Как это было: кочевать на Памире, убегать от стада яков, пить барашку с огнепоклонниками, пережить путч в геологической партии, влюбиться навсегда

Это не геологические и не исторические заметки и даже не дневник. Это то, что иногда снится, осколки, фрагменты — ледяной Мургаб, геологиня Таня, красные ягоды эфедры, вертолет, въезжающий на Калаи-Хумб, бадахшанец, несущий в чайнике барашку, мокрый и голодный Тарзан, ледники, ущелья, россыпь огромных звезд в черном небе. Когда-то за эти истории я влюбилась в своего будущего мужа Костика, я даже ревновала его к памирской невесте. И попросила рассказать все, что он помнит, еще раз

***

Я просто захотел на Памир. Ничего сложного, никаких терзаний, страданий, несчастной любви, я даже сессию сдал на отлично. Пришел в деканат, взял академ, купил билет на поезд Москва-Душанбе. Папа меня заочно выгнал из дома, когда узнал, что я опять. И, в общем, понятно, я постоянно куда-то срывался — в 87-м поступил в МГРИ, поучился, ушел в армию, вернулся, восстановился, поучился, уехал с экспедицией в Учкудук, вернулся, восстановился, поучился, решил уехать на Памир весной 91-го.

Не помню, как меня грузили в поезд, всю ночь до этого пили портвейн. Помню, что забросил рюкзак под полку, что был один в вагоне. Помню, как разбудили — милиционер трясет за плечо, а проводник стоит рядом и повторяет: «Да он хороший, хороший, у него все в порядке, я его вещи видел». Показал военный билет, уснул, проснулся — вокруг сидят вахтовики, пьют водку, едут на Мангышлак. Потом стали подсаживаться узбеки, казахи, таджики.

Константин Куклянов, автор воспоминаний, перед поездкой на ПамирФото: из личного архива

Весело ехали — весь вагон блеет, потому что баранов везут тут же, там чай варят, там траву курят, только что шашлык не жарят. Когда переехали границу с Узбекистаном, ко мне подошел пожилой узбек, попросил одеться прилично — а я ходил в шортах, жарко же, душно, общий вагон, — сказал: «Пока мы ехали по твоей земле, были твои законы, теперь ты на нашей земле, тут наши законы, женщинам нельзя на тебя смотреть, стыдно, оденься».

Ильич в кустах

Я до сих пор помню адрес — Душанбе, улица Красных Партизан, 26, Таджикская поисково-съемочная экспедиция. Я пришел туда, в отдел кадров, прямо с поезда и сказал, что хочу на Памир. А мне сказали, да ты офигел, студент, нет справки по месту жительства о допуске в погранзону — нет Памира. Вот, можем на Тянь-Шань отправить. Но там я уже бывал.

В общем, на этом все могло и закончиться. И вдруг слышу:

— Студент? С какого курса? Зачем приехал?

— Студент, — говорю, — второй курс, хочу на Памир.

— Очень хочешь?

— Очень хочу.

— Давай паспорт, иди, погуляй.

Экспедиция на ПамирФото: Семин/РИА Новости

Отдал паспорт какой-то женщине, пошел гулять, купил бутылку пива — иду, вижу — в кустах стоит Ильич с протянутой рукой, помахал ему, иду дальше, в кустах снова Ильич, помахал, допил пиво — опять Ильич. Ладно, думаю, перегрелся, пошел обратно, проверил — там действительно по улице Ленина через каждые сто метров стоит по Ильичу.

Мне очень повезло. Валентина Матвеевна Стеблова была начальником партии. И ей был нужен техник. Так что, когда я вернулся, оказалось, что все документы в порядке, у меня есть комната в общаге, и мы через неделю выезжаем — Валентина Матвеевна, геологиня Таня с фокстерьером Кузей, водитель Хафиз, техник Шарбоз и я.

Волк на меня не посмотрел

Читайте также Даурский журавль в вольере. Журавль в руке Журналист Михаил Казиник и фотограф Михаил Доможилов побывали в Хинганском заповеднике, где люди учат летать журавлей

Нельзя сказать, что там красиво. Это мелкое слово. Первый лагерь у нас был на трех тысячах метров, в долине Гумбескол. Неделя дается на акклиматизацию, чтобы привыкнуть к высоте. Я всю неделю уходил гулять. Там невероятное небо — не синее как у нас, фиолетовое и такое прозрачное, что за ним видна чернота, космос. В горах по ночам светло, огромные звезды над тобой, вот правда кажется, что можно достать рукой. И видны спутники — я по ним определял время. Однажды встретил волка. Они там большие, с красно-рыжей шерстью, лохматые. Живут не стаями, а семьями. И каждая семья держит свое ущелье. Я сидел, курил, а волк бежал мимо. Даже не посмотрел на меня.

Приезжали на точку, ставили палатки. Это только в песнях все очень романтично. А на самом деле мы работали каждый день, ходили в маршруты — 10, 20 километров, плюс иногда превышения были по два-три километра — это когда лезешь по скальнику или стенке все вверх и вверх.

Я обычно ходил с геологиней Таней, носил ее рюкзак, долбал породу, собирал образцы. Таня была маленькая, худенькая, но очень возвышенная женщина. Поднималась на сопку, садилась, закуривала и описывала в дневнике окружающую действительность. И говорила мне: «Костя, видишь, там прекрасный образец. Сбегай, выломай и тащи сюда». И я бегал, выламывал, тащил.
Однажды забрались на высоту в 6500, безымянная сопка, снег, холодно. И видим — лезут люди, в пуховиках, с кошками на ботинках, с альпенштоками, с веревками, очень профессионально прикинутые, и так серьезно лезут. А тут мы с Таней сидим и курим, в бушлатах, в ватных штанах и триконях, это такие ботинки, к которым вручную прикручивали трезубые железяки, чтобы не скользили.

Автор воспоминаний после армииФото: Из личного архива

Таня спрашивает:

— Вы кто?

— Мы, — говорят, — горные туристы. А вы кто?

— А мы геологи, — сердито говорит Таня, — идите отсюда, не мешайте работать.

Люди, присоединяйтесь!

Еду готовили по очереди. Я чаще всего варил чечевичную похлебку, это проще всего. Иногда делал фаршированные перцы и пельмени, правда, с тушенкой. Готовить там сложно — из-за высоты вода закипает при 80 градусах, и, чтобы сварить, например, картошку надо часа четыре.

Припасы привозили регулярно, Валентина Матвеевна по рации заказывала — двадцать банок тушенки, макароны, сигареты, две бутылки растительного масла, два яхтанга — это такие деревянные ящики — салатного масла. Салатное масло — так шифровали водку. И все понимали, но никогда никто не задавался вопросом, зачем на Памире геологам столько салатного масла.

никто не задавался вопросом, зачем на Памире геологам столько салатного масла

У Тани был фокстерьер Кузя — очень дружелюбный и радостный, убежденный, что все вокруг друзья и всегда хотят с ним играть. Как-то он решил поиграть со стадом яков. А як — это, конечно, корова, но громадная и с такими неслабыми рогами. И дружелюбием не отличается. Местные про яков говорят, что корова может боднуть, лошадь может лягнуть, а як может все сразу.

Но Кузя об этом не знал. Он подбежал к одному, прыгал, лаял, приглашал поиграть. Як сначала просто мотал головой, потом попытался боднуть, Кузя радостно перепрыгнул через рог и снова: «Гав-гав» — то в одно ухо яку, то в другое. Як рассвирепел и бросился на Кузю, Кузя поскакал к лагерю, як — и все стадо — за ним. Мы схватили молотки, думали — отмахаться, но там же огромное стадо, мчит как лавина. А впереди довольный Кузя — ура, у нас догонялки с кучей больших зверей, давайте, люди, присоединяйтесь! Валентина Матвеевна закричала нам, чтобы мы убегали, а то затопчут. Яки снесли кухонную палатку — и это мы легко отделались.

Ребята, мы в жопе

Через два месяца вернулись в Душанбе. Валентина Матвеевна спросила, не тороплюсь ли я в Москву. Нет, я совсем не торопился. И она передала меня другой партии, которая уходила обратно на Памир. Это была уже исключительно мужская группа: Слава, начальник — русский, инженер Ярослав — украинец, Генка-канавщик — русский, но родился и вырос в Душанбе, водитель Шермамат — памирец. И собственный повар, не помню, как его звали — уже пожилой, совершенно беззубый, из бывших зеков — готовил потрясающе, особенно учитывая наши припасы. Еще была Вика — собака Славы, помесь болонки и спаниеля, черная, лохматая. Сидеть в лагере ей было скучно, и она ходила с нами почти во все маршруты, умела залезать на скальник, стенку в два метра брала легко — как-то вся прилипала пузом, лапами и карабкалась. А когда уставала, я сажал ее в рюкзак, и она ехала на мне.

 

Детеныш памирского яка на Восточном Памире.Фото: В. Федянин/Фотохроника ТАСС

Помню, как мы грузились в вертолет в душанбинском аэропорту. Все свободное пространство завалили в три слоя — внизу ящики с оборудованием, припасами, потом палатки, спальники, потом мы сами. Пришли пилоты, посмотрели на все это, сказали: «Парни, да вы офигели, мы все это не оторвем». Попытались — не получилось. Пришлось все выгружать и перекладывать в другой вертолет, помощнее. Кое-как долетели до перевала Калаи-Хумб — и резко пошли вниз. Воздух разреженный, мощности не хватает. Сели, пилот говорит — все, ребята, мы в жопе, все на выход. Мы высадились, вертолет снова попытался взлететь — и никак — поэтому медленно поехал в гору прямо по шоссейке и не доехал метров 50 до перевала. А там на сопках была русская станция слежения. Связисты выползли посмотреть, что у нас происходит. А у нас поперек дороги вертолет застрял. Дошли до него — пилот сидит весь бледный, курит, говорит:

Читайте также TASS_270973 Деревенская проза Отрывки из дневника за 1932 год неизвестного молодого крестьянина, который занимается самообразованием и мечтает стать художником

«Хотите дальше? Тогда толкайте».

И мы его дотолкали, потом он слетел вниз метров на 300, подобрал нас и уже довез до базы Восточно-Памирской партии. Утром ушел обратно — не знаю, как: пилот от радости, что долетел, всю ночь пил водку.

Привет, Тарзан

Когда мы стояли лагерем на Восточном Памире, на реке Мургаб, я увидел на другом берегу собаку. Местные называли их памирскими волкодавами. Они огромные, пегие, лохматые и очень злые. Потому что пастухи-киргизы их никогда не кормят и бьют с самого рождения, у них, в принципе, одна функция — пасти стадо. А едят они только то, что сами смогут найти или поймать — тарбаганов, например. Это такие сурки — здоровенные, толстые, когтистые. Пастушьи собаки их съедали целиком, просто заглатывали вместе со шкурой, только когти выплевывали.

И вот пес сидел на другом берегу Мургаба два дня. Сидел и выл. Наверное, сбежал от пастухов, он был совсем молодой, он хотел жить. И на второй день переплыл ледяную реку — а там метров двадцать — пришел к нам в лагерь и сел возле палатки, тощий, мокрый. Наш повар бросил ему кость с мясом — тот даже не пошевелился, хотя было видно, что очень голодный. «Зажрался», — сказал повар. Я положил кость в миску, поставил рядом, сказал: «Давай, это твое, можно». И только тогда он начал есть.

Вертолет на ПамиреФото: А. Кадыркулов/Фотохроника ТАСС

Мы назвали его Тарзаном. Он не ходил с нами в маршруты, потому что решил, наверное, что лагерь — это теперь его стадо, он оставался с поваром и охранял. Он никогда сам не заходил в палатку, его надо было брать за холку, затаскивать, укладывать рядом — только так он соглашался ночевать с нами. Он ложился мне на ноги, большой, горячий как печка. Если я выходил из палатки — он выходил вместе со мной. Он никого к нам не подпускал. Никогда не лаял и не рычал. Если повар рубил мясо на обед, Тарзана можно было спокойно оставлять рядом — он сам к мясу не подходил и другим не давал подойти.

Тарзан бежит, тарбаган прячется, Тарзан замирает, тарбаган вылезает из норы

И ненавидел киргизов. Не знаю как, но он их издалека чуял, по запаху что ли. Когда к нам приходили пастухи — мы их еще не видели, а он уже сидел, оскалившись. Приходилось его держать — иначе он бы их просто порвал на куски. Как-то мимо ехал киргиз на мотоцикле, и мы не успели отследить. Тарзан этого мужика гнал километров пять. Тому повезло, что удалось уехать.

Однажды Тарзан спас Вику. Она была чистая любовь на четырех лапах. И думала, что все вокруг — друзья. Увидела на сопке пастушьих собак, побежала знакомиться. А для них Вика — еда. Один сразу схватил ее поперек спины. Вика завизжала, мы услышали, похватали молотки, побежали отбивать. Добежать не успели. Тарзан выскочил из-за палатки, буквально в три прыжка домчался, одного убил сразу, остальных расшвырял.

Константин Куклянов в геологической партииФото: Из личного архива

А еще Генка научился у него охотиться на тарбаганов. Ну как — зачем. Это же мясо. Кстати, вкусное. Наш повар их отлично готовил. Так вот, Генка все присматривался, как Тарзан охотится. Он видит тарбагана — тот стоит столбиком, Тарзан бежит к нему, тарбаган пугается, ныряет в нору, Тарзан застывает на месте. Через пару минут тарбаган вылезает из норы, смотрит вокруг, видит — ничего не изменилось, большое страшное там же, где и было, становится столбиком, таращится вокруг. Тарзан бежит, тарбаган снова прячется, Тарзан замирает, тарбаган вылезает из норы — и так до тех пор, пока Тарзан не добегает. Тарбаган высовывается — а у него над головой уже зубы Тарзана. Вот Генка делал все то же самое. И у нас было свежее мясо, а не тушенка, которую мы уже видеть не могли.

Огнепоклонники с барашкой

Потом мы перебрались на Южный Памир, в долину Бартанга — там такой каньон — стены до шести километров, наверху снег, а в долине грецкие орехи. Когда уезжали в маршруты надолго, останавливались у кишлаков, где живут памирцы, и обязательно шли к старейшинам, чтобы спросить, можно ли стать рядом лагерем.

Старейшин узнать легко — сидят на лавочке бородатые старики и обсуждают мировые проблемы, пока все вокруг чем-то заняты.

Стадо овец на Памирском трактеФото: В. Милосердов/Фотохроника ТАСС

Получили разрешение, ставим палатки — и уже бежит к нам местный житель с чайником, в чайнике барашка — тутовый самогон, молочно-белый и очень крепкий. Садимся, выпиваем, разговариваем. Барашка заканчивается, житель, покачиваясь, уходит, мы пытаемся ставить палатки, но уже бежит следующий с новым чайником барашки. Приходят женщины, приносят лепешки, прибегают дети, приносят чай, мы им даем конфеты и тушенку, они снова приносят чай — ширчой — черный чай с молоком, солью и маслом или с жиром, как повезет, приходят новые мужчины с чайниками барашки, потом режут барана, кормят мясом — памирцы невероятно гостеприимны. Удивительно, как нам вообще удавалось ходить в маршруты.

Они называли себя потомками Александра Македонского, зороастрийцами и огнепоклонниками, выходцами из Бактрии и Согдианы. Давным-давно, рассказывали, Александр Македонский завоевал Бактрию, основал там свою очередную Александрию, оставил часть войск, воинов-ветеранов. И когда местное население смешалось с македонянами, появились памирцы. И они действительно не похожи ни на таджиков, ни на киргизов — смуглые, но белокожие, светловолосые, синеглазые, много рыжих и веснушчатых.

Памирцы очень любили русских, а геологов особенно
Читайте также Наталья Кашкуревич в Испании
	

фото: из личного
архива Наталья Кашкуревич: Спасибо испанскому батюшке Наталья Кашкуревич с юности страдает миопатией, на 85% обездвижена, живет в доме престарелых, передвигается на коляске. Но это не повод для того, чтобы не путешествовать по миру

В одном кишлаке я так понравился старейшинам — ну да, молодой, геолог, русский, — что они решили меня женить, хотели, чтобы я остался с ними. А я ничего не подозревал. Слава мне сказал — пойдем, старейшины зовут в гости. Мы пришли, ели, пили, разговаривали. Потом мне показали девушку, очень красивую, очень юную, спросили — нравится? Я сказал, да, нравится. Так женись, сказали мне, живи здесь. Дом тебе поставим, будешь работать учителем или водителем. Учитель и водитель — это у них были самые уважаемые профессии.

Чтобы не обидеть старейшин, пришлось сказать, что у меня в Москве уже есть девушка, которая меня ждет. Кажется, моя несостоявшаяся невеста была очень рада, что до свадьбы не дошло.

Как я устоял

Но на свадьбу мы все-таки попали. Жених был из кишлака, возле которого мы стояли лагерем, а значит, уже были как бы тоже местные.

Никакое наше застолье не сравнится в памирским. На свадьбу приглашаются все. И эти все лежат на кошмах, пьют, едят, снова едят и пьют, спят, едят. Там я выучил одно правило — если не хочешь превратиться в большой сонный желудок, надо обязательно что-то оставлять на тарелке и в стакане. Как только ты допиваешь барашку и доедаешь кусок барашка, у тебя за спиной появляется девушка с едой и чайником, и все идет по кругу.

Пить барашку — это не баран чихнул!Фото: из личного архива

Один из свадебных ритуалов — борьба, что-то вроде нашей борьбы на поясах. Выходят здоровенные дядьки — представители кишлаков — и бросают друг друга. И вот, пока я пил и ел, ко мне пришли и говорят — ты пойдешь бороться за нас. «Мужики, — говорю, — вы что! Я так не умею. И они же все меня тяжелей раза в два. Они мне руку на голову положат — я в землю уйду». Ничего, говорят, бейся как можешь. В общем, честь кишлака я не уронил. То есть устоял.

Осенью мы попали на Худаё. Его празднуют, если на кишлак сходит сель, и нет погибших. Наверху выпал снег, начал подтаивать, скопились вода и грязь — пастух в горах увидел, прибежал в кишлак ночью, всех разбудил, люди взяли все, что смогли, ушли выше в горы и спаслись. Многие дома завалило полностью, но самое главное, что все выжили. И когда это отмечают, то просто перегораживают дорогу, останавливают всех и зовут праздновать. Отказаться нельзя — это будет нестерпимая обида. Мы пролежали на Худаё два дня — ели, пили, спали там же на кошмах, — пока я не сказал Славе, что все, больше не могу, поедем уже работать.

Памирский путч

В августе 91-го мы стояли на нагорье Западный Пшарт. И Слава по рации услышал, что в Москве какая-то буза, но ничего не понятно. Не помню, что на нас нашло, но мы тоже разделились на два лагеря. Одна половина кричала — верните водку по три рубля. А другая — да фиг с ней, с водкой, платите нормальные зарплаты! В общем, мы забрали палатку, водку, которую нашли, поднялись на сопку и забаррикадировались. А оставшиеся допили свою водку и пошли брать нас штурмом. Только у них ничего не вышло. Они пытались снять нас с сопки три дня. А мы, как могли, отбивались. Хотя у нас водка тоже закончилась.

путч у нас: Эти отщепенцы унесли всю водку И не сдаются

Жара, солнце печет, нам уже все по фигу, но оборону держим. И тут приезжает грузовик с припасами. А в нем, кроме водителя, суровая женщина, которая припасы выдавала.

Она выходит из машины, видит все это безобразие и говорит:

— Что у вас тут?

— Да блин, — отвечают те, что внизу, — путч у нас. Эти отщепенцы унесли всю водку. И не сдаются.

— И не сдадимся, — кричим мы с сопки, хотя жрать уже хочется, и очень томно.

— Идиоты, — говорит нам женщина с припасами. — В Москве вашей все давно закончилось. А водки я вам два яхтанга привезла, слазьте уже обратно.

Памир. Вид высочайшего нагорья мираФото: Леонид Окунев/Фотохроника ТАСС

Осенью Слава с ребятами вернулись в Душанбе. Генка забрал к себе Тарзана. А меня взял к себе Виктор Иванович Дронов — величайший геолог, знал весь Памир, провел там почти всю жизнь. А в 92-м все закончилось.

Читайте также Several crosses of 'Camino de Santiago' (The Way of St James) pilgrims, lie on the ground on the mountain of Ibañeta, near the French border, northern Spain, Thursday Nov. 18, 2010 as two people walk on the pilgrim route. Thousands of pilgrims from around the world marched this year to Santiago de Compostela and many of them leave the sign of a cross at the beginning of the road in the mountains of Pyrenees before the start of winter. (AP Photo/Alvaro Barrientos) Я шла по желтым стрелкам Светлана Комарова рассказала «Таким делам», как отправилась в первый в своей жизни путь паломника

Русские бежали из Таджикистана, продавали квартиры, на рынке можно было за копейки купить редчайшие книги. Так я и уезжал — два мешка книг, рюкзак грецких орехов, рюкзак золотого корня. Слава и Дронов, когда грузили меня в поезд, сказали: «Да у тебя тут контрабанда на контрабанде!» Но ничего, как-то доехал, хотя узбекские и таджикские погранцы не верили, что в мешках книги. Говорили: «Сахар везешь? Показывай!»

Мне было 22 года. Я вернулся в другую страну. И сразу захотел обратно на Памир — там все было проще, там все было по-настоящему. Тогда у меня не получилось. А теперь и на Памире все по-другому — кроме самого Памира.

И я туда когда-нибудь вернусь.


Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!