Возле переправы через Шую меня за локоть хватает бабушка: «Милая, переведи бабку. У меня голова кружится на мосту, страшно». Беру ее под руку, перевожу. Женщина благодарит и достает кошелек: «Возьми, милая, за работу». «За какую, — говорю, — работу, вы что?» Она настаивает, и мне приходится быстро уходить. Позже от местных узнаю, что так в селе с некоторых пор выглядит взаимовыручка: люди редко помогают друг другу бесплатно.

Михаил, Людмила и внучка Людмилы Лена идут на лодке по Белому морюФото: Сергей Карпов для ТД

«Бедные пенсионеры! — возмущается восьмидесятилетняя Таисия Гавриловна. — Сейчас дрова поколоть надо — плати алкашу. Воды принести — река вон она, а ноги не идут. Тоже платишь. Раньше десять рублей ведро стоило, а сейчас кто-то и по сто берет. Есть тут молодая пара, они нам насосом воду качают. Просто по дружбе. А я им парник могу открыть, если попросят. Но такая взаимовыручка — редкость».

Дома у Таисии Гавриловны в выскобленных полах можно увидеть собственное отражение. Диван и кровать заправлены красивыми накидками, дрова сложены возле печки аккуратной стопкой. Чистота и сохранившийся старинный уклад — отличительная черта поморского села. Почти у всех русские печи, лавки, воронцы (открытые полки для посуды). В некоторых домах висят старинные иконы — традиционно переходили по наследству вместе с домом.

До 52 лет Таисия жила в Мурманске. Потом вышла на пенсию и заскучала: мужа нет, одной в трехкомнатной квартире скучно. Поехала в Шуерецкое навестить подругу. Приехала на поезде рано утром, постучала — хозяева спят, не открывают. От нечего делать Таисия выкопала неубранную еще картошку и сложила ее в мешки у двери. Проснувшись, хозяева так прониклись, что решили отметить приезд гостьи как надо. Подруга Таисии послала мужа в «Гудок» за водкой. Раньше спиртное продавали машинисты проезжавших мимо поездов — «Гудком» называли «магазин в паровозе». Муж вернулся с водкой и одиноким другом Иваном Чоботаревым, за которого Таисия быстро вышла замуж и переехала в Шуерецкое. «Тогда он был не такой, как сейчас», — вздыхает бабушка.

Людмила на острове в Белом мореФото: Сергей Карпов для ТД Людмила готовит уху на одном из островов в Белом мореФото: Сергей Карпов для ТД Людмила и Михаил обедают ухой на одном из островов в Белом мореФото: Сергей Карпов для ТД

У Ивана Максимовича нет ноги, он передвигается на инвалидном кресле. Просторная комната и подмостки во дворе — вся среда обитания. «Отрезали, потому что лишняя», — шутит Чоботарев. Но Таисии Гавриловне не смешно.

«Фельдшер приезжает к нам раз в месяц, — говорит она. — На прием мы записываемся у продавца в магазине. К тем, кто прийти сам не может, врач ходит домой. А если что случается в остальные дни, когда врача в селе нет, тут как бог даст».

Шесть лет назад у Ивана Чоботарева заболела нога. Сначала ждали, что пройдет. Когда не прошло, поехали на электричке на прием в Беломорск. Там сказали, что ничего страшного, и отправили домой. А нога болит. Таисия выпросила направление в Петрозаводск, в столицу. На поезде ехали девять часов. Полдня сидели в ожидании приема. «Когда нас, наконец, приняли, врач сказал: “Вам тут делать нечего”. Я говорю: “Как это нечего? Я десять часов тряслась с ним в поезде, чтобы вы на нас даже не посмотрели?” Ну, врач глянул на его ногу и говорит: “Это не по нашей части”. И отправляет нас домой. Мажьте, мол, мазями, пройдет».

Мази Таисия Гавриловна покупала в Мурманске — там лучше выбор. Садилась в поезд, ехала девятьсот километров, потом бегала по аптекам. Через двое суток возвращалась к мужу и втирала в ногу все, что накупила. Нога болела и опухала, Николай кричал по ночам от боли.

Вид на Шуерецкое с водыФото: Сергей Карпов для ТД

«Как-то с Оленегорска приехала женщина, она когда-то работала тут медсестрой. Я попросила взглянуть на ногу, она и говорит: “Тася, как бы у него гангрена не пошла. Если начнется, на ноге появятся черные пятна. Сразу бей в колокола и требуй, чтобы его забрали в больницу”. Как-то утром я подошла, смотрю — пятна. Схватила все его выписки, села в электричку и понеслась в больницу. Мне там говорят: “Привозите”. А это пятница, следующий поезд из села только в понедельник. Я говорю: “Как я вам его привезу?” В общем, два дня до понедельника он у меня орал нечеловеческим голосом. В понедельник я его привезла, там все и обалдели. Успокаивали, мол, что-нибудь придумаем. И придумали. Вышел доктор: “Надо ампутировать ногу, ваш муж согласен”. Я говорю: “Конечно, он готов и голову удалить, лишь бы не терпеть боль!” Сколько я тут прожила, ни одного человека не спасли — все на кладбище лежат».

После удаления ноги муж Таисии перенес инсульт. Тогда они решили переехать в город — там рядом скорая помощь. В Шуерецкое Чоботаревы приезжают на лето. «Тут он хоть во двор выходит, а там у нас подъезд, ступеньки — всю зиму у окна сидит».

Жуткие истории про медицину имеются чуть ли не в каждом доме. Однажды у местной жительницы случился инсульт. «Мне позвонили из скорой, мол, у вас там такая-то нуждается в срочной госпитализации, организуйте привоз, — вспоминает Людмила Рынцина. — Что делать? Собрала народ, взяли носилки, положили ее и понесли на станцию. Попросили дежурного договориться с товарным поездом — остановился, ее туда погрузили и повезли в город. Спасли, радовались всем селом. А позже она утонула, когда полоскала белье на мостках».

Людмила, Лена и Михаил в лодке во время возвращения домойФото: Сергей Карпов для ТД Лена спит в лодке во время возвращения домойФото: Сергей Карпов для ТД

Потом еще соседи «потеряли» дедушку — заметили, что не видно его. «Пошли к нему, дверь открыли, а он лежит на полу — инсульт. В скорую звоню — никто не едет. Я как раз была в Петрозаводске, сказала, что если не отправят никого, я пойду в министерство. Через сутки приехал молодой фельдшер. Осмотрел деда, на мотоцикле его повезли на электричку. Он в больнице умер, толком не приходя в себя. Конечно, столько времени между инсультом и помощью прошло!»

Помёры

Каждый год из Шуерецкого из-за недоступной медицины кто-то переезжает в город. 83-летняя Тамара Гридина прошлой зимой застряла в сугробе и заболела. В Североморске у Тамары живет родная сестра Галина. Этим летом она приехала в Шуерецкое, чтобы забрать Тамару в город. «Как она тут живет одна — ужас! Прорубь сделать сил у нее нет, топит снег и пьет чай, представляете? Снегу иногда столько выпадет, что из дома не выйти, а сил у нее чистить его уже нет. В общем, забираю ее. Привозить буду на лето».

Тамара слушает Галину и хватается за сердце. «Я в городе жить не смогу. Как это, в каменном доме? Не переживу я там зиму… А еще у меня кот тут остается, он без меня тоже помрет. И оставаться тут страшно. Умрешь — некому глаза закрыть».

Елизавета Степановна в огороде своего домаФото: Сергей Карпов для ТД

Несмотря на эти страшные истории и очевидную безнадегу, основная масса жителей села вполне довольна жизнью.

Надежда Галанина, целуя в морды маленьких козлят, которые живут у нее дома вместе с котом, находит в изоляции села положительные моменты и не уверена, что селу нужна автодорога. «Запирать на палку дом уже не получится — поедут туристы, придется вешать замки. Одни такие чужаки уже сняли на кладбище иконы со всех старинных крестов, один бог знает, что еще могут наворотить».

В очередном идеально убранном доме с цветами и яркими половиками Тамара Мацко рассказывает, что ей нравится жить в Шуерецком, потому что она нигде больше не жила и потому что сейчас у нее все есть. «Пенсия есть. Чем заняться — есть. Пока наскребешь все, печь стопишь, обед сготовишь, телевизор посмотришь — уже и спать пора. Все, что я хочу, — нормально тут умереть, чтобы меня к поезду на носилках не таскали. Мы, помёры, ко всему привыкшие».

Тамара нарочно произносит не «поморы», а «помёры». И хохочет. «Была тут у нас теть Таня, у нее спроси, кто твой муж, она скажет: “Так помёр”. “Ну помер, так помер, а кто был-то?” “Так помёр!” Вот мы так себя и называем».

Мост

На фоне «помёров», принявших жизнь, как она есть, Людмила Рынцина выглядит странно. Она пытается добиться для родного села лучшей доли, хотя после смерти мужа руки почти опустились.

Еще в годы работы на острове Людмилу заочно выбрали председателем Шуерецкого женсовета. По словам местных, тогда несколько активных женщин «старались для села». Сегодня осталась только Рынцина.

Дети играют в заброшенном сараеФото: Сергей Карпов для ТД

«Когда был у нас председатель, хоть было, к кому обратиться, — говорит Таисия Гавриловна. — А теперь тут Людмила только. Если что узнать, сделать, помочь — все к ней. Она за нами присматривает».

«Многие просят: “Люда, напиши, Люда позвони”, — говорит Рынцина. — Я пишу, звоню, потому что должен кто-то. Жалко село. Жалко людей».

Когда отменили электричку, на которой сельчане ездили в Беломорск, Людмила писала чиновникам и вместе с другими жителями собиралась перекрыть железную дорогу. «Где такое видано, чтобы люди жили на станции, но не имели возможность сесть в поезд?» Электрички частично вернули.

Много лет Людмила пыталась выбить из администрации деньги на реконструкцию моста, который соединяет две части села, верхнюю и нижнюю. За десятки лет мост стал аварийным, доски прогнили, появились дыры. Годами получала отписки, а этим летом мост сгорел.

«Я была дома, вдруг гляжу — за окном красивое зарево. Подошла, вгляделась — батюшки, так это ж наш мост полыхает, — говорит Таисия Гавриловна. — Подумала: “Ну все, тут-то жизнь наша и кончится”».

Говорят, ничего страшнее в Шуерецком случиться не могло. Люди лишились возможности ходить друг к другу в гости, нижняя часть села оказалась оторвана от кладбища, а верхняя — от магазина и станции.

Бабушка Таисия ищет ножницы в сараеФото: Сергей Карпов для ТД

«Третий месяц не могу вернуть домой кота, — чуть не плачет Елизавета Степановна. — Когда мост горел, кот гулял на той стороне. Там остался и теперь не может вернуться обратно».

«Когда горел мост, я была в Кеми, — рассказывает Рынцина. — Сначала обзвонила всех, кого могла, попросила тушить. Рассказала, у кого ключи от пожарной помпы. А потом позвонила в Сосновец, в администрацию и сказала все, что думаю. Столько лет, столько лет я билась за этот мост, и вот, дождались!»

Когда мост догорел, стали думать, как дальше жить. И пошли к Людмиле. Поговорив с Рынциной, администрация Сосновца предложила нанять человека, который за небольшую плату будет дежурить на берегу и перевозить людей на другую сторону. Но желающих постоянно дежурить на речке не нашлось. Перевозить людей на своем катере начала Людмила — бесплатно. Перевозила всех, у кого не было своей лодки. Возила даже ночью к поезду. «Не бросать же людей! — говорит она. — Обидно только стало, когда кое-кто из жителей мне предъявил, что я отобрала “всех клиентов”. Оказывается, нашлись те, кто перевозил на ту сторону за 250 рублей. Это ж как так можно, пользоваться общей бедой в своих целях!» Но был и приятный момент: впервые за долгие годы люди объединились, и Людмила увидела село таким, каким оно было когда-то.

Архивные фотографии родственников Ивана МаксимовичаФото: Сергей Карпов для ТД

«Мы договорились с администрацией, что до того, как нам построят новый мост, сделают через Шую временную переправу. На станцию для нее привезли доски, и вся наша сторона, даже бабушки, таскали их к месту будущей переправы. Люди объединились, так было приятно! А заодно мне удалось заказать доски на мостки — у нас же дорог вообще нет, только грязь. Много лет я просила нам сделать деревянные “тротуары”, но всегда получала отписки. А тут сгоревший мост помог — все как-то зашевелилось. Вместе с досками для переправы привезли и доски для мостков — сложили возле моего дома, я ночами не спала, караулила. У нас же тут досок не достать — привезти не на чем. Рабочие, которые строили переправу, жили у меня дома. Бесплатно, конечно. И я их заодно попросила поправить столб, на котором висит пожарный колокол, и приделать к нему веревку, которой сто лет как нет. Сделали. Вы даже не представляете, как это все для нас много значит. Годами — ничего, пустота, отписки, а тут что-то сдвинулось!»

Новый мост жителям Шуерецкого обещали построить до сентября, потому что в конце августа поднимется вода, и временную переправу придется снимать. Не успеют с мостом — люди опять останутся на разных берегах.

Рынцина держит все на контроле. При мне звонит в Сосновец и спрашивает, как дела с мостом. Трубка отвечает, что уже на этой неделе в село привезут железные конструкции для моста. «Когда Коля умер, я полгода ни о чем другом думать не могла и не звонила им. А когда мост сгорел, пришлось. Думали, наверное, что я умерла и больше не буду надоедать. Как бы не так! Надо еще со светом решить — у нас все опоры прогнили, поменяли пока только частично. Ветер дует — у нас свет отключается. Со связью что-то сделать — телефоны то работают, то нет. Куча проблем, куча».

Рабы божьи в лодке

Со смертью мужа для Людмилы закончилось и море. Единственный, кто способен справиться с выходом из узкой речки, — сын Михаил. Но он живет в городе и часто приезжать не может. В прошлом году сын вывез Людмилу в море один раз — недалеко. О том, чтобы идти на Жужмуй, речи не шло: слишком долго, слишком опасно. Людмила решилась продать большую лодку, на которой они с Николаем ходили к маяку. Чего она стоит без дела и гниет, лодке нужна вода и забота. Покупатель уже нашелся. Людмила рассказывает о продаже со слезами — больно.

Иван Максимович смотрит телевизор в своем домеФото: Сергей Карпов для ТД Бабушка Тамара и кошка Мура на кухне своего домаФото: Сергей Карпов для ТД Мария Степановна в своем домеФото: Сергей Карпов для ТД

Этим летом в море Людмила еще не была. И даже не знает, горит ли еще маяк. Мы попросили Михаила свозить нас вместе с ней на Жужмуй. Сын приехал из города, но погода выйти в море не позволяла. А Людмила не позволяла нам рисковать. Мы ждали целую неделю, и, наконец, небо прояснилось, море улеглось — решили идти. Не на Жужмуй, поближе — на Кузова. Гряда островов невероятной красоты находится в тридцати километрах от Жужмуя. В ясную погоду остров видно, и можно разглядеть огонек маяка, если он есть.

Читайте также Матерь карелов Как глава сельского поселения, работая за одну зарплату на разных должностях, сохраняет село и побеждает врагов

На выходе из Шуи на берегу стоит поморский крест — отсюда рыбаки начинали путь, здесь до сих пор читают молитву. «Рабы божьи на воде в лодке, вода — под лодкой», — шепчет Людмила и крестится. До Кузовов на моторе два часа ходу. В устье вода спокойная, а в море поднимается ветер, становится холодно. Высаживаемся на безлюдный каменистый берег. Рыжие водоросли фукуса, ягель, морошка, скалы и маленькая рыбацкая хижина. Такие хижины есть на многих островах — рыбаки строят их для рыбаков. Здесь можно переждать непогоду, переночевать и согреться у печки. В хижине ничего нет, кроме нар, печи и дров. У мореплавателей правило: взял дрова, перед уходом принеси новые, для следующих путников. Еще внутри можно найти консервы, соль и спички. Людмила вспоминает, как они с Николаем неделю жили на острове в такой избушке, пережидая шторм. «Вышли с Жужмуя и не дошли до земли. Укрылись на острове. Коля ловил рыбу, птиц — тем питались. Помню, как обрадовалась, когда нашла в избе спички! Ничего больше и желать не хотелось!»

Рыбалка не удалась, но море сжалилось и послало треску. Огромной рыбины хватило на уху, которую мы приготовили на костре. К вечеру беспокойная морская вода превратилась в зеркало. Неподалеку от борта вынырнул морской котик, шумно выдохнул в усы, посмотрел с интересом и скрылся в воде. Скоро появился снова, а потом еще один. «Вась-Вась, как дела?» — спросила у котиков Людмила. Мимо лодки чинно проплыла медуза с фиолетовыми прожилками. Низко над водой пронеслась чайка.

Вид из окна разрушенного бывшего дома матери Людмилы, который она распиливает и использует вместо дровФото: Сергей Карпов для ТД Людмила позирует в поморском костюмеФото: Сергей Карпов для ТД

«Как же мне не хватает моря! — вздыхает Рынцина. А потом тихо говорит: — А вон там — Жужмуй». Остров, когда-то бывший домом, а теперь ставший недоступным, виднеется вдалеке синей полоской. Людмила разглядывает его в бинокль, выискивая свет маяка. «Наверное, не включили еще, слишком светло». Когда темнеет, Рынцина снова берет бинокль. Долго смотрит в море, а потом говорит: «Нет, не горит маяк». «Может, разобрали уже на металл», — отвечает Миша.

На обратном пути Людмила смотрит на Жужмуй до тех пор, пока он не скрывается за другими островами. Черноту вокруг оживляет только рыжая полоска закатного света. Сидеть холодно. Вдруг замечаю, что Людмила греет мне ноги: соединила на дне лодки свои стопы с моими и шевелит ногами. Не сразу понимаю, что мы дошли до села: вокруг мрак, светятся только редкие окна. Задумчивое лицо Людмилы белеет на фоне темной воды, и я думаю, что, может, не стоит переживать из-за того, что маяк в Белом море больше не горит. Он погас на острове, но остался гореть внутри нее. А значит, в Шуерецком все-таки есть свет и есть жизнь.

Редактор — Инна Кравченко

13274

«На добрую вечную память…»

Село Шуерецкое в Беломорском районе Карелии сложно разглядеть на карте. Сверху Кемь, снизу — Беломорск, посередине маленькая точка на реке Шуя в россыпи болот — это и есть одно из самых старинных поморских сел. Первое упоминание об одном из важнейших центров российского мореходства и торговли появилось в XV веке, а к началу двадцатого тут жило почти полторы тысячи жителей.

Сейчас село постепенно умирает — в 2013 году тут значилось 186 жителей, а на деле еще меньше. Дома пустуют, люди уезжают в Мурманск, Петрозаводск, Оленегорск и другие относительно ближние города. Потихоньку сворачивают железнодорожное сообщение, а по-другому до Шуерецкого и не добраться.

Посмотрите историю села Шуерецкого в фотографиях, которые сейчас хранятся в библиотеке-музее им. А.Н. Савина.

А еще Евгения Волункова и Сергей Карпов рассказали, как жить на самом краю света, а один из героев их материала, Иван Максимович Чоботарев, поделился своим семейным архивом. Сам Иван с женой Таисией живут уже в городе, но на лето обязательно приезжают в родовой дом.

На самый край света.

«На субботнике в с. Шуерецкое 1 января 1933 г.»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «Венгерский паровоз»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД «Чоботаревы. Отец Максим Васильевич. Мать Матрена Ивановна. Дед по отцу Василий Александрович. Тетка — сестра отца Анна Васильевна Федосеева. Толик в пеленках. Миша стоит»Фото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД «Когда умру Когда скачаюсь Ты накладьбище приди И набугоре моей могиле На памет розу посади». Фото 1934 г.Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «III Выпуск счетных работников Межсоюзных курсов Рыбакколхозцентра г. Ростов-на-Дону. 1933 г.»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД «Шуерецкая школа. В III классе. Вдовина Л.Ф. Журавлева А.»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «Надобрую Вечную память дорогой нашей Мамашы Анны Феодоровны Григорьевой». Ахлынов Алексей, Ахлынова Екатерина. 1915 годФото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД 1910 годФото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «Лежева Е.И. Голянина А.В. Богданова М.С. Голянина Т.Ф. Моссорина М.И. Богданова П.Ф. Стукова П.И. Никитина Н.Г.»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «К старту готовы!»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «Фотографироволся 9 мая 65 года. День Победы. Около кладбища. Учился в VI-ом классе. Флоров Анатолий Канстантинович»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД «Лесозовод. 1961 г.»Фото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД Фото из архива села ШуерецкогоФото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД Фото из архива села ШуерецкогоФото: Библиотека-музей им. А. Н. Савина в селе Шуерецкое/Сергей Карпов для ТД Фото из архива Ивана Максимовича ЧоботареваФото: семейный архив Ивана Чоботарева/Сергей Карпов для ТД

(орфография и пунктуация оригинальных подписей на фотографиях сохранена — прим.ред.)

77662

«У истории завязаны глаза»

В 1997 году Юрий Дмитриев вместе с Ириной Флиге и Вениамином Иофе нашли место захоронения первого соловецкого этапа, 1111 человек. Но впоследствии оказалось, что на том же урочище захоронено гораздо больше людей: заключенные Белбалтлага, сосланные в Карелию и просто жители окрестных деревень: звонари, плотники, кладовщики. О том, что их родные не сгинули в далеких лагерях, а лежат рядом, в двадцати — сорока километрах, местные жители узнали только тогда. И вернули себе отнятую память.

Таисия Федоровна Макарова, Медвежьегорск

Утром мы ушли в школу, а папа собирался на работу. Он был завскладом, работал через дорогу от дома. Так больше мы его и не видели: пришли домой — а его нет, забрали прямо с работы. Вечером того же дня у нас дома был обыск. У мамы была шкатулка, она туда складывала письма старших дочерей, они жили в Петрозаводске. Они [следователи] всю ее перетряхнули, а больше у нас и не было ничего, кровати, да и все.

МедвежьегорскФото: Анна Иванцова для ТД

Это был 37-й, мне было десять лет. Помню, что всех забирали, дом у нас был в центре, и рядом была остановка автобусная. Утром идешь, и слышно одни только слезы и плач. Люди идут на работу и плачут ревом: у всех забрали кого-то.

Вечером дома тоже были одни слезы: к нам приезжала папина сестра, мои старшие сестры из Петрозаводска приехали. Всего нас у папы было шестеро, и без него совсем горько жить стало. Тяжело.

Мы его искали, мама ездила в Медгору, сестры писали, но ничего нам не сказали. Один раз только передачку приняли, мы передали сапоги: уже потаяло все, а его в валенках забрали. Так больше и ни слова. Мы в Повенце жили, и когда мимо нашего дома заключенных вели на канал [в поселке Повенец располагаются первые шлюзы Беломорско-Балтийского канала. — Прим. ТД], мы садились у дома на скамейку и смотрели: вдруг папу увидим. А их много было, они шли, и шли, и шли. Никого мы не увидели, и мамочка наша так и умерла, не зная, где же он лежит. Так мы ничего о нем не слышали и не знали.

Таисия Федоровна на территории гостиницы «Медвежонок» в МедвежьегорскеФото: Анна Иванцова для ТД

Только когда раскопки начались у нас на Сандармохе [в 1997 году Юрий Дмитриев с коллегами обнаружил массовое захоронение расстрелянных неподалеку от станции Медвежья Гора, там захоронено порядка девяти тысяч человек. — Прим. ТД], мы узнали, что он там. Заглянули в «Поминальную книгу» [книги со списками репрессированных жителей Карелии, которые составлял в том числе Юрий Дмитриев. — Прим. ТД] и нашли его фамилию. Все плакали, все. Поехали на Сандармох с сестричкой Раей, туда, идем по лесу, и как будто нас притянуло к какому-то месту. Там и поставили ему памятник.

Когда я узнала, что папа там, стало обидно. Не дали ему жить! Ведь если бы он был жив, у нас была бы совсем другая жизнь, мы бы выучились все… Но теперь мы хотя бы знаем, где он, можем к нему прийти. Я думаю, тогда искали вредителей, а забирали невинных людей. А они ни в чем не были виноваты и могли бы жить и жить.

МедвежьегорскФото: Анна Иванцова для ТД

_____________________________________________________________________________

«Осужденных к высшей мере наказания привозили на машине в предназначенное для этого место, то есть в лес, вырывали большие ямы, и там же, то есть в указанной яме, приказывали арестованному ложиться вниз лицом, после чего в упор из револьвера в арестованного стреляли».

Из следственного дела Михаила Матвеева, капитана госбезопасности, руководившего расстрелами на Сандармохе

_____________________________________________________________________________

Людмила Яковлевна Степанова, Медвежьегорск

Ночью пришли за нашим, в дверь постучали. Он сразу понял, что это за ним: у нас дом был в деревне, туда даже дороги толком не было, только пешком идти, кто это еще может быть ночью? Он, еще когда его в первый раз арестовали и отпустили, сказал маме: «Даша, если ночью придут, это за мной». Так и было. Мама рассказывала, что у нас из деревни тогда всех мужиков позабирали, остался один конюх Яша, самый непутевый из всех.

_____________________________________________________________________________

«Приступив к операции в Медгоре, я столкнулся с тем, что имевшаяся в 3-м отделе ББК оперативная машина в пути следования с людьми к месту приведения приговоров в исполнение выходила из строя на очень оживленной дороге, где приходилось стоять по несколько часов. В пути следования были случаи, когда репрессированные кричали, что их везут на расстрел, и для того чтобы предотвратить возможные эксцессы со стороны осужденных, я предложил Шондышу сделать деревянные “колотушки” как холодное оружие».

Из показаний Матвеева на суде

_____________________________________________________________________________

Парк культуры и отдыха в МедвежьегорскеФото: Анна Иванцова для ТД

Нас осталось пятеро у мамы, все девчонки: с 28 года, с 32 года, с 34 года, я с 37-го и Валя с 39-го. Мы с ней были уже от другого отца. Когда война началась, мне было четыре, а самой младшей два. И нас эвакуировали в Заонежье.

И там мы стали голодать. Младшая, Валя, тогда умерла: лежала в доме на лавке, протянет руку и говорит все время: «Дай-дай-дай». А мы с сестрой тоже лежали, опухшие, как две чурки, уже умирали. Тут наша хозяйка заболела, мама стала за ней ухаживать, и она разрешила дать нам из-под сметаны простокваши. Так мы и выжили.

После войны вернулись мы домой. Без мужа маме было очень тяжело: ее отправляли на лесозаготовки, и мы всю зиму с сестрой одни, ей одиннадцать, мне восемь. В школу я ходила в солдатских сапогах, которые в доме у нас нашла. Один только раз мама пошла попросить, чтоб нам дали ткани какой, одежду нам пошить. Ей тогда сказали: «Ты рот закрой. Твой муж знаешь где? И ты там будешь».

Людмила ЯковлевнаФото: Анна Иванцова для ТД

_____________________________________________________________________________

«Сам изолятор, где подготовляли людей к отправке на расстрел, не соответствовал действительности. Стены в изоляторе были деревянные, и малейший крик мог отразиться на лицах, сидящих в изоляторе, осужденных к вмн, и такие условия работы нас заставляли бояться малейшего крика».

Из показаний Матвеева на суде

_____________________________________________________________________________

Про него мы ничего не знали. Я четыре класса закончила, пошла работать, мама отдала меня в няньки в Медвежью гору. Учиться дальше не получилось. Потом пошла работать на [Беломорско-Балтийский. — Прим. ТД] канал. Про него уже тогда говорили, что на костях он построен.

А в 50-х пришла бумага, что умер наш Федор в Норильске от брюшного тифа. А с ней прислали 100 рублей: мама нам тогда эти деньги на четверых сестер разделила и каждой дала по 25 рублей. Я купила себе штапель на платье.

А потом оказалось, что ни в какой Норильск его не повезли. Нам в 90-х всем, у кого родители расстреляны, раздавали «Поминальные книги». Там мы его и нашли, да не только его, а и всех наших, деревенских. Там и брат его, и у тетки муж, Горбачев. Я, конечно, потрясена: то говорили, что он где-то там в Норильске умер, а оказывается, вот он, рядом лежит! На сорок километров отвезли и расстреляли.

Празднование Дня города МедвежьегорскаФото: Анна Иванцова для ТД

Я думаю, за это ответственно высшее руководство страны. Гибли ни в чем не повинные люди. Наш плотником был, так за что его? Дровни вязал. Просто вредительство: всех мужиков позабирали перед войной.

_____________________________________________________________________________

«В конце ноября или в начале декабря м-ца 1937 г. в комнате связывания рук, когда один осужденный устроил большой эксцесс, я, боясь, что его крик донесется до изолятора, в котором находилось свыше трехсот человек, приговоренных к вмн, и они могут устроить бунт, нанес ему один удар колотушкой».

Из показаний Долинского на суде по делу Матвеева

_____________________________________________________________________________

Тамара Семеновна Шикова, село Сосновка

Мои дедушка и бабушка по материнской линии, Александра Дмитриевна и Иван Федорович, жили в Калининском районе. В 37-м дедушку забрали. Мы о нем больше ничего не слышали. Я только слышала, что к бабушке как-то раз приходил ее бывший сосед и рассказывал, что видел его в 1941-м на южном направлении в штрафбате. Так он там и сгинул. У бабушки было пятеро детей, она понимала, что ей одной с ними не выжить. Поэтому она решила поехать в Ленинград и оставить детей на вокзале, чтобы их устроили в детский дом.

Тамара СеменовнаФото: Анна Иванцова для ТД

Старшего она оставила с собой, грудного ребенка отдала бездетной семье, а остальные попали в детский дом. Потом война началась, старшие сыновья были в армии, маму мою она забрала к себе, а младшая девочка эвакуировалась с детским домом из Ленинграда, и поезд попал под обстрел. Маму и бабушку эвакуировали в Сибирь, и там мы прожили до 1953 года, потому что колхозникам не давали паспортов. В 1953 году Сталин умер, нам дали паспорта — и мы уехали в Карелию.

Бабушка замуж еще раз так и не вышла, все повторяла, что лучше ее Ванечки никого нет. Но говорить что-то об этом боялись, всю жизнь боялись, и когда я ее просила, говорила: «Бабушка, давай попробуем найти», она отвечала: «Не вороши. Я боюсь того времени». Я его в списках искала, так и не нашла.

Набережная Онежского озера в СосновкеФото: Анна Иванцова для ТД

События тех лет я до сих пор не могу осознать. Еще перед самой войной к моей бабушке пришел ее сосед. Упал к ней в ноги и говорит: «Александра Дмитриевна, прости меня. Это я донес на твоего Ваню». А донес из зависти просто: дедушка у меня был умница, работник, на все руки мастер. За это и погорел. Вот как это объяснить? Сосед пришел, каялся, прощения просил. Но она сказала: «Бог тебя простит, а я прощения тебе дать не могу».

А на Сандармохе место всегда было нехорошее. Даже когда еще не было открыто ничего и мы ничего об этом не знали. Как-то раз мы с мужем поехали на велосипедах за грибами. Заехали далеко и попали туда [на Сандармох. — Прим. ТД]. Стали собирать грибы, а мне стало не по себе. Говорю мужу: «Эдик, поедем отсюда поскорее. Мне тут жутко».

Александра Алексеевна Басалаева, Пиндуши

У меня оба деда репрессированные. Папин отец был сапер, служил в лейб-гвардии в Семеновском полку, в саперной бригаде. Получил два Георгиевских креста: один первой степени, один четвертой степени. Он был в колхозе бригадиром, и кто-то на него донес: его обвиняли в том, что погибла лошадь, и за это его отправили на десять лет в лагеря в Коми. Он выжил, но вернулся весь больной.

ПиндушиФото: Анна Иванцова для ТД

Мамин папа был кулак: две десятины земли, лес. Ночью приехали и забрали его. На него донес председатель колхоза, и его расстреляли, лежит он под Ленинградом. Мне мама рассказывала о своем отце, моем дедушке, которого расстреляли, говорила, что он был замечательный хозяин, чистюля, умница… Рассказывает, но добавляет: «Саша, никому не говори». И говорила еще так: «У истории завязаны глаза. Но придет время, и все откроется. Придет время, люди узнают, что творилось в 1937—1938 годах».

Сама мама, Аполлинария Кирилловна, в войну работала продавщицей на станции Идаль и рассказывала мне: «Очередь стоит, а кто-то из людей просит: “Полина, дай на завтра хлебушка!” Она говорит: “Не дам. Ты съешь разом, а потом у тебя не будет”. Ей начальник так и объяснил: “Даже если плачут, мол, дай! Ты сама реви, а не давай». И мама, и папа уехали из деревни, потому что очень тяжело было в колхозах, у обоих всего по четыре класса образования.

Александра Алексеевна на лавочке во дворе своего дома в ПиндушахФото: Анна Иванцова для ТД

Когда я в 97-м узнала о Сандармохе, я была потрясена. Теперь езжу туда каждый год пятого августа. Кладу цветочки к какой-нибудь могилке и вспоминаю обоих дедов. Я не понимаю, за что расстреливали ни в чем не повинных людей. Я писала в ФСБ, мне прислали оба дела, одного деда и второго. Ведь это смешно читать! Какой-то смешной поклеп. Сталин объявил тогда, что обостряется классовая борьба, вот и начали хватать просто крепких мужиков, у которых было крепкое хозяйство.

Дедушка и бабушка Александры Алексеевны. Дедушка Кирилл Иванович Колотушкин был репрессирован и позже расстрелянФото: Анна Иванцова для ТД

_____________________________________________________________________________

«Однажды в пути следования грузовая машина с людьми испортилась и встала в деревне Пиндуши. В это время один из осужденных стал кричать, что могла услышать проходившая публика. Для того чтобы не расконспирировать нашу работу, нужно было принять соответствующие меры, но стрелять в машине не было никакой возможности, завязать полотенцем рот также нельзя было, так как арестованные лежали сплошным покровом на дне кузова, и я, чтобы усмирить кричавшего осужденного, железной тростью как холодным оружием проколол осужденного насквозь, тем самым прекратил крик».

Из показаний Михаила Матвеева

_____________________________________________________________________________

Елена Ершова, деревня Брюхово

Так сложилось, что оба моих родителя стали брюховчанами. Прабабушка по отцовской линии рассказывала, что ночью к ним постучались и на черном вороне увезли прадеда. А ее с двумя сыновьями выслали сюда, в Карелию. Они оба были финны. Петр Федорович и Анна Давыдовна Раутанен, жили в Ленинграде, в Токсовском районе. По маминой линии мой дед тоже был репрессирован: в войну попал в плен, потом его из концлагеря освободили американцы, а в СССР его тут же арестовали и тоже выслали в Карелию.

ЕленаФото: Анна Иванцова для ТД

Прабабушку я хорошо помню. Она прекрасно говорила на финском и всегда выделялась: владела несколькими языками, шила себе совсем другие платья, нашивала туда необычные рюши, внешность у нее была совсем другая…

В 1956 году прабабушке прислали лжесвидетельство о смерти: написали, что прадед умер в 1942 году от абсцесса легких в Кировской области. А на самом деле его расстреляли почти сразу после ареста. Это мы уже узнали, когда подняли архивные документы. Я думаю, что история моей семьи — это одна миллионная того, что было в стране. Люди прошли через ад. О Сандармохе мы хотя бы знаем, а сколько еще может быть вдоль канала таких же захоронений, которые никто никогда не найдет?

Церковь Рождества Пресвятой БогородицыФото: Анна Иванцова для ТД

У нас в Брюхове стояла полуразрушенная деревянная церковь: ее еще в 30-х закрыли, но службы и алтарь тут были до 1942 года. Потом она долгое время стояла в запустении, разрушалась, и у нас сердце обливалось кровью. Сейчас мы ее восстанавливаем. И эта церковь, и Сандармох, это все одна эпоха. Мы восстанавливаем разрушенное, занимаемся прошлым, чтобы у наших детей было будущее.

Михаил Матвеев — капитан госбезопасности (до революции — подручный слесаря). В 1937 году руководил расстрелом 1111 заключенных первого соловецкого этапа. По итогам работы награжден, но в 1939 году арестован. Вместе с ним арестовали сотрудников отделения НКВД Беломорско-Балтийского канала Шондыша и Бондаренко. Завели дело о превышении служебных полномочий и «негуманном» обращении с заключенными. На допросах и в суде арестованные энкавэдэшники рассказали, как именно проводились расстрелы. Матвееву дали 10 лет лагерей, но уже в 1941 досрочно освободили, и он продолжил службу в НКВД. Умер в 1971 году.

27035

Карельская сказка

20 лет назад в карельскую деревню Вокнаволок приехала бригада финских строителей. Они построили три бревенчатых корпуса с яркими наличниками на окнах — новую школу. А в старой расположился Дом деревни. Пока строили, переженились на местных девушках (говорят, карельские барышни готовят вкуснее, чем финки) и увезли их в Финляндию. Впрочем, карело-финскими браками в этих краях никого не удивишь — из-за близости границы (от Вокнаволока до ближайшего пропускного пункта в Финляндии 100 километров) финны и карелы перемешались друг с другом.

Кто идет по деревне тебе навстречу, финский турист или местный житель, сразу и не поймешь — одежда у всех одинаковая, финская, фирменная. Да и сама деревня на первый взгляд не очень-то тянет на российскую глубинку. Многие дома покрашены любимой финнами бордовой краской «Пунамаали» и увешаны гирляндами. Дворы аккуратно расчищены, елки нарочито пушистые, из труб идет кучерявый дым, в окнах — финские подсвечники-горки. Отовсюду звучит карельская речь — почти финский язык, но с русскими уменьшительными суффиксами. Выдает себя Вокнаволок только адресными табличками на русском языке, да и те с первого раза прочитать вслух не просто — «Улица Перттунена».

Финско-карельская школа в Вокнаволоке — единственная в стране малокомплектная средняя школа. На 39 учеников — 11 учителей, и есть еще дошкольная группа. Сюда можно привозить туристов, потому что при самой обычной российской образовательной программе все выглядит и функционирует так, как в российских деревнях не бывает.

Влияние запада

У директора вокнаволокской школы Валентины Липкиной модная стрижка — с одной стороны очень коротко, с другой длинно. Сегодня Валентина замещает учителя математики — ведет урок в сдвоенном классе (класс, в котором три ученика, объединили с классом, в котором два). Практически все уроки проходят в сдвоенных классах, учеников очень мало. В 11 классе один мальчик, во втором тоже один. Есть классы по двое, трое детей. Самый многочисленный класс — пятый, в нем десять человек.

Пятиклассник Ваня выдувает сквозь ладони мелодиюФото: Ксения Иванова для ТД Первый из трех корпусов школы деревни Вокнаволок, в котором находятся столовая, учительская и начальная школаФото: Ксения Иванова для ТД

Сегодня Валентина Александровна объясняет новую тему. Включает компьютер на учительском столе и интерактивную доску. А на перемене мы идем на экскурсию.

Деревянные школьные корпуса похожи на сказочные домики. При входе в каждый корпус установлены щетки для обуви — сначала почистить, потом зайти внутрь. А внутри и вовсе разуться — дети бегают по школе и сидят на уроках в носках. Стены в коридорах и классах не обшиты — круглые бревна одуряюще пахнут деревом. В каждом корпусе есть туалет с сушилкой для рук. В холле — фонтанчик с питьевой водой, а в корпусе со спортивным залом — душ. Спортзал оборудован под студию бокса — маты, мешки на стенах, боксерский инвентарь (перчатки, капы в коробочке). Есть тренажеры, теннисные столы и даже фитболы.

В дошкольной группе кровати-трансформеры. После дневного сна кровати собираются, и спальня превращается в просторную комнату. Можно играть и заниматься спортом.

На всех окнах жалюзи, на дверях — рождественские венки. В классах компьютеры, по всей школе «гуляет» вай-фай. Интернет, правда, отключается, когда дует сильный ветер. Даже отопление здесь не обычное дизельное, а «зеленое» — для добычи тепла из недр финны пробурили шесть скважин и установили геотермальные насосы.

Помимо традиционных школьных предметов дети изучают финский и карельский языки (в дополнение к английскому). Недавно из-за болезни педагога из расписания исчез урок игры на кантеле— национальном карельском струнном инструменте.

В столовой кормят два раза: завтраком и обедом. На завтрак каша, макароны с сосисками, чай с имбирным печеньем. На обед непременно суп.

Родители учеников не знают, что такое поборы — максимум, на что могут скинуться — чаепитие, которое сами решат устроить. Никаких сборов на нужды школы, выпускной, питание или уборку — все покрывают бюджет и спонсоры.

«Сотрудничество с финнами у нас многолетнее и теплое, — рассказывает Валентина Липкина. — Школу они нам строили по совместному проекту, республика расплачивалась лесом. Финская благотворительная организация нам часто привозит канцелярию, устраивает для детей праздники, культурные мероприятия. Жалюзи мы на всех окнах повесили за счет финнов, интернет они нам оплачивают… Я много видела деревенских школ, практически во всех туалеты на улице, а у нас даже душ есть. И вообще все, что нужно! Все учебники, пособия. Единственное, на что иногда требуются дополнительные средства — рабочие тетради. Чтобы их купить, дети у нас летом собирают ягоды. Мы на 100% укомплектованы педагогами, причем очень хорошими, к нам даже из городов переезжают на работу молодые специалисты».

Деньги на нужды школы Валентина Александровна получает не только от финнов. Помогает Костомукшский ГОК (горно-обогатительный комбинат). Когда по предписанию СЭС нужно было приобрести раковины, директор обратилась к руководству комбината — дали денег.

«Когда что-то нужно, я ищу деньги везде, пока не найду. Просить у родителей даже в голову не приходит. Что-то дает местный бюджет, что-то спонсоры… Сейчас придет спортивный товар в дошкольную группу — хотим оборудовать маленький спортивный комплекс. Кабинет биологии и химии оборудуем лабораторными столами, раковинами, вытяжным шкафом, демонстрационным столом…»

Игра в «карусель» на переменеФото: Ксения Иванова для ТД Классный руководитель первого и второго класса Наталья Васильевна СухоруковаФото: Ксения Иванова для ТД Завтрак в столовойФото: Ксения Иванова для ТД

Сказочно, впрочем, не все. Уже не первый год не получается оборудовать перед школой спортивную площадку. Все упирается в согласование с администрацией — по проекту необходимо перенести электрические столбы, разрешение на это не дают — на бюрократию близость с границей никак не влияет. Но Липкина не отступит — должны же дети заниматься физкультурой и на свежем воздухе! «У местной администрации Вокнаволок как бельмо на глазу, — говорит директор. — Нам все время что-то надо, мы все время что-то делаем».

Учителя в Вокнаволоке не получают меньше 30 тысяч рублей. Для отличников финны учредили небольшую стипендию — каждый год лучшие ученики получают конвертики с европейской валютой. Сумма небольшая, всего 20 евро, но для детей имеет значение.

Валентина Липкина и другие учителя ездили в финские школы — обмениваться опытом. Впечатлила раскрепощенная, дружественная атмосфера на уроках.

«Дети сидят, как удобно, могут учителю задавать в течение урока любые вопросы. Мы это тоже практикуем, но следим, чтобы программа выполнялась. У нас есть учебный план, которого надо придерживаться, но мы стараемся давать программу интересно. Учителя дают предметы в игровой форме, а старшеклассники занимаются исследовательской деятельностью».

Всё, что хочешь

На уроке чтения у Татьяны Николаевны Кокшаровской сегодня два класса и четыре ученика.Трое из третьего, один из четвертого. Четвероклассник делает работу над ошибками, а третьеклассники читают сказки Ершова. У мальчиков дефекты речи, труднее всех приходится Никите — он плохо говорит и с большим трудом читает.  Занятия с ними Татьяна Николаевна строит на логопедических упражнениях— логопеда в школе нет, но кто-то же должен.

Я сижу за последней партой и наблюдаю, как проходит урок. Учительница сидит за одной партой с детьми — они похожи на сборище шушукающихся друзей. Дети сидят в удобных позах, кто-то полулежит на парте, кто-то покачивается на стуле — Татьяна Николаевна не делает замечаний.

«Тщетно щука тщится ущучить леща». Никита вместо «щука» читает «сука». Учительница поправляет: «Внимательней, Никитушка». И ласково гладит его по спине.

Через 30 минут урока — зарядка. Чтобы не клевали носом и взбодрились. Урок продолжается.

После уроков Татьяна рассказывает, что в первом классе Никита вообще не говорил, только матерился. А сейчас он молодец. «Пишет, читает. Мы с ним «р-р-р-р» говорим. Никита, скажи «р-р-р»». — «Р-р-рр-ы-ы!» — отзывается Никита. — «Я не логопед, конечно, мне пришлось все изучать самой. Слава богу, у нас пособия есть, и интернет под рукой. Выкручиваюсь».

Самые молодые и известные учителя вокнаволокской школы — Наталья и Андрей Сухоруковы, живут в бывшей столовой. Андрей преподает биологию, географию и химию, ведет исследовательскую деятельность и руководит студией бокса. Наталья — учитель начальных классов.

Дорога в ВокнаволокФото: Ксения Иванова для ТД

Они переехали в Вокнаволок из поселка Боровой, где Андрей работал учителем. Когда его пригласили на работу в Вокнаволок, поехал посмотреть, куда зовут, без большой надежды — что за школа в маленькой деревне? (В Боровом в школе было 150 человек, а тут всего 30). А когда приехал — обалдел.

«Школа аж светится вся внутри! Мы с женой были в шоке, не думали, что в деревнях есть такие школы. Одни только интерактивные доски чего стоят! Все, что хочешь, тут есть. И зарплата больше, чем в других школах. Тут премиальные, стимулирующие, надбавки всякие. А еще можно реализовать любой свой проект, любой план. Вот я хотел бокс развивать и развиваю».

Андрей — профессиональный боксер и тренер. В школе в Боровом он пытался открыть секцию, но все время что-то мешало.

«Я подошел к директору школы: «Мне нужна форма». Он мне: «Подожди ты со своей формой, нам надо решить свои проблемы». Я немного подождал и пошел напрямую в администрацию. Там говорят: «Давай размеры». Директор про это узнал и всыпал мне, мол, ты чего вперед меня лезешь? А мы с учениками приезжаем на соревнования, я к этому тренеру: «Дай трусов!», к этому: «Дай майку!», к другому: «Дай перчатки!» Как дурачок. А здесь, в Вокнаволоке, мне все без разговоров дали. Зал спортивный дали, часы тренировочные дали, хочу турнир — ща организуем, нужны деньги — ща найдем. Надо ринг — давай эскизы, сделаем. Надо стойки под мешки — две недели прошло, все, мешки уже висят. Надо форму — давай размеры… Мы теперь нарядные, гордо несем свое знамя».

Когда Наталья и Андрей решили переезжать в Вокнаволок, знакомые говорили, что они неадекватные. Кто в своем уме поедет в глушь?  Но они ни разу не пожалели, даже когда пришлось поселиться в пустующей столовой — другого жилья не было. К тому же, помогать им бросились чуть ли не всей деревней.

«Карелы очень отзывчивый народ, — говорит Андрей. — И никаких трудностей перевода. Ко мне мужик пришел по ремонту помогать, говорит только по-карельски. Но я его как-то понимал. Люди немножко другие тут. В Боровом каждый сам за себя, а здесь такое единение, взаимовыручка. А вам надо это, а надо то? Мужик один мне все помогал и говорил: «Так рад, что ты приехал, хоть бы ты не уехал!»»

В Вокнаволоке нет заборов, а двери не запираются. Местные говорят, из-за того, что территория приграничная, в деревне нет воровства и разбоя. «Я выйду, соседу кричу: «Терве, митя куулуу!» (Здравствуй! Как дела?) Он мне: «Терве, хорошо!» И на чай заходит, оставляя открытой дверь в свой дом», — рассказывает Андрей.

Спальня детского садика, расположенного во втором корпусе школыФото: Ксения Иванова для ТД Тихий час в детском садике, расположенном во втором корпусе школы ВокнаволокаФото: Ксения Иванова для ТД

Андрей работает по 70 часов в неделю — три предмета и ОФП (тот самый бокс). И еще старшеклассники под его руководством занимаются исследованиями.

«Девочка одна исследует курение и алкоголеупотребление как способ самореализации в пубертатный период. Проводит анкетирование подростков. Другая генетикой занимается, проверяет, передается ли рост генетически и влияет ли на него образ жизни. Мы создали систему измерения роста родных, отношения к алкоголю, курению, образу жизни. Еще один ученик исследует загрязнение воды. И так далее. Все это оформляется как курсовая и защищается».

Сам Андрей когда-то писал научную работу о динамике кровососущих в окрестностях Гомсельги (деревня в Карелии). Уезжал на сутки в лес, оголял предплечья и кормил комаров каждые три часа. «Сидишь с голыми руками, комары тебя жрут. Приезжал домой опухший, все тело зудело. Зато награда есть за вклад в карельскую науку».

На ниточке

Наталья Сухорукова говорит, когда детей в классе мало — это хорошо. Есть разница, когда на уроке сидят не двадцать четыре, а четыре ученика. Ни за кого не спрячешься, ко всем урокам надо готовиться.

Несмотря на современный подход к образованию, Наталья не знает, что такое классный чат и не понимает, зачем нужны электронные дневники. Она ведет сайт школы — там все новости, фотографии и документы. Зачем что-то еще?

«Я знаю, что в городах создают родительские чаты, где все обсуждается вплоть до домашнего задания. У нас такого нет. Хочешь родительское собрание провести — клич через народ дал, и у тебя стопроцентная явка. Тут все близко, я могу после уроков к родителю домой зайти и обсудить то, что нужно. Живое общение гораздо лучше чатов».

Наталья и Андрей не соглашаются с тем, что методика преподавания в Вокнаволокской школе схожа с финской. Говорят, слухи о необычности школы преувеличены. Но согласны, что у них гораздо больше свободы и можно выбирать, как именно вкладывать школьную программу в детские головы. Западное же образование их скорее пугает.

«Мы сами не ездили в заграничные школы, но одна знакомая учительница ездила по гранту в Германию, — говорит Андрей. — Рассказывала, как они сидели на уроке, и через пятнадцать минут после начала в класс зашла девочка-неформал. Села на парту, жует жвачку. Учитель — ноль эмоций. Наши в шоке: «И что, никто ей замечание не сделает?» Она посидела, пожевала и ушла. И никто ей ничего не сказал. После урока наши к учителю: «И как вы с такими боретесь?» — «Никак». Им все равно, представляете? А у нас менталитет другой. Представьте, у нас бы такой Иванов с цепями, всеми делами зашел, сел на парту. Он бы сразу получил в лоб от учителя и вылетел из класса пробкой! Ты же упускаешь ученика так. Так нельзя. Надо на ниточке их держать — кому-то подлиннее ниточку, кому-то покороче. Но держать».

Чемпионы

После уроков дети разбредаются по домам. Чтобы поужинать, собрать сумку и вернуться в школу — в расписании сегодня бокс, единственный доступный вид спорта в деревне. Боксировать к Андрею Андреевичу ходят практически все ученики, от маленьких до больших. А те, кому бокс противопоказан, играют в настольный теннис в соседнем помещении.

Андрей Андреевич во время урока по физкультуре в начальных классахФото: Ксения Иванова для ТД Ваня Воробьев на занятии по боксуФото: Ксения Иванова для ТД Учитель физкультуры Андрей Андреевич проводит построение начальных классовФото: Ксения Иванова для ТД

Перед началом тренировки на скамейке в спортзале склонилась над тетрадкой девочка Пелагея. В тетрадке финские каракули.

— Нравится финский?

— Ну, да.

— Как думаешь, пригодится?

— Да, я же часто езжу в Финляндию. У меня там тетя. А после школы буду поступать туда учиться.

Практически все, у кого я спрашиваю о будущем, говорят, что учиться дальше будут в Финляндии и останутся там. Есть, правда, и те, кто мечтают стать чемпионами по боксу.

«Я чемпионов тут выращиваю, — хвастается Андрей. — Девочка, которая у меня сейчас занимается, попала в сборную Карелии, будет защищать честь республики на Северо-Западе. Седьмой класс, такая скромная, молчаливая. А на ринг выходит — шух, шух! Меняется. Бокс учит бороться со страхами, держать удар, моральный и физический. Они начинают проявлять характер, более уверенными становятся. Они и в жизнь пойдут более уверенными. Дети за год сильно изменились. Они были зажатые, стеснительные такие. Сейчас начинают разговаривать, раскрываются».

Перемены, о которых говорит Андрей, мы замечаем на первой же тренировке. Никита, тот самый третьеклассник, который краснеет на уроках и с трудом говорит, в боксерских перчатках преображается. С остервенением лупит противника, болтает, смеется и выглядит уверенным в себе.

Работа на финского дядю

Главная беда Вокнаволока, как и других российских деревень — безработица. Рабочих мест гораздо меньше, чем жителей. Животноводческая ферма и химлесхоз закрылись. Остались бригада МЧС, лесхоз, дом инвалидов, Дом деревни, магазин и школа. Предприимчивые вокнаволовцы для заработка используют близость к финской границе. Кто-то ездит в Финляндию работать, а кто-то сдает дома финским туристам. Каждый третий дом в Вокнаволоке — гостевой.

Ольга Ремшу живет одна в просторном доме. Шесть лет назад она вышла на пенсию и с тех пор зарабатывает, сдавая комнаты приезжим финнам. Иностранцы приезжают в Вокнаволок иногда целыми автобусами — едут на Соловки, в Калевалу, по пути ночуют в деревне. Расплачиваются в евро. В другой деревне это могло бы быть проблемой (где их менять-то?), но не в Вокнаволоке. Евро здесь — ходовая валюта. За продуктами и вещами Ольга и другие жители чаще ходят в финские магазины.

Местные, правда, рассказывают, что в последние годы число туристов из-за границы сократилось. «Люди боятся Путина, его агрессивной политики. Переживают, что въедут в Россию, а границы бац — и закроются. Отрежет их от дома. И что тогда делать?»

Эрки во дворе своего домаФото: Ксения Иванова для ТД

Семью карела Эрки Финляндия когда-то и вовсе спасла от нищеты.

Эрки родился и вырос в Вокнаволоке. После восьмого класса пошел работать трактористом. Женился, родились сын, дочь. Жена работала в детском саду, зарабатывала мало. Когда в деревне началась безработица, и трактористы стали не нужны, Эрки занял финских марок и поехал на заработки в Финляндию.

«Сначала халтурил там по-темному, — рассказывает Эрки. — Семена сортировал. Потом сделал рабочую визу и устроился к фермеру трактористом. Разница в зарплате была очень большая. Когда уже были евро, я на руки получал каждый месяц 3500. Мы на эти деньги учили дочь в институте, машину купили, дома сделали ремонт. Домой я приезжал каждые выходные, иногда ко мне приезжала жена — катал ее на тракторе».

В Финляндии Эрки отработал 13 лет. Насмотревшись на богатеющего на глазах карела, за бугор потянулись и другие жители деревни. Сейчас Эрки на пенсии, причем, у него их две — финская и русская. 185 евро и 13 тысяч рублей.

У Эрки деревянный дом с маленькими елочками вместо забора. Внутри красивая мебель, резное кресло-качалка. Кухонный гарнитур с варочной панелью, кофеварка, стиральная машина. Кофе они с женой пьют только финский. Даже сахар, и тот везут из Финляндии.

«Особенно хорошо он зарабатывал последние пять лет, — с гордостью рассказывает жена Эрки. — Ему на работе подарки давали, одежду хорошую, шапки, часы. Форму рабочую выдавали весеннюю, осеннюю, все, от сапог до шапок. Он, конечно, пахал там, как папа Карло, с четырех утра, но зато и заработал. Тут, в деревне, обманывают, зарплаты задерживают или вообще не платят, а там было хорошо. Мы окна дома все поменяли, детям на ипотеку дали первый взнос…»

Жена рассказывает, что даже на пенсии они часто ездят в Финляндию. К знакомым, родственникам и в магазин. Хвастается теплым финским спортивным костюмом и бурками. «Тут в таких почти все ходят!»

Спрашиваю, чего им не хватает, на что жалуются. Должны же быть проблемы на селе! Женщина задумывается. «Паспорта (заграничные) слишком тонкие, не хватает места для печатей! Сделали бы потолще! Что, бумаги в стране нет, жалко, что ли?»

Эрки подхватывает: «Мне вообще на полтора года от силы паспорта хватало. У меня где-то целая стопка аннулированных паспортов».

Дорога в сторону Костомукши и к границе с ФинляндиейФото: Ксения Иванова для ТД

Работник Дома деревни Валентина Дмитриева тоже с удовольствием рассказывает не только об истории села, но и о том, какие она делает в Финляндии покупки.

«Покупаю кофе «Юхла мокка», чай, сыр «Керма юшто», масло, какао для внука… — Загибая пальцы, женщина от удовольствия закатывает глаза. — Продукты там вкуснее и качественнее. Мне даже каша там приглянулась. «Геркулес» у нас очень дорогой, а в Финляндии килограммовые дешевые пачки очень хорошей овсянки. Вода, изюм, чуть-чуть соли — вкусно! Еще там покупаю одежду — обувь, куртки… У нас тут у большей половины жителей одинаковые финские бурки».  

Кормило

Ольга Воробьева с мужем Виктором и тремя детьми переехали на карельскую окраину из Нижнего Новгорода. Сначала хотели просто купить в этих краях дачу, а потом обросли хозяйством, и дача превратилась в хутор Кормило. Ольга придает образованию детей большое значение — переезд состоялся только потому, что школа в Вокнаволоке по уровню не уступает городским. Старший сын Никита уже ее закончил, теперь учится в Финляндии. А Егор и Ваня ходят в третий и пятый классы.

От хутора Кормило до деревни — девять километров. Каждое утро Оля или кто-то из родных отвозит парней в школу.

Хутор живет за счет туристов, большая часть которых — иностранцы. Финны едут в ближнюю Россию отдохнуть — здесь меньше ограничений. Воздух один и тот же, а дышится свободнее. А отдыхать на хуторе милое дело — тут и всякие диковинные звери, типа альпак, и баня на берегу озера, и семь откормленных котов. Один из них, Матроскин, ушел однажды в соседний город Костомукшу за пятьдесят километров. В семье шутят, что решил, как и все в деревне, пересечь границу. Сама Оля регулярно ездит в Финляндию за покупками — так дешевле кормить туристов.

«Тут очень удобно жить. Завтра я еду за границу в магазин за продуктами. 120 километров на машине, и ты в Финляндии».

Ольга говорит, что из-за близости границы связи между карелами и финнами такие тесные, что, не дай бог, закроется граница — будет катастрофа. Этого боятся в деревне многие — кто-то привык к финским магазинам, а кто-то боится расставания с близкими.

Напрягает и то, что деревня находится под пристальным вниманием силовиков. Это внимание я ощутила на себе в первый же день — сотрудники ФСБ интересовались, с какой целью едут журналисты. По словам местных, в деревне живет «специальный человек», который следит за тем, кто въезжает, и докладывает в органы. Некоторых финских гостей в последнее время здесь не жалуют.

Ольга Воробьева в своем музее самоваров и безменовФото: Ксения Иванова для ТД Ольга Воробьева вместе с сыновьями Егором и Ваней у себя домаФото: Ксения Иванова для ТД

— У нас тут была конференция по сохранению нематериального наследия финно-угорского мира, — рассказывает Ольга. — Приехали люди из Венгрии, Эстонии, Финляндии. Большинство приезжих жили у нас. Все три дня, что проходила конференция, тут ходили люди из ФСБ, следили, расспрашивали. В рамках конференции у детей было три дня курсов по анимации с эстонцами. Так «эфэсбэшники» вызывали всех в кабинет и беседовали, мешали вести занятия. Но все-таки уроки эти прошли. Мой Ваня так загорелся этой анимацией, что теперь мечтает скорее закончить школу и поехать в Эстонию учиться на аниматора.

— Ваня, тебе нравится изучать финский? — задаю стандартный вопрос. — Пригодится он тебе?

— Пригодится, если буду поступать в Финляндию, — отвечает пятиклассник. — Раньше я хотел стать архитектором, но теперь хочу стать аниматором. Наверное после школы поеду в Эстонию, там очень хороший институт. Так что лучше бы я изучал эстонский. Но они (эстонский и финский) в принципе похожи. Если говорить по-фински, тебя в каких-то промежутках будут понимать, так что лучше его выучить.

— Недавно Ване из Эстонии пришла его первая в жизни посылка, — рассказывает Оля.— Преподаватель по анимации Хелен прислала книжку по анимации. Он сейчас мультфильм делает, собирается участвовать в эстонском фестивале мультипликации. Вот представьте — все это в деревне! В какой еще деревенской школе дети в таком возрасте ориентированы на заграницу, учат языки с определенной целью, имеют такие хобби? Да нигде нет такого.

Тоска по земле

Через два года Вокнаволоку исполнится 400 лет. Во время Второй мировой здесь стояли финские войска. После войны многие местные жители уехали в Финляндию, опасаясь репрессий. Уходили к соседям и в годы гражданской войны. После — возвращались, но не все.

Все эти передряги не повлияли на любовь жителей к своему краю и языку. Даже сегодня отовсюду звучит мелодичная карельская речь. Вокнаволок называют рунопевческой деревней: столетиями жители этих краев передавали из уст в уста руны. Именно в Вокнаволоке финский фольклорист Эллиас Леннрот записал ключевые сюжеты известного эпоса «Калевала». Потомки рунопевцев живут в деревне до сих пор. Кстати, недавно жительница деревни Раиса Ремшуева перевела «Калевалу» на карельский язык. У нее на это ушло десять лет.

Работник Дома деревни (так в Вокнаволоке называют деревенский клуб) Валентина Дмитриева рассказывает, что тесные взаимоотношения финнов и карелов объясняются тоской по родной земле. Многие из тех, кто после войн остался в Финляндии, купили в Вокнаволоке дома и стали приезжать, как на дачу. И очень много туристов едут, чтобы просто посмотреть, как живут соседи.

«Когда пошло потепление в карело-финских отношениях, финны начали приезжать сюда, — рассказывает Дмитриева. — Как туристы или к родственникам. Финские фонды начали активно помогать жителям и деревне, пошли совместные культурные проекты. Благодаря финнам отреставрировали Дом деревни, построили дорогу из Костомукши в Вокнаволок, отремонтировали дом престарелых и вот, построили школу».

Свои школьные годы Валентина Дмитриева помнит в деталях. Когда пошла в первый класс, не знала ни одного слова по-русски. Как, впрочем, и все остальные одноклассники. А приезжая учительница, наоборот, по-карельски не знала ни слова. Как хочешь, так и учись.

Первоклассница Даша возле своего дома с крылом глухаряФото: Ксения Иванова для ТД Первоклассницы Вика и Василиса в масках, сделанных в школеФото: Ксения Иванова для ТД

«Помню, мама перед учебным годом мне все к школе приготовила, но не успела купить пенал, — вспоминает Валентина. — Дала мне денег и сказала, чтобы я на перемене сбегала в магазин и купила. Мы сидим на уроке, ни слова из того, что говорит учительница, не понимаем. Звонок прозвенел, учительница нам что-то сказала, я не поняла. Сходила в магазин, купила пенал, иду обратно, довольная такая, гордая. Зашла в класс, села. Учительница подошла, говорит-говорит что-то, я не понимаю. Но голос строгий. Думаю: «Чего она, я же пенал купила!» Вдруг она меня берет за руку и выводит за дверь. Опять говорит-говорит, а я не понимаю. Тогда она меня взяла за руку и привела обратно в класс, поняла, что толку от меня нет.

Дома я рассказала все маме. И она выяснила, что учительница говорила, чтобы я постучалась и попросила разрешения зайти в класс. «Ты же опоздала на урок, а так делать нельзя!» С того случая я очень захотела выучить русский, изо всех сил училась и выучила. Ума не приложу, как вообще учительница учила целый класс, который ничего не понимал!»

Еще из детства Валентина помнит, как отец брал ее с собой на рыбалку. Тянул блесну и пел карельские песни, а она подпевала. Когда отец уходил на рыбалку без дочери, всегда возвращался с «заячьими гостинцами». Есть у карелов такая манера, рассказывать детям, что встретил в лесу зайца, а тот передал малину, чернику… А если в лесу ничего не было, то отец оставлял что-то из тех запасов, которые давала ему с собой мать. «Это вам заяц передал», — говорил детям. И дети были счастливы.

Сегодня в Вокнаволоке по-русски говорят почти все, но карельский язык для многих все равно привычнее. Даже карельские сказки и байки любят рассказывать на родном языке:

«На краю деревни жил мужик, который одну бабку превратил в птицу. Она сама не поняла, как полетела над деревней, уселась на шест и наблюдала за жизнью с высоты. Еще был тут мужик, который лесных людей (покойников) пускал по земле. Бабуля наша сидела как-то под деревом в лесу и видела, как они строем шли по тропинке. В каких-то как будто железных одеждах. Один из них ей потом явился во сне и сказал, что не умертвили ее только потому, что время умирать еще не пришло».

9262

История одного города

У меня умирает город. Десять лет, практически на глазах. Я уехала из Кондопоги в двадцать три. Как раз тогда скончался ее «хозяин», директор градообразующего комбината. Город — сложный организм, он не мог умереть в один миг сразу за ним, но начал хиреть постепенно. И каждый раз, приезжая домой, я чувствую щемящую боль внутри.

Бывший кинотеатр «Октябрь», он же клуб «Галактика».Фото: Лиза Жакова для ТД

Все малые города похожи друг на друга, и умирают они похоже. Закрываются поликлиники, школы и заводы, разрушаются парки, облезают фасады, уезжают люди. Но Кондопога особый случай. Этому городу удалось из обычного и серого в очень короткий срок стать красивым и сказочным. А когда умирает красота это особенно больно и очень заметно.

Дворцы и карильоны

Долгое время в провинциальной Кондопоге не было ничего необычного. Два старых кинотеатра без кино в одном в сезон продавали шубы, в другом проводили дискотеки и ярмарки. На горизонте маячили трубы целлюлозно-бумажного комбината там работали многие горожане. Небольшой парк с каруселями, которые развалились, еще когда я училась в школе. Непримечательные улицы, заколоченная фабрика игрушек, тоскливый фонтан на площади Ленина. А потом директор комбината Виталий Федермессер начал вкладывать деньги в город. Много кондопожане не успевали удивляться переменам.

Дворы на Строительной улицеФото: Лиза Жакова для ТД Слева: карильон напротив Ледового дворца.
Справа: летний театр напротив Ледового дворца
Фото: Лиза Жакова для ТД
Карильон и неработающий фонтан напротив Ледового дворцаФото: Лиза Жакова для ТД

В Кондопоге построили Дворец искусств несвойственных городу архитектурных форм. Внутри было много мрамора и орган, снаружи тоже мрамор, фонтан, красивые скамейки и подсветка.

Пешеходные улицы замостили цветной плиткой. Постепенно на улицах появлялись фонари, на каждой разные. Поговаривали, что Федермессер заказывал похожие на те, что видел в Европе. Не знаю, так это или нет, но фонари были очень красивых форм. И светили тоже красиво: ярко-желтым, зеленоватым и даже розовым светом. Вечером, когда они загорались, город наполнялся людьми было приятно гулять в красоте. Фонари били. Утром я шла на работу и видела разбитые плафоны. Но их быстро меняли на новые. Ходили слухи, что «хозяин» специально колесит по городу на своей старой «копейке» (эту причуду богатого директора комбината ездить на дешевой машине горожане не понимали) и проверяет, где разбито. И потом сильно ругает работников за проволочки с заменой.  

Интерьер Дворца искусствФото: Лиза Жакова для ТД Дворец искусствФото: Лиза Жакова для ТД Слева: площадка напротив школы.
Справа: улица Максима Горького, санаторий-профилакторий АО «Кондопога»
Фото: Лиза Жакова для ТД

На главной улице появились карильоны «часы с колокольчиками», которые каждые полчаса наигрывали мелодию. Для горожан это было чудом чудным (ладно в Европе, но в нашем захолустье!) каждые тридцать минут у карильонов собирался народ и ждал музыку. И расходился, когда она замолкала. Возле карильонов даже поселилась стая собак. Псы лежали на пригорке и вместе с людьми ждали, когда колокольчики зазвучат. При первых же звуках собаки поднимали головы и начинали выть, стараясь попадать в ноты. Они приходили петь к часам каждый день, и скоро было уже не ясно, на собак или на часы подтягивается глазеть народ.

Позже в Кондопоге построили Ледовый дворец. Большой, богатый, в маленьком городе мы не понимали, зачем он нам, но радовались. Там были секции хоккея и фигурного катания. Ледовые шоу, на которые было сложно достать билеты гости приезжали со всей республики. Было свободное катание (колени до сих пор помнят), зал для спортивной гимнастики и много чего еще. Территорию вокруг тоже благоустроили. Перед входом появились фонтаны с подсветкой, похожие на водяные цветы. Установили еще одни карильоны, побольше. И небольшой открытый амфитеатр.

Площадь ЛенинаФото: Лиза Жакова для ТД Слева: улица в Кондопоге.
Справа: районная больница
Фото: Лиза Жакова для ТД
Дворы за Ледовым дворцомФото: Лиза Жакова для ТД

В городе появилась поликлиника для работников комбината. Ухоженная территория, мрамор, современное оборудование. И санаторий-профилакторий. Для комбинатовских бесплатно, остальным за деньги. Симпатичное кафе «Коралл» с интерьером а-ля морское дно. Высоченные флагштоки с флагами России и Карелии, зачем-то огороженные металлическими заборчиками.

А зимой в городе стояли пушистые елки. Ими украшали каждый угол. Две елки рядом на улице Советов, по одной на площадях, у вокзала, у проходной комбината, у Дворца, у Ледового, у творческого центра… Все были украшены светящимися гирляндами и игрушками. А елка возле Ледового была покрыта сеткой мелких лампочек что-то похожее мы прежде видели только в фильмах про Рождество.

В общем, за несколько лет Кондопога из безликого города бумажников стала самым красивым городом в Карелии. Сюда непременно заезжали туристы и называли его «маленькой Швейцарией». А из Петрозаводска, столицы Карелии, приезжала молодежь — просто погулять.

Федя

На строительство и содержание объектов комбинат тратил огромные суммы. Говорили, что Федермессер, вкладываясь в город, отмывает деньги. Не может же он просто его любить! Что у комбината большие долги и скоро все дворцы рухнут. Что чем пускать пыль в глаза, лучше бы поднял работникам зарплаты. Что «хозяин» зол и даже безумен.  Рассказывали истории, что однажды Федя, так называли его жители, уволил работника за то, что столкнулся с ним на проходной в нерабочее время. Что, если нарвешься на директора, он обязательно остановит и начнет задавать вопросы про жизнь и работу. Ответишь так, как ему понравится,  выпишет премию. А нет отругает или уволит. Невысокого пожилого директора боялись и трепетали перед ним, как перед божеством. Боялась и я, просто из-за всех этих слухов. А потом мы встретились.

Бюст Кирова возле проходной комбинатаФото: Лиза Жакова для ТД

По семейным обстоятельствам я ушла на заочное отделение, вернулась домой и искала работу. Мама продавала одежду в небольшом павильоне и хотела меня к себе в напарницы. А я мечтала писать статьи в газету. В городской газете вакансий не было, оставалась комбинатовская. Устроиться на комбинат в то время было как выиграть в лотерею. Там регулярно платили зарплаты, там было много всяких льгот и вообще это было престижно, даже если работаешь, как мой папа, в цехе капремонта. Многие безуспешно ходили в отдел кадров, многие пытались попасть на прием к директору (попасть в эту святыню было практически невозможно). Я решила никуда не ходить, а сделать что умею написать Федермессеру письмо. Я рассказала, что мне нужна работа, потому что у нашей семьи финансовые трудности. И что хочу я непременно в газету, потому что доучиваюсь на журналиста. Это моя мечта. Отправила и постаралась забыть.

Генеральный директор АО «Кондопога» Виталий ФедермессерФото: Семен Майстерман/ТАСС

Через неделю дома зазвонил телефон. Мне сказали, что через полчаса за мной приедет машина с комбината. Я собралась, вышла во двор и увидела блестящий черный джип. Всю дорогу от страха меня тошнило: неужели везут к НЕМУ? Меня проводили в приемную, а потом в кабинет к Федермессеру. На полусогнутых я прошла по комнате к здоровенному столу, за которым сидел директор комбината. Вжалась в краешек стула напротив. В руках у него мое письмо, делает вид, будто только прочел. Ну, думаю, все. Сейчас мне вставит за то, что жалуюсь, что зарплаты моего папы-сварщика нам не хватает. И уволит его. И папа меня убьет. А он говорит: «Чего косички-то дрожат? Не бойся. Хорошее ты мне написала письмо, трогательное». Поговорили. Сказал, что у папы хорошая дочь и что даст мне работу. Но пока не в газете (сначала доучись), а в другом месте. Меня проводят и покажут.

Я уже хотела уходить, как он пригвоздил меня к стулу пристальным взглядом. «Чего такая зеленая-то? Вам есть на что кушать? На, возьми вот. В счет будущей зарплаты». И протянул мне денежный сверток. Я отказалась. Сказала, вот заработаю — и буду тогда тратить. Он посмеялся. Меня вывели. Я думала, меня устроят в цех. Уборщицей, там, или лаборантом. А меня привели в другой кабинет, поскромнее к директору по лесоснабжению. «Это ваш новый секретарь. Решение Виталия Александровича. Обсуждению не подлежит», сказали мне и ему. И мы оба офонарели. Директор по лесу, крепкий пятидесятилетний мужик, внимательно посмотрел на мои косички и тощие коленки. Огорченно крякнул, поглядел в окно. И я начала работать в управлении, самом крутом цехе комбината.

После той встречи с «хозяином» я видела его много раз, а он меня лишь дважды. Оба раза останавливал, спрашивал, как дела у меня и у папы. «Если кто обижает рассказывай, накажу», говорил по-отечески. В последнюю нашу встречу Федермессер понуро брел по территории. Он выглядел очень постаревшим, совсем дедушкой. «Может, болеет», подумала я. А потом он пропал, говорили, уехал лечиться в Германию. Его не было видно очень долго, а однажды я получила смс от коллеги: «Ты знаешь, что Федя умер? Вчера. Что теперь с нами будет?»

Слева: труба комбината.
Справа: комбинат
Фото: Лиза Жакова для ТД

Хоронили его в Карелии. Тело в Кондопогу привезли прямиком из Германии и отвели два часа на прощание родственников и коллег. Все управление пришло на похороны, и наш отдел тоже. Открытый гроб стоял во Дворце искусств, самом любимом его детище. К нему тянулась длиннющая очередь. С каждым метром, приближающим меня к гробу, я ощущала, как в горле увеличивается ком. И вот директор лежит, похудевший, бледный, с белыми, как облака, волосами. Грозный человек-загадка, который дал мне путевку в жизнь и оставил после себя красивый город. Очередь подтолкнула меня вперед, мимо. Я вышла из дворца и быстро, чтобы никто не видел, вытерла слезы.

Жизнь после смерти

После смерти «хозяина» директором комбината и владельцами становились разные люди и компании. Банкротство, сокращения, передача городу и республике комбинатовских объектов. Я уехала из Кондопоги почти сразу же после смерти Федермессера. О том, что там происходило, узнавала из газет и слухов. Говорили, что Федермессер оставил комбинату неподъемные долги. Что новое руководство считает нецелесообразным поддерживать объекты, которые он понастроил. А городу не по силам даже сам город. Что там было на самом деле, я не знаю. Да и текст не об этом.

Последний объект, который Виталий Александрович не успел достроить, «заморозили». Это были многоэтажные дома жилье для работников комбината с башней-рестораном, в который по замыслу можно было попасть по переходу, не выходя из квартиры на улицу. И часами на самом верху.

Вид на озероФото: Лиза Жакова для ТД

Уже три года я живу в Поволжье, приезжаю в Кондопогу редко. Видимо, поэтому так сильно режут глаза перемены. И так очевидно медленное, но неизбежное умирание города.

Последний раз я была здесь в июле. Увидела дыры в желтых стеклах фонарей и покосившиеся плафоны. Куда ни глянь обшарпанные фасады домов, разбитые ступени. Не только на объектах, построенных комбинатом, повсюду. Дошла до Дворца искусств плитка мраморного фонтана местами откололась. Сам дворец поблек, ступени расколоты, в одном месте даже рассыпался фасад, обнажив кирпичи. Скамейки раздолбанные. Флагштоки и заборы вокруг них заржавели, белая краска облезла. Светящихся фонтанов-цветов возле Ледового больше нет. Плиты, которыми выложено дно, разбиты, по ним гуляют голуби и дети. Карильоны все еще звучат, но на фоне разбитого фонтана мелодии не кажутся радостными. Облезлый памятник Ленину на площади возле мэрии. Безвкусные вывески «Пятерочек» и «Магнитов».  Мусор возле первой школы в центре города. Когда-то мы там сидели на лавочках, а сейчас страшно подойти. Дошла до башни, того самого недостроенного объекта. Говорили, что из уважения к бывшему директору комбинат доделает то, что он не успел. Но не доделал. Башня закрыта, лестница разбита.

Улица БумажниковФото: Лиза Жакова для ТД

Сложно гулять по разрушающемуся городу, когда помнишь, как было когда-то. Когда понимаешь, что вся красота, доставшаяся ему в наследство, никому не нужна. Как и не нужно все то, что всегда было. Да, долги. Да, скромный бюджет маленького города. Но многое из того, что уже умерло, можно лечить без больших денег. Вовремя латать фасады и бордюры. Вставлять разбитые стекла, вкручивать лампочки. Убирать мусор. Искать деньги, в конце концов! Можно не допустить умирания, если ухаживать за больным. Мой город, как собака, оставшаяся без заботливого хозяина. Худеет, скудеет шерстью, тускнеет глазами. И понимает, что вряд ли уже найдется кто-то другой, заботливый и терпимый.

Сохранить

Сохранить

Сохранить

Сохранить

21929

Матерь карелов

Когда глава Вешкельского сельского поселения Ирина Погребовская решила не избираться на второй срок, к ней в кабинет в конце рабочего дня пришли жители села. Заперли ее и заявили: «А как же мы? Нас нельзя бросать! Пока не согласишься второй срок мотать, не выпустим!» Долго уговаривали. И уговорили.

Ирина Погребовская это такая Дейенерис Таргариен, героиня «Игры престолов». Ее армия любящие сельчане. А ее драконы депутаты сельского поселения, которые всегда рядом и работают на добровольных началах.

Любить Погребовскую есть за что. Она симпатичная блондинка. Ей 44, но выглядит намного моложе. Ирина пьет воду из озера, ест лосятину и купается в голубой глине, может, в этом секрет. Мать троих детей, поет в местных ансамблях, знает карельский язык, активная и добрая. Но главное, за что ею дорожат жители Вешкелицы, умение «править» так, что, в то время когда села вокруг загибаются, Вешкелица расцветает и живет. И за умение выигрывать битвы. Такие, которые другие проигрывают.

Ключ от села

Вешкелица старинное карельское село в Суоярвском районе. 540 человек, 12 озер, четыре коровы, три веселых гуся, лес и багровые закаты. Из архитектурных ценностей крестьянские дома IX века, старинная часовня Георгия Победоносца (памятник народного творчества XVII века), из культурных этнокультурный центр «Вешкелюс» и три народных ансамбля. Большая часть жителей коренные, многие говорят на карельском языке, в школе его изучают как обязательный.

Ирина живет в Вешкелице с трех лет. Окончила строительный техникум и сразу же устроилась на работу в администрацию. Параллельно окончила Академию госслужбы по специальности «менеджер по управлению». В 2009 году местные активисты предложили ей поучаствовать в выборах главы поселения. Говорят, хотели перемен, а молодая и активная Ира давала надежду. Работать главой Погребовская не мечтала. Зарплата небольшая, рабочий день ненормированный, обязанностей много, в бюджете дыры. Но жители настаивали. Уверяли, что она справится, а они помогут. Ирина пошла на выборы и победила. В ее ведении помимо Вешкелицы шесть жилых деревень и одна железнодорожная станция.

Ирина в кабинете этноцентраФото: Ксения Иванова для ТД Ирина перед компьютером в кабинете этноцентраФото: Ксе

Здание Вешкельской администрации это цокольный этаж жилого дома c флагом над обшарпанным входом. Кабинет главы расположен в самой большой комнате: на стенах выцветшие обои, по углам советские шкафы. Вместо портрета Путина в рамочке над столом большой ключ. «До меня тут был бюст Ленина, глава была коммунистом. А я повесила этот ключ, говорит Ирина. Мне его подарили жители, это “ключ от села”. Для меня он важнее портрета президента».

Рабочий день главы начинается в девять, но она обычно приходит к восьми, чтобы разгрести документы. Иногда удается, чаще нет: с утра на лавочке караулят бабушки, ждут приема.

Люди в черных плащах

Обязанности главы сельского поселения многогранны. Вот перечень некоторых.

Браки. Еще недавно Ирина регистрировала браки. Было смешно, когда сама выходила замуж. Расставила гостей по местам: мамы-папы здесь, свидетели здесь. Суетилась, пока не напомнили, что сама невеста. Недавно обязанности регистрации браков с главы сняли, расписываться местные теперь ездят в город Суоярви (40 километров от Вешкелицы). Но некоторые все равно по привычке идут к Ире.

«Как-то пришел подвыпивший мужичок, в белом костюме, под ручку с нетрезвой дамой. “Запиши меня в брак!” сказал и покачнулся, вспоминает Ирина. Я ему говорю:  “Мы больше браки не регистрируем”. А он на своем стоит: “Запиши меня, и точка”. Беру листок бумаги, пишу: Такой-то женится на такой-то, число, подпись. “Доволен?” — “Доволен”. Ушли отмечать. Потом они ругались, пили и разошлись. За разводом не приходили».

Село ВешкелицаФото: Ксения Иванова для ТД

Начальник штаба оповещения. Погребовская ведет первичный воинский учет и контролирует призыв. А еще на нее возложена миссия репетиции войны. «Я начальник штаба оповещения. Если случится война, я на этой территории будут за все отвечать. В любое время дня и ночи я могу получить сигнал, одно кодовое слово. И тут же должна развернуть штаб. Собрать посыльных, отдать им конверты с именами военнообязанных. Они их вскрывают и идут вручать жителям. Каждый получивший конверт должен явиться в штаб с вещмешком. Разворачивается полевая кухня, ей заведует мой муж. Все строго, серьезно. “Служу России” кричим. В прошлом году было две проверки готовности. Однажды звонок я получила в пять утра. Позвонили моей маме домой. Она несется: “Ира, тебе звонили, сказали: “*** [кодовое слово]”. Я ноги в тапки, халат накинула, бегу в администрацию, чтобы быстро дозвониться в военкомат, сказать, что сигнал принят. Это они так проверяют реакцию, могут после дать отбой».

Нотариус. Ирина оформляет завещания, прописку и выписку, заверяет подлинность документов и так далее.

Психолог. Жители Вешкелицы идут к главе и с личными проблемами. Муж запил, сволочь. Сын беспутный, помогите. Жена ушла из дома. Дети сбежали. Ирина разбирается.

«Иногда звонят чуть ли не ночью, просят приехать, поговорить, поругаться, наставить. У нас в селе есть совет профилактики. Это необязательная мера, но мне так проще поддерживать порядок. Помимо меня туда входит соцпедагог от школы, учителя. Мы себя называем “люди в черных плащах”. Если мне звонит кто-то и говорит, что запил, мы идем, общаемся. Кодируем, спонсоров для этого находим. Как-то пришла девочка, ученица десятого класса. “Мама уехала, а папа запил…” Пошли с папой беседовать. Угомонили… Это не всегда легко, надо уметь слушать, откликаться, даже если смертельно устала».

Репетиция ансамбля «Райвину котту» в этноцентреФото: Ксения Иванова для ТД Ирина поет «Кукушку» группы «Кино»Фото: Ксения Иванова для ТД

Секретарь. Весь документооборот уже давно на Ирине. Секретарь во втором декрете, взять человека на ее место не позволяет бюджет. Так что глава пишет письма в разные инстанции, отвечает на запросы прокуратуры и органов власти, звонит по всем делам и ведет учет всего на свете. Например, заполняет хозяйственную книгу: фамилии-имена членов каждой семьи, адрес, что в собственности, сколько земли, есть ли скотина. Если в каком-то дворе рождается козочка, хозяин должен прийти в администрацию и доложить Ирина запишет. Это нужно не только для того чтобы понимать, сколько людей и как живут, а и для того, например, чтобы легче было оформить наследство. Из книги хорошо видно, что хозяйство сегодня держат всего 35 семей. У самой Ирины недавно еще было 40 кур. А потом от них избавилась — не успевает кормить.

На рабочем месте главы стоит компьютер. Вместо хозкниги можно было бы вести учет в удобной программе, но Ирина опасается. «У нас то интернет зависает, то свет вырубает. Так надежнее. С появлением компьютера стало только хуже: программ для работы много, они между собой ругаются, виснут. Техника нет, комп мне чинит директор детского дома».

Эти обязанности главы основные, но далеко не все.

Детская площадкаФото: Ксения Иванова для ТД

«Что я только не делала уже! Даже газ по домам развозила: 40 баллонов придет — садишься с водителем и развозишь… У нас такой бюджет, что мы не можем на работу взять никого, говорит Ирина. У меня в штате только бухгалтер. Я с работы прибегаю, быстро кормлю детей, иногда сама не успеваю поесть. Потом лечу на репетицию в этноцентр, потом мне звонят, что кто-то напился, лечу туда. Перед сном зарядку сделаю — и спать. А в шесть утра снова подъем».

Оживить село

Когда-то Вешкелица процветала благодаря зверосовхозу. Село было в лидерах по стране по песцу и норке. А когда совхоз обанкротился, жизнь замерла. Несмотря на это, в Вешкелице не ощущается умирание, как во многих других селах. Недалеко от администрации хорошая детская площадка с лавочками, песочком и тренажерами для взрослых. Этноцентр, когда-то бывший унылым сельским ДК без туалета, сегодня выглядит современно, с хорошим ремонтом, звуковым и видеооборудованием, там всегда что-то происходит. В селе есть школа, детский сад, детский дом, в котором работают бывшие звероводы переучились на воспитателей. Отремонтирована водонапорная башня. Светят фонари. Много ухоженных домиков с красивыми участками. У школы, детского дома, ансамбля, администрации и даже детского сада есть свой сайт. Недавно в Вешкелице издали красочную энциклопедию села. Местные уверяют, что все это заслуга Ирины.

Ирина в этноцентреФото: Ксения Иванова для ТД В национальном костюме перед выступлением с ансамблемФото: Ксения Иванова для ТД

Откуда на все это деньги?

От республики и района приходят субсидии 50 и 20 тысяч рублей. Еще у нас есть неналоговые и налоговые доходы. Это около 1 миллиона 800 тысяч рублей. Мы на эту сумму живем всей деревней. Платим зарплату аппарату администрации, содержим этнокультурный центр (зарплата и коммуналка — 650 тысяч в год), ремонтируем дороги, платим налоги… Денег не хватает. Бюджет мы утверждаем на три квартала, четвертый у нас всегда голый по всем статьям.

И как выживаете в четвертом квартале?

Ох… Иной раз район просим об опережающей дотации. Работаем с населением по оформлению земель. Если земля оформлена, платится налог. Приходится объяснять, что надо оформить, что этот налог идет на то, чтобы свет горел, дороги чистились. И люди, спасибо им, идут навстречу.

Но если на четвертый квартал вы еле-еле наскребаете, откуда деньги на площадку, на этноцентр?

Все это делается на деньги ППМИ (программа поддержки местных инициатив. Прим. «ТД»).

Как только республика начала поддерживать местные инициативы, объявляя конкурсы, Погребовская сразу смекнула, что это хорошая возможность привлечь в поселение дополнительные деньги и что-то сделать. Работает это так: на встрече с населением глава обсуждает проблемы села и составляет список возможных проектов. Люди голосуют за самый нужный. Затем готовится смета, протоколы собрания, заявка на проект и так далее. А потом республика выбирает победителя по балльной системе. Важный момент: для участия в проектах нужно, чтобы местные жители были готовы вложиться рублем. Чем больше денег они соберут, тем выше шансы победить. В Вешкелице деньги сдают активно, Ира говорит, что для нее это знак большого доверия.

Администрация села находится на первом этаже жилого домаФото: Ксения Иванова для ТД

В 2011 году Ирина зарегистрировала Карельскую региональную общественную организацию «Родной очаг», чтобы тоже привлекать финансы. За счет КРОО по проекту сшили костюмы для фольклорной группы «Ивушки». Издали энциклопедию, сняли документальные фильмы о старожилах Вешкельского сельского поселения, провели массу праздников.

Первым крупным проектом стал этнокультурный центр. Решили, что оживлять село нужно с оживления его культуры. Будет центр, будут концерты, праздники, семинары и туристы. Будут туристы будет жизнь и деньги.

Вешкелица сохранила культуру карел, рассказывает Ирина. У нас собран фольклор, история, документальные свидетельства жителей разных лет. Я понимала, что это наш клад, что его надо вытаскивать на свет. Когда захотела создать этноцентр, у жителей был депрессняк, даже слушать не хотели. Тогда я надела карельский сарафан и запела на карельском. Хотела личным примером показать, что фольклор может стать брендом села. Я говорила людям, что нужно научиться любить себя и гордо заявлять: «Мы — карелы». И убедила жители сдали на этот проект 71 тысячу рублей. 800 тысяч выделила республика, 130 тысяч местный бюджет.

Этноцентр отремонтировали, провели там республиканский съезд карелов, организовали кружки, ставят спектакли и проводят дискотеки. Здесь же репетируют музыкальные коллективы, в двух из которых поет сама Ирина.

На дискотеки люди сначала почти не ходили. Кому нужна сельская дискотека? рассказывает Погребовская. Тогда мы с ансамблем выучили современные песни. Я пою на карельский лад «Лабутены» «Ленинграда», «Патриотку». Теперь всегда толпа, все пляшут.

Ирина в своем кабинетеФото: К

За написание проектов, их реализацию, организацию и отчеты Ирине не платят. С отчетами Ире помогает бухгалтер Марина, она тоже делает все бесплатно.

«Поэтому многие поселения не участвуют в проектах это лишняя морока. Больным на голову надо быть, как мы, чтобы все это делать. Меня, вообще, некоторые за спиной называют “чокнутой, которая вечно шашкой машет”. И мне, правда, кажется, что мы постоянно с чем-то воюем, за что-то боремся».

За время работы главой у Ирины было две большие битвы. Обе она выиграла, сумев сплотить вокруг себя жителей.

Битва за экологию

В 2013 году Ирина Погребовская вместе с жителями Вешкелицы выступила против щебеночного карьера, который собирались разрабатывать в пяти километрах от села. Аукцион на его разработку выиграла якутская компания. Оставалось получить подпись главы Вешкельского поселения, но она отказалась. Заявила, что карьер погубит экологию и что она сделает все, чтобы его не было.

Часовня Георгия Победоносца (XVII век). Вид на центр села, видны отремонтированная водонапорная башня, администрация, этноцентрФото: Ксения Иванова для ТД

Никаких плюсов от этого карьера нет, говорит Погребовская. Нам обещали рабочие места, но какие это могут быть места, если у нас нет нужных специалистов? Налоги тоже все утекали бы в Якутию. Там, где хотели рыть карьер, течет река Шуя, там когда-то был древний вулкан. Я говорю: «Раскрутите лучше туристический маршрут, чем убивать нашу природу!» Министерство природопользования и экологии стало на сторону карьерщиков. Я спросила на суде: «Как вы можете, вы же должны экологию защищать?» Они мне сказали: «Не учите нас работать». Припугнуть пытались, мол, я не должна забывать, что в этой должности не вечно. Я ответила: «Не вы меня поставили, не вам убирать. Меня избрал народ, народ и снимет, если захочет».

На репетиции в этноцентреФото: Ксения Иванова для ТД С детьми на репетиции в этноцентреФото: Ксения Иванова для ТД

Когда Ирина отказалась подписывать разрешение на разработку карьера, против нее подали иск: обязать администрацию поставить подпись. Глава собрала общественный совет, пригласила на него депутатский корпус. Потом собрали народный сход, провели среди жителей опрос, затем назначили публичные слушания. Все жители единогласно высказались против. «Опыта в таких делах ни у меня, ни у депутатов не было, говорит Ирина. Мы поэтапно изучали законодательство. Жители собрали 30 тысяч рублей на юриста. В суде мы стояли против власти, против министерств. Суд стал на нашу сторону. Поскольку я отстаивала интересы народа выполняла свои прямые обязанности главы, мне ничего вменить не смогли».

К нашей деревне очень неоднозначно относятся, говорит Лев Воробьев, депутат поселения, музыкант ансамбля «Райвину котту». Потому что мы стоим друг за друга, объединяемся против того, что нас не устраивает. Когда ты один против чего-то борешься, скорее всего, ты проиграешь. А когда вас много это совсем другое дело.

Битва за детдом

Вторая громкая битва, которую выиграла Погребовская вместе с армией жителей, закрытие сельского детского дома.

Школы, детские сады, детские дома закрываются в деревнях и селах повсеместно. Для детей Вешкельского центра помощи детям (так с недавних пор называются детские дома) этот детдом третий. Первый закрылся в поселке Авдеево. Детей перевели в Пудожский детдом. Потом Пудожский тоже закрыли и перевели детей в Вешкелицу.

«Их все эти переезды так доконали, что некоторые лечились в психиатрической клинике! говорит директор детского дома и депутат Павел Андреев. И вот только они привыкли, только освоились в новой школе, завели друзей, как до нас доходят слухи, что наш детдом будут закрывать. Первая реакция: “А о детях вы подумали?” Да что же это такое!»

О том, что Вешкельский детский дом бесперспективен и подлежит закрытию, в село пришел приказ из Министерства образования. Деваться вроде бы некуда, но жители решили побороться.

«Детский дом для Вешкелицы это не только дети, это и рабочие места, говорит Ирина. Люди работают в нем семьями. Закроется детский дом, семьи начнут уезжать из села. Закроется школа, потому что станет меньше детей. И погибнет село, станет дачным поселком».

Улица села ВешкелицыФото: Ксения Иванова для ТД

Глава с депутатами организовали народный сход, жители единодушно встали на защиту детского дома. Погребовская написала письмо главе Суоярвского района, в Министерство образования, подробно обосновав, почему детский дом нельзя закрывать. Писала и в администрацию президента. Целыми днями общалась по телефону с разными чиновниками.

Чиновники по району испугались. Начали говорить, мол, вы что там опять устраиваете? рассказывает Андреев. Вы кто там, вообще, чтобы бунт поднимать? Ирине звонили из республики, просили не поднимать народ. Мы с ней поехали в законодательное собрание республики. После этого к нам в село приехала министр образования. На этой встрече нам рассказывали об экономии, а мы рассказывали о детях и рабочих местах. Нам приводили позитивную статистику: что детей забирают, поэтому детские дома не нужны. А мы рассказывали про статистику возвратов, которую почему-то не учитывают.

Павел Андреев до конца так и не понял, как им удалось отстоять свой детский дом, в то время как во многих других селах их благополучно закрыли. «Может, кто-то боялся, что мы поднимем шум. Может, мы реально доказали его нужность».

А вот Ирина Погребовская знает, почему получилось. Потому что помог народ.

Это не моя заслуга, а заслуга целого села. Всех депутатов, работников детдома, всех жителей. Мы вцепились и не отдавали. Что им было с нами делать?

Карелов закрывать нельзя

За работу главой Ирина Погребовская получает 25 тысяч рублей. Это с учетом стажа. За восемь лет работы она ни разу не была в оплачиваемом отпуске. А дом они с мужем строили 25 лет, потому что ни денег, ни времени.

«Мы [работники администрации] не можем, как нормальные люди, идти в отпуска, говорит глава. Помню, как давно я вывозила детей на море: брала кредит и два года его гасила. Денег в бюджете нет, так что приходится выбирать: либо в отпуск идешь и оголяешь бюджет, либо сидишь. Поэтому если я и иду в отпуск, то на самом деле как бы не иду. Отпускные не получаю и работаю понемногу все равно».

Ира говорит, что сначала работа казалась ей неблагодарной. «Первые годы было очень тяжело. Сколько я плакала! Хочешь что-то сделать, а люди в тебя не верят. Приду домой, пореву. Потом сопли утру и иду дальше работать. Теперь уже я чувствую их поддержку и доверие это дает силы».

Разгребая внушительную кучу каких-то бумаг, Ира говорит, что главы поселений козлы отпущения. «Законы примут, льготы отменят, тарифы поднимут, а люди бегут к тебе. И ты должен объяснить, что случилось и почему. Но тяжелее всего, когда они смотрят в глаза и спрашивают у меня, как с этим жить. А мне говорят, мол, да вы там на местах сидите, в карты играете. Вот бы вам так в карты играть!»

Ирина с сыном у себя домаФото: Ксения Иванова для ТД

Спрашиваю, чувствует ли Ирина федеральную поддержку. Она не отвечает: «Не надо все оптимизировать! Фельдшерского пункта у нас теперь нет. В школе в этом году будет одиннадцатилетка, а в следующем не знаю… Дети у нас на экзамены и так ездят в Суоярви за 40 километров. Измученные приезжают, как селедки. А представьте ездить туда на учебу каждый день? Стандарты для сельских школ и городских ввели одни, но нельзя же всех под одну гребенку! До городов нам по всем параметрам не дотянуть. Все закрывается, такое ощущение, что все делается, чтобы люди уезжали из деревень. Школы содержать невыгодно, больницу — невыгодно, но при этом у нас есть обязанности все это сохранять… А как?»

Если будут закрывать школу, снова будете бороться?

Конечно! Мы карелы, нас закрывать нельзя!

Я гуляю по селу в поисках жителей. Хочу спросить у первых встречных, что они думают о своей главе. Вот под машиной лежит мужчина в пыльной клетчатой рубашке. «А, Ирочка! Мы нашу Ирочку любим, да. Она у нас вон сколько сделала! Вы площадку нашу видели?» «Она у нас на компьютере все умеет. Как пришла, стала у нас тут совсем другая жизнь», говорит другой мужчина.

Лев Воробьев уверен, что, кроме Ирины, так хорошо справляться с делами не сможет никто. «Надо так же сильно, как она, любить нашу карельскую культуру и людей, чтобы работать на энтузиазме».

Через два дня Погребовская с ансамблем уезжает в Финляндию будут давать концерт. Петь финны зовут карелов часто, а они и не отказываются. Собираются и едут за свой счет, поддерживают имидж села.

Решая организационные вопросы по поездке, Ирина успевает рассказывать, что осенью в Вешкелице заработает фельдшерский пункт приедет по госпрограмме молодой специалист, будет лечить людей. А еще она сейчас пытается отремонтировать дорогу, собирает средства. Ремонт дороги это для села целое событие. Глава молится, чтобы ничего не сорвалось и она смогла за нее расплатиться.

Вот сейчас надо ответить на письмо по единому приему граждан, комментирует Ирина свою работу. Теперь мы должны раз в месяц, в субботу, проводить прием. На него не ходит никто, но все равно сидишь с девяти до шести и должен написать отчет, кто пришел и по какому вопросу. Сейчас напишу, потом срочно буду искать человека, который поедет с нами в Финляндию, — одно место освободилось. Потом на репетицию по…

ИринаФото: Ксения Иванова для ТД

На полуслове в кабинете главы выключается свет. Перезагружается рабочий компьютер. «Техник», директор детского дома, уехал в Пудож, помочь наладить слетевшие программы некому.

Вы не чувствуете себя здесь брошенной? спрашиваю Ирину.

Нет, у меня все хорошо. Смотрю, как другие главы работают, и понимаю это. Вон под Ярославлем есть глава, он вообще работает бесплатно! И я ведь сама выбрала эту работу. Знала, на что иду. И ведь получается, правда? Карьерщиков победили, детский дом отстояли, песни поем. На песочек, на море только не получается съездить никак, но остальное-то получилось!

А на третий срок пойдете?

Нет, скорее всего. Уйду. Буду туристов в новом доме принимать. Но оставлю себе кэрэошку, продолжу заниматься проектами. Карелов своих не брошу.

Сохранить