Архив метки: книги

0

Фонд «Нужна помощь» запустил краудфандинг на выпуск серии книг о психологии «Так можно»

Издательство фонда «Нужна помощь» «Есть смысл» запустило краудфандинг на платформе Planeta.ru на выпуск серии книг-практикумов «Так можно», созданных ведущими мировыми психотерапевтами.

В серию вошли три издания, которые содержат основы эмоциональной самоподдержки, показывают пользу психотерапевтических методов, дают полезные и работающие инструменты для ежедневной практики. Книги помогут тем, кто пока не готов к длительной психотерапии, но испытывает потребность изменить ситуацию.

Практикум «Так можно: выстроить границы в отношениях с трудными родителями» написан для всех, у кого есть проблемы при общении с родителями. Читателям предложат алгоритм того, как начинать трудные диалоги, грамотно отстаивать свои интересы и не поддаваться на манипуляции.

Авторы книги «Так можно: сохранить себя в разговорах на конфликтные темы» разработали модель ведения конструктивных бесед. Это, по мнению практикующих психологов, поможет во время дискуссии отстаивать свою позицию, прислушиваться к мнению оппонента и сохранять самообладание.

Книга «Так можно: выйти из отношений, которые причиняют боль» поможет признать, понять и преодолеть эмоциональный абьюз. Авторы объяснят, как распознать симптомы абьюза и увидеть у другого человека соответствующие поведенческие стратегии.

Вся серия книг была поддержана сервисом видеоконсультаций с психологом «Ясно».

0

«Выговор — это когда тебе позволяют выговориться»

Два года назад Дарья впервые зафиксировала свой опыт именно в материале для «Таких дел», а сегодня мы замыкаем круг и публикуем отрывки из книги и рассказ Дарьи о том, как появился ее замысел.

Дарья СеренкоФото: из личного архива

«Книга “Девочки и институции” выросла из моего опыта работы в государственных учреждениях культуры и образования. Хотя “моего” тут не совсем подходящее слово. Осенью 2019 года, после очередного недобровольного увольнения (активизм и такие институции плохо сочетаются друг с другом), я решила сделать текст для портала “Такие дела”: собрала около десяти реплик сотрудников и сотрудниц учреждений культуры о том, какие абсурдные и/или несправедливые ситуации случались с ними во время их работы. 

Моя статья называлась “Я ни на что не жалуюсь, и мне все нравится” — именно эта надпись (цитирующая акцию группы “Коллективные действия”) каждое утро иронично встречала нас с командой при входе в галерею, в которой мы работали. Тогда в материал вошли далеко не все истории, о которых я знала: кто-то испугался и отказался от публикации (и я их не виню), где-то истории уже не влезали по объему.

Все эти сюжеты — мои и чужие — начали укомплектовываться внутри меня, срастаться в единое целое, обрастать своей стилистикой и поэтикой. В какой-то момент я начала без всяких предуведомлений публиковать небольшие тексты “Девочек и институций” в фейсбуке. Многие люди не сразу считали, что это уже не реалистичные посты, а литературные тексты, чему я даже радовалась: меня и рассказчицу все время путали, хотя мы однозначно разные девочки. Примерно так же нас с девочками на работе могли перепутать начальники или посетители. 

“Я ни на что не жалуюсь, и мне все нравится” — журналистский и активистский проект, выросший из моего собственного молчания на тему моей работы, цензуры и разговоров в наших маленьких чатах и нервных курилках.

“Девочки и институции” — художественный текст, прозаический (или поэтический?) цикл, бюрократическая мистерия, окруженная прекрасными иллюстрациями другой “девочки из институций” — художницы Ксении Чарыевой. Эти два текста очень разные, но без первого не было бы и второго. Они дополняют друг друга, и я советую моим читателям и читательницам прочитать оба — так вы сможете частично повторить мой путь от реального к художественному и ощутить неуловимость и подвижность границы между одним и другим».


«Такие дела» публикуют несколько отрывков из книги «Девочки и институции». 

Когда я впервые пришла на работу в госучреждение, сначала я увидела только девочек. Они так сами себя и называли — «девочки», переключая интонацию с восклицательной на вопросительную в зависимости от того, какая катастрофа разворачивалась вокруг. А катастрофы — это я тоже поняла сразу — были неотъемлемой частью нашей нестабильной повседневной космогонии, изо всех сил пытающейся укорениться в рабочем распорядке дня.

Мы работали в маленькой районной библиотеке в офисе без окон. Компьютеры девочек выглядели больше, чем сами девочки. Иногда за широкими мониторами и гудением системных блоков девочек было не видно и не слышно — приходилось привставать с кресла, чтобы убедиться в живом человеческом соприсутствии. Отсутствие окон в помещении, видимо, было компенсировано фотообоями, наклеенными во всю стену: тропическая зелень и бурный отвесный водопад, несущий свои вспененные потоки сверху вниз, — картинка, напоминающая ежедневно не о свежем воздухе, а о вертикальности иерархий.

Девочки приняли меня как свою. Я еще пыталась какое-то время по привычке сохранять телесную автономию — отдельно обедать, отдельно добираться на автобусе до метро, но очень скоро ценность этой отдельности потеряла для меня всякий смысл. Моя жизнь в тот момент в целом тоже была катастрофой, поэтому на работе я чувствовала себя как дома: было весело и страшно, а границы частного и публичного размывались алкоголем и дедлайнами. С девочками мы часто превращались в одно функциональное многорукое и многоногое существо, ликующее, всесильное и сокрушительное, — в такие моменты я переставала ощущать собственную немощь и слабость в ногах.

Но при этом, изучая девочек, наблюдая за ними из своего паучьего угла, я много раз ловила себя на автоматизме собственного взгляда — слегка высокомерного, ироничного, уменьшительно-ласкательного, мифологизирующего женскую коллективность как таковую. Я оправдывала это тем, что у меня особый статус: я здесь временно. Иногда, когда я смотрела на всех, будучи в мрачном и мнительном настроении, мне казалось, что девочки существуют только по пояс, а под столом их нет, там только переплетение разноцветных проводов, передающих сигналы куда-то дальше. Возможно, конечно, я все еще просто ненавидела женщин, а не только тянулась к ним. Или, возможно, под столом в те дни не было только меня. 

* * *

Сегодня мы с девочками получили выговор. Но я не расстроена — я уже думаю о другом. Представьте, что выговор — это совсем другое.

Выговор — это когда тебе позволяют выговориться.

День выговора — это день спущенного с поводка напряжения, это день без недосказанностей, день, когда ты говоришь и говоришь, пока голова не потяжелеет от легкости. День выговора стоило бы объявить государственным праздником.

В День государственного флага, как и в любой другой госпраздник, мы с девочками были обязаны вставить бело-сине-красный флаг в трехлапый кронштейн у входа в галерею. Кронштейн был прибит высоко, поэтому сначала мы выносили стремянку, чтобы одна из нас могла осторожно и строго взойти с государственным символом наперевес.

Но незадолго до этого, в День русского языка, наш флаг кто-то сп**дил. Для закупки нового нами была составлена служебная записка, но процессы закупок — процессы долгие, поэтому нас попросили что-нибудь придумать, но флаг установить точно в срок.

Мы ничего уже не успевали придумать, поэтому достали из кладовки флаг СССР и развернули его. Флаг сразу же начал положительно влиять на нашу посещаемость. Людей к нему тянуло. Местный участковый, увидев наш флаг, отдал ему честь. Бабушка из соседнего подъезда, поравнявшись с флагом, перекрестилась. Пенсионер и его внук-подросток замерли у нашего крыльца в бесконечном громком диалоге:

— Да у меня прадеда репрессировали!

— Твой прадед — это мой отец, мне лучше знать, что с ним произошло!

Вот бы пригласить сюда всех людей, чтобы они выговорились. Чтобы рассказали друг другу обо всем, что не рассосалось под языком, обо всем, что болит, радует и беспокоит. Страшное получилось бы, наверно, мероприятие.

Выговор — это не страшно. Увольняют обычно после третьего. Значит, у нас есть еще две попытки, прежде чем этот мир будет для нас окончательно заблокирован.

* * *

Мы с девочками часто получали рассылку приказов от МЧС. Так нас своевременно уведомляли о ситуациях, угрожающих нашей безопасности или безопасности наших посетителей.

Сегодня утром, например, на почту пришел приказ, к которому прилагались видеофайлы. Приказ гласил, что видеофайлы должны быть скачаны и установлены в качестве заставок на все экраны нашего учреждения. Я скачала файл, и мы с девочками собрались вокруг моего рабочего места, чтобы увидеть, ради чего нам придется убирать с экранов галереи видеоработы всех наших художников.

Мы увидели широкую долину замерзшей заснеженной реки. Несколько секунд ничего не происходило, камера была почти неподвижна, река — тоже. Потом из левого нижнего угла возникли две человеческие фигуры (спиной к зрителю). Они приближались к реке, держась за руки. Замерев ненадолго на краю берега, они наконец переступили границу и шагнули прямо на лед, а потом резко провалились под воду, так и не вынырнув на поверхность. Поверх видео появилась крупная курсивная надпись:

«ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН!»

На этом видео закончилось.

Обсуждать нам тут было нечего, я молча скачала видео на несколько флешек и установила его на экраны по всей галерее.

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН,

поэтому я хожу по выставочному залу на цыпочках.

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН,

поэтому из нашего кабинета сегодня доносится голос Летова.

ТОНКИЙ ЛЕД ОПАСЕН,

поэтому я не беру незнакомые номера, боясь услышать голос майора.

Посетители спрашивают меня: «Чья это видеоинсталляция у вас на экранах? Такая страшная и лаконичная, как будто сам экран — тонкий лед, как будто вот-вот — и окажешься по ту сторону глубины, как будто вот-вот — и провалишься, пробив своим телом полынью в поверхности изображения».

Я отвечаю как есть: это работа Министерства чрезвычайных ситуаций. Но посетители улыбаются мне так, будто «чрезвычайная ситуация» — это эвфемизм для чего-то иного.

Но я не исключаю и такой вариант.

* * *

Девочки зашли в офис с мороза, раскрасневшиеся. Девочки зашли — и фрагменты сюжета начали оттаивать, как их щеки, носы и руки. В офисе к середине дня станет жарко: девочки надышат, окна запотеют, на подмышках свежих рубашек появятся мокрые круги.

Девочки — это система коммуникаций и отопления, опутывающая выстуженное государственное нутро. Если девочки остановятся и перестанут работать — бог знает что тогда произойдет со всеми нами. Наверно, мы заснем от холода на своих рабочих местах и уже никогда не проснемся. Может, оно и к лучшему: дорогие девочки, кажется, нам всем нужна смертельная забастовка. Жить стало невыносимо.

Но девочек не остановить. Девочки пьют свой кофе и печатают быстро-быстро. Их сердца сбиваются с ритма, а в поясницах пульсируют бомбы замедленного действия. Девочки-батареи, девочки-торпеды, девочки-двигатели, девочки-триггеры.

Кто из девочек сорвется сегодня? Прикусит язык, закричит в потолок, выбежит из кабинета? О ком из девочек мальчики будут сегодня говорить как о природном явлении?

Началось. 

Смеркалось. 

Замело.

Пока девочки оттаивают, я чувствую онемение и покалывание на кончике языка. Но он совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем оказаться закушенным до крови.

0

В России стартовал благотворительный проект «Добро между строк». Заказывая книги, покупатели помогут детям, взрослым и животным

Сеть книжных магазинов «Читай-город», благотворительный фонд «Нужна помощь», портал «Такие дела» и агентство Nectarin запустили проект «Добро между строк». Средства от продажи книг из специальной подборки пойдут на помощь детям, взрослым и животным.

Для проекта организаторы подобрали книги и обозначили их специальными обложками. При заказе одной из них покупатели получат в подарок закладки с рассказами о людях и животных, которые столкнулись с трудностями.

Поучаствовать в проекте можно двумя способами:

  • купить книгу из тематической подборки — 10% от продажи «Читай-город» перечислит на развитие системной благотворительности;
  • отсканировать QR-код с суперобложки и самостоятельно перечислить любую сумму.

Проект ориентирован на развитие системной благотворительности в России. Он будет проходить в течение трех месяцев в розничной сети и интернет-магазине «Читай-город».

Исполнительный директор благотворительного фонда «Нужна помощь» Софья Жукова сказала «Таким делам», что цель этой акции — не только помочь проектам получить финансовую поддержку, но и увеличить их узнаваемость. «Я невероятно рада, что благодаря “Читай-городу” люди узнают, куда обратиться, если у тебя или твоих близких рак или подозрение на онкологическое заболевание. Узнают про проект фонда “Подсолнух” с амбулаторной квартирой, где можно под наблюдением врачей жить, пока проходишь лечение, узнают про прекрасный проект фонда “Юна”, который помогает проводить операции бывшим бездомным животным».

Жукова добавила, что все фонды, участвующие в акции, подавали заявки, где рассказывали про проекты, на которые хотят собрать средства. По словам Софьи, все эти проекты — проверенные, нужные и системные.

0

«Подрывает безопасность государства». Суд заблокировал главу из советской книги по химии об органических перекисях

Ильинский районный суд Пермского края заблокировал главу в советской книге о химии 1961 года Всеволода Карножицкого «Органические перекиси». Сайт, где была опубликована книга, внесли в реестр запрещенных. На это обратила внимание «Роскомсвобода».

Суд посчитал, что в книге Карножицкого есть «информация, содержащая инструкции по самодельному изготовлению взрывчатых веществ и взрывных устройств», которая «подрывает безопасность государства».

«Роскомсвобода» уточняет, что заблокирован «Форум Химиков-Энтузиастов. Химия и Химики». При этом книга опубликована и на других интернет-ресурсах. Кроме того, «Википедия» ссылается на нее как на источник энциклопедической информации.

0

Сотрудничающий с ТД фотограф Влад Сохин выпустил книгу о последствиях изменений климата в Тихоокеанском регионе

Фотограф Влад Сохин, сотрудничающий с «Такими делами», выпустил книгу Warm Water. В ней собраны фотографии о том, как изменения климата влияют на природу Тихоокеанского региона.

«Для многих местных жителей изменение климата — это не просто модная фраза, это реальность, — говорит Сохин. — Из-за повышения уровня моря, изменения погодных условий и береговой эрозии, таяния ледников, вырубки лесов, изменений в миграции животных, нарушения правил охоты и рыбалки устойчивость форм жизни самого большого региона нашей планеты находится в большой опасности».

По словам автора, его работы позволяют посмотреть на мир глазами тех, кто чувствует на себе последствия изменений климата. Фотографии выстраиваются в последовательную историю о глобальных экологических проблемах.

С 2013 года Сохин путешествовал от самой северной части США до Новой Зеландии. Он пересек 18 стран и территорий. Из каждой поездки Влад привозил фотоисторию о том, как изменение климата влияет на жизнь людей.

На его фотографиях деревни, которые стали необитаемыми из-за повышения уровня моря, кладбища, смытые водой, бетонные дома, снесенные океаном, морские котики, вымирающие из-за того, что им становится нечего есть, люди, потерявшие дом.

«Такие дела» выпускали совместный проект с Сохиным «Коса и камень» о том, что происходит с природой и людьми из-за изменения климата на Камчатке. Это часть масштабного проекта «Теплые воды» фотографа, над которым он работал четыре года. В сентябре 2017 года проект «Коса и камень» получил приз международного фестиваля Visa Pour l’Image  в категории «Лучшая мультимедийная новостная история» (Visa d’or franceinfo: Award for the Best Digital News Story).

0

Издательство No Kidding Press запустило подписку на книги. Купив ее, читатели пожертвуют 10% в Консорциум женских НПО

Независимое издательство No Kidding Press запустило подписку, покупая которую читатели смогут поддержать Консорциум женских неправительственных объединений (НПО). Об этом «Таким делам» рассказали в организации.

«Большинство книг издательства — про женский опыт, и он, к сожалению, часто связан с насилием», — прокомментировали в консорциуме. Оформляя подписку, человек заказывает книги, которые только готовятся к публикации и поступят в продажу в конце 2021 — начале 2022 года. 10% от каждой купленной подписки пойдет на поддержку консорциума.

Издательство No Kidding Press ищет, переводит и издает экспериментальные книги, написанные женщинами и квир-авторами. По подписке будет доступна книга Шанталь Акерман «Моя мать смеется», в которой автор описывает опыт ухода за пожилой матерью, спасшейся из Освенцима. Также в новый сезон подписки войдут тексты Анни Эрно, Доди Беллами и Одри Лорд.

Консорциум женских НПО борется с насилием в отношении женщин, с их дискриминацией на рынке труда, с невыплатами социальных пособий беременным и матерям малолетних детей. Организация предоставляет юридическое сопровождение для пострадавших от домашнего насилия на территории всей страны.

0

В продажу поступила книга репортажей журналистки «Таких дел» о российской глубинке

В издательстве «Есть смысл» фонда «Нужна помощь» вышла книга «‎Подтексты. 15 путешествий по российской глубинке в поисках просвета» спецкорреспондентки ТД Евгении Волунковой. Ее можно купить в онлайн-магазине «Таких дел».

Сборник состоит из 15 репортажей Волунковой, дополненных рассказами об авторской работе над «сложными», «неудобными» темами, об общении с героями и о том, как тексты влияют на судьбы людей и сообществ. Автор уверена, что журналистика может менять социальную реальность.

«За годы работы я умудрилась поспать в самых разных удивительных местах. Околеть насмерть в чуме на Ямале под тремя оленьими шкурами. Спать в лесу зимой в палатке с собакой хаски в спальнике (для согрева). Загореться во сне на русской печи в домике орнитологов. Укрываться матом в неотапливаемой спортивной школе, трястись от холода под роялем на подиуме в деревенском доме культуры», — пишет в своей книге Волункова.

Журналист, культуролог, руководитель проекта «Полка» Юрий Сапрыкин говорит, что за многими текстами Волунковой «скрывается поразительная, никому не известная история». «Часто — чей-то крик о помощи. Почти всегда это испытание для автора, которая едет на край света и переживает с героями их боль. Но будучи собраны в одну книгу, эти тексты соединяются в еще одну историю — о том, в каком разном, страшном и прекрасном мире мы живем, как важно в нем оставаться человеком и никогда не терять надежды», — прокомментировал он.

«Волункова вглядывается в нашу страну будто впервые, смотрит пристрастно, требует многого и многое получает», — отозвалась о книге специальный корреспондент «Новой газеты» активистка Елена Костюченко.

Волункова — социальная журналистка, спецкор портала «Такие дела», бывший шеф-редактор самарского портала «Другой город», победитель журналистского конкурса «Редколлегия».

0

В России издали первую детскую книгу для ЛГБТ+ семей. Она вышла с маркировкой «18+»

Фонд «Сфера»Некоммерческая организация, выполняющая функции иностранного агента   совместно с Российской ЛГБТ-сетью издали в России книгу Лоуренса Шимеля «От рассвета до заката мамы, папы и ребята». Это первая детская книга для ЛГБТ+ семей, она вышла с маркировкой «18+», об этом «Таким делам» сообщили в фонде.

В книге в стихотворной форме описываются будни детей, которые живут в семьях с двумя мамами и с двумя папами. В «Сфере» объяснили, что книгу напечатали, чтобы дать таким семьям большую представленность.

«Российские ЛГБТ+ семьи живут в атмосфере вынужденной невидимости и постоянного страха. Они такие же семьи, как и любые другие, и нуждаются в поддержке и защите со стороны государства, так ратующего за семейные ценности, ничуть не меньше», — сказали в организации.

Сотрудники фонда рассказали, что прежде, чем удалось выпустить книгу, им пришлось обратиться в несколько издательств, но везде они получили отказ.

Книга уже выходила на английском, испанском, французском, немецком и итальянском языках. К концу 2022 года ее хотят выпустить в 30 изданиях на 24 языках. Издателей в Венгрии оштрафовали на 700 евро. Там был принят закон о запрете распространения среди несовершеннолетних материалов, изображающих или пропагандирующих гомосексуальность.

0

Как античная философия учит заботиться о себе и других

«Философия была вполне уличной темой»

— Как ты вообще увлекся философией?

— Я готовился к этому вопросу, вот ехал на велосипеде и думал, как на него ответить. В первой половине нулевых я вращался в ролевой тусовке. Не знаю, о чем сегодня думают при словосочетании «ролевые игры», но ролевики — это те, кто собираются за столом, кидают кубики и путешествуют по воображаемым мирам. Я в основном играл в D&D редакции 3.5. Было большое комьюнити, несколько форумов, всех сейчас не вспомню, да и едва ли они до сих пор живы. Много сидел на ролевом подфоруме Absolute Games, был такой сайт про компьютерные игры. Его потом купила какая-то корпорация, после чего там все испортилось, а огромный архив форума просто стерли.

В старших классах школа меня мало интересовала, за исключением литературы, ее вел хороший учитель, мы с ним обсуждали научную фантастику и последние фильмы Тарантино. С одноклассниками я особо не общался, они готовились поступать на какие-то прикладные специальности, а я — в Литературный институт имени Горького. Слава богу, не поступил. Часто я делал утром вид, что еду в школу, а сам отправлялся либо на ролевую партию, либо шарашиться где-нибудь, а потом пить пиво с водкой в «О.Г.И.».

В одной из ролевых тусовок у нас была знакомая из Великого Новгорода, лично я с ней не был знаком офлайн, мы переписывались в ЖЖ. Однажды она написала, что выходит замуж, я подписался на ЖЖ ее жениха. Он оказался молодым преподавателем философии, писал о своем предмете чрезвычайно увлекательно. Девушкой той была Тоня Федорова, ее вскоре обвинили по сфабрикованному делу в покушении на убийство своей дочки Алисы. Была мощная кампания поддержки, собирали подписи, практически как сейчас за Doxa, и книги для отправки ей в СИЗО, — помню, я отнес трехтомник Жана Кокто, оранжевенький такой. А супругом ее был Кирилл Мартынов, мы впоследствии подружились, он много сделал для развития стоического движения в России.

— Окольный путь в философию, конечно.

— Не то чтобы я не знал о философии до этого. У меня стояли бабушкины «Опыты» Монтеня, которые я полистывал, но только после ЖЖ Кирилла я в философию окончательно втюрился.

Меня окружали друзья и коллеги разного социального статуса, но кандидатов философских наук среди них не было. Контекст был совершенно другим: я только начал работать журналистом на телеке, моим культурным ориентиром был Чарльз Буковски со всеми вытекающими. Поэтому в этом был контраст: сидишь *** [очень уставший] после работы с бутылкой «Жигулевского» перед экраном, а там про трансцендентальную редукцию пишут — эх, думаешь, красота!

— А когда ты перешел от ЖЖ к собственно книгам?

— Я регулярно выписывал авторов, о которых рассказывал у себя в журнале Кирилл, но поворотным стал Мишель Фуко. Я пошел покупать какой-то его шлягер вроде «Слов и вещей» или «Надзирать и наказывать», которого в книжном не оказалось. Поэтому взял первое, что подвернулось под руку, — это был поздний курс лекций «Герменевтика субъекта». Потрясение от него я попытался отразить несколько лет назад в статье, одной из немногих, за которую мне до сих пор не стыдно. Всех интересующихся отсылаю к ней, едва ли я смогу рассказать лучше.

На волне увлечения этой книгой в 2009 году я перевелся на философский факультет РГГУ, который, к сожалению, так и не окончил: одновременно приходилось много работать, меня отчислили перед защитой диплома из-за долгов.

Для наших нынешних целей достаточно сказать, что в этих лекциях Фуко интересуют повседневные практики античных философов, составлявшие постоянный фон их жизни. Эта жизнь имела мало общего с современной академической философией, о которой я на тот момент уже имел какое-то представление. Античные философы не сидели в кабинетах, их не заботили индексы научного цитирования. Философия была вполне уличной темой, вспомните того же Сократа, который бегал по Афинам и приставал к прохожим. У Плутарха есть по этому поводу хорошие слова: «Большинство людей воображают, будто философия состоит в том, чтобы произносить речи с кафедры или заниматься толкованием книг. Они не замечают той повседневной философии, что сообразно своей истинной природе постоянно присутствует в наших делах и поступках».

Иллюстрация: Алена Змиенко для ТД

Иными словами, философия была не работой, не профессией, а искусством жизни в самом широком смысле слова. Теория и практика в ней шли рука об руку. Она творилась не только в рамках институций, которые в античности тоже были крайне важны, а воплощалась в самой жизни философа, в его поступках, в его отношениях с другими. И этот образ жизни варьировался в зависимости от того, какой философской школы вы придерживались. Эта идея показалась мне самой романтической и авантюрной в мире и достойной того, чтобы попробовать воплотить ее в своей жизни настолько, насколько это возможно сегодня.

«Никаких стоиков не существует уже почти две тысячи лет»

— Ты организатор московского «Стоикона», много пишешь о стоиках. Сам себя считаешь стоиком?

— Я стоик, родившийся в теле эпикурейца. Я очень аддиктивный человек, у меня много гедонистических импульсов, которые я иногда даже не нахожу нужным сдерживать. В этом отношении я стоиком считаться не могу.

Если отвечать серьезно, я не стоик, потому что никаких стоиков не существует уже почти две тысячи лет. По моему глубокому убеждению, стоики были до тех пор, пока была Стоя — школа, основанная в Афинах около 300 г. до н. э. Зеноном Китийским. После Зенона ее на протяжении эллинистической эпохи возглавляла череда его преемников. В последующую римскую эпоху афинская Стоя перестала играть такую роль, а стоицизм стал гораздо более распространенным явлением, однако институциональный фактор оставался.

Спустя полтысячелетия после основания или даже раньше эта институция перестала существовать. После жившего во II в. н. э. Марка Аврелия мы не знаем ни одного крупного стоика. Вскоре почили в бозе и остальные философские школы античности, а за ними и сама античность, и лик философии сильно преобразился. Я полностью согласен с историком стоицизма Александром Арнольдовичем Столяровым: нужно проводить различие между Стоей и стоицизмом.

Стоя умирает, вслед за этим начинается этап стоицизма без Стои и стоического влияния на последующих мыслителей. Вспоминая любимую присказку Жижека, нельзя быть античным философом — неважно — стоиком, эпикурейцем, кем угодно, — когда уже нет античности, это все равно что кофе без кофеина.

— В чем заключалось классическое учение Стои?

— На этот вопрос тяжело ответить кратко, давайте попробуем оттолкнуться от Диогена Лаэртия, который в самом начале изложения основ стоической этики пишет: для стоиков цель жизни — это жить согласно с природой. Как шутил один из главных современных стоиков Массимо Пильюччи, когда я его интервьюировал, это не значит, что нужно бежать обнимать деревья. Кстати, то интервью заблокировал Роскомнадзор за «роскомнадзор»: мы обсуждали там традицию самоубийств среди стоиков. Когда я рассказал об этом Массимо, он очень смеялся и ответил:

«Наверное, это можно воспринять как знак почета, — быть запрещенным в России…»

Так вот, стоики были пантеистами, то есть верили, что бог равен окружающему миру: и небеса, и вот это [стучит по скамейке], — всюду бог. Под природой надо понимать не дикую природу, а весь мир, ладно скроенный космос, недаром это слово родственно косметике. Космос — это нечто упорядоченное и изящное.

Природа божественна и управляется разумным божьим промыслом, в пользу чего стоики приводили аргументы, которые потом переняли христиане: посмотрите, как прекрасен мир, какими богатствами он изобилует, он не мог появиться сам по себе, его кто-то создал с умыслом. Соответственно, что такое жизнь согласно природе? Это жизнь согласно божественному распорядку, воплощенному в природе в целом и в человеческой в частности.

Если мы, как стоики, попытаемся определить отличительную черту нашей природы, это будет разум. Бог создал человека разумным, более того, разум каждого отдельного человека — это частица бога, часть всеобщего божественного разума, управляющего природой. Поэтому жить согласно природе — это жить разумно, как рациональные существа, и развивать основные черты этой рациональности: быть рассудительным, воздержанным, справедливым и так далее, стоики любили составлять бесконечные списки таких добродетелей.

Далее, если мы разумными средствами продолжим анализировать человеческую природу, то обнаружим, что человек от рождения — социальное животное. Мы рождаемся в семье, нас воспитывают родители, окружают сверстники, затем мы становимся полноправными членами полиса. Есть, кстати, любопытная разница между стоиками и Аристотелем: тот определял человека как животное политическое — в том смысле, что мы являемся жителем определенного полиса, какой-то общины. Стоики же гораздо чаще определяли человека не как политическое, а именно как общественное животное, то есть более широко.

Думаю, это связано с кризисом полиса, который сопутствовал рождению Стои. После походов Александра Македонского полис перестал играть определяющую политическую роль, на первый план выдвинулись эллинистические царства. Границы ойкумены невероятно расширились, с этим связано и стоическое определение человека как общественного животного, и их космополитизм.

Таким образом, жить согласно природе — это еще и жить в обществе, отправлять общественные обязанности, быть дружелюбным и услужливым. Необходимо тем или иным способом участвовать в общественной жизни, как сегодня сказали бы, иметь активную гражданскую позицию. Об этой двоякой роли разума и общества у Сенеки есть великолепные слова, которые лично я считаю девизом стоицизма: «При­ро­да дала две силы, кото­рые чело­ве­ка сла­бо­го сде­ла­ли весь­ма креп­ким, — разум и обще­ство; бла­го­да­ря им тот, кто, взя­тый в отдель­но­сти, не может даже ни с кем порав­нять­ся, обла­да­ет миром».

— Как участвовать в общественной жизни в России в 2021 году? Ходить на митинги?

— Это личное решение каждого, какого-то единого ответа не существует. Иногда так называемую этику добродетелей, к которой относится и стоицизм, критикуют за отсутствие внятных директив. Вот вы говорите, что нужно развивать добродетель справедливости, а как поступать справедливо вот в этом конкретном случае? На это этика добродетели уже не отвечает. На мой взгляд, это, конечно, никакой не минус, а ее главный плюс. Если бы у нас был сборник правил на все случаи жизни, то это была бы не философия, а бухгалтерия. В философии же наравне с доктринами всегда должно оставаться место самостоятельному мышлению, без него философии просто не существует.

Стоическая этика довольно ситуативна, она постоянно учитывает обстоятельства, с учетом которых мы должны совершить тот или иной поступок. Когда речь заходит о конъюнктурной политической реальности, для многих людей этот набор обстоятельств будет разным. Как говорил Эпиктет, если ты можешь покорить Трою, будь Агамемноном, а если можешь отразить осаду, будь Гектором.

Однако если мыслить участие в общественной жизни над баррикадами, то здесь обстоятельства более универсальны, а значит, и ответы более определенны. Филантропия, то есть человеколюбие, — одна из главных стоических добродетелей. Марк Аврелий на протяжении всех «Размышлений» себя заклинает: веди себя общественно, помогай другим, даже если не встречаешь взаимности. Сенека сделал искусство благодеяния чуть ли не целью всей стоической философии, назвав безвозмездные дары свя­зу­ю­щим зве­ном обще­ства, которое мы должны оберегать как священное.

В этом смысле, я уверен, у каждого из нас сегодня гораздо больше способов быть филантропом, чем когда бы то ни было, — и издание «Такие дела», помогающее собирать деньги на благотворительность, служит тому прекрасным примером. Я в прошлом году прочел небольшой курс по истории стоицизма в «Свободном университете» — абсолютно безвозмездно, зато подружился с несколькими замечательными слушателями. Цифровые технологии дают благодатную почву для оказания благодеяний самого разного формата, хотя это, конечно, не означает, что мы должны пренебрегать взаимовыручкой в повседневной офлайновой жизни.

— За последние десять лет стоицизм стал очень популярен, постоянно выходят книги о нем, проходит ежегодная конференция Stoicon и маленькие «стоиконы» по всему миру. Что из себя представляет это движение?

— Сегодня действительно кажется, что начался стоический ренессанс, люди вдруг ринулись в книжные скупать стоиков и применять их философию к чему ни попадя. На самом деле нет ничего нового под солнцем и такое происходило регулярно с тех пор, как изобрели книгопечатание. Трактаты римских стоиков были бестселлерами эпохи Ренессанса. Стоический трактат Цицерона «Об обязанностях» напечатали чуть ли не следующим после первой печатной Библии и на протяжении нескольких столетий он оставался одним из самых читаемых античных текстов. На этой почве во второй половине XVI века сформировалось движение неостоиков, сочетавших стоицизм с христианством. Приставка «нео» зарезервирована за ними, поэтому сегодняшнюю итерацию приходится называть современным (modern) стоицизмом.

Иллюстрация: Алена Змиенко для ТД

Что касается непосредственно движения, оно начало формироваться в начале 2010-х вокруг группы философов и когнитивно-бихевиоральных терапевтов из Эксетерского университета в Англии. Группа быстро стала международной, с ее деятельностью можно ознакомиться на сайте Modern Stoicism. Раз в год они проводят конференцию Stoicon, посвященную и теоретическим, и практическим сторонам стоицизма, последний раз офлайн она прошла в Афинах. На одной из этих конференций выдающийся историк античной философии Энтони Лонг выступил с докладом о различиях между стоицизмом современным и античным, я его перевел на русский, интересующимся этим вопросом крайне рекомендую.

— Чем отличается современный стоицизм от античного?

— Главное отличие в том, что мы имеем только верхушку айсберга. От трактатов отцов-основателей греческой Стои до нас дошли крупицы, да и те в пересказе. В хорошо сохранившихся же трактатах римских стоиков нет систематического изложения доктрин. Они носят не столько теоретические, сколько риторические цели, поэтому состоят из увещеваний: поступай общественно, живи согласно природе, люби судьбу. Но эти императивы являются выводами из цепочки умозаключений, которая римскими стоиками зачастую лишь молча подразумевается. Перед ними не стояло задачи систематического изложения школьного учения. А если такие трактаты и были, они утрачены.

Возьмем знаменитый лозунг Эпиктета: «Выдерживай и воздерживайся». Выдерживать нужно внешние удары судьбы, воздерживаться — от внутренних страстей и соблазнов. Мне кажется, такого рода жизненной философии можно придерживаться, вообще ничего не зная о стоицизме. Не нужно читать Эпиктета, чтобы стремиться быть человеком железной воли и прямого ума. Это качества характера, которые разлиты в западной цивилизации, в том числе благодаря работе стоиков. Но стоицизм не сводится к лозунгам, он что-то гораздо большее.

Не поймите меня неправильно: я обожаю римских стоиков, каждый из них обладает непередаваемым тоном. Марк Аврелий подкупает суровой искренностью: видишь уставшего мужика за полтинник, он писал свои записки на фронте.

У него умерло шестеро детей, в империи буйствует чума, германские племена наступают, и вот он сидит ********* [очень уставший] в военном лагере в шатре и пишет: «Хм, так на что же мне гневаться?»

Сенека — восхитительный писатель, один из величайших стилистов в истории философии, его трактат «О благодеяниях» я считаю вершиной всей стоической мысли. И все же во многом дошедший до нас римский стоицизм — неполная версия греческого, разодетая в красивую одежку. Это не делает римских авторов проще, наоборот, при их чтении нам приходится восстанавливать много контекста.

При этом я не хочу критиковать современный стоицизм, под моей редакцией вышло несколько посвященных ему книг. На определенном этапе знакомства с философией эти книги могут помочь, но не стоит на них зацикливаться. Мне, например, помогла лучше почувствовать стоическую философию книга американского философа Уильяма Ирвина «Радость жизни», которую я прочел с подачи Кирилла [Мартынова] лет десять назад. Но второй раз я ее никогда не открою, а античных авторов буду перечитывать до конца жизни.

У авторов, пишущих под брендом современного стоицизма, есть сильный крен в сторону селф-хелпа и психотерапии. В принципе, эллинистическая философия всегда предлагала средства для самотерапии, но в XXI веке это наложилось на эффективный маркетинг и модные духовные тренды. Западные бобо насытились микродозингом и випассаной и схватились за переоткрытый стоицизм. Какие-то умники из Кремниевой долины уже окрестили его «персональной операционной системой», — акцент на первом слове симптоматичен.

Конечно, стоицизм был очень тонкой индивидуалистической философией, в том смысле, что он ставит личное самосовершенствование во главу угла. Однако если вы делаете на этом особенный акцент, вы оставляете в стороне социальное измерение. Начиная с Сократа забота о себе и забота о других были в античной философии двумя сторонами одной монеты.

Недавно на презентации новой книжки Пильюччи на Красной площади мы как раз обсуждали это с Кириллом, я совершенно согласен с ним: в селф-хелпе нет ничего плохого, если он начинается и заканчивается идеей сообщества, внутри которого вы этим селф-хелпом занимаетесь. Гораздо хуже, что золотую жилу почувствовали так называемые инфоцыгане, продающие успешный успех. Я уже видел в рунете сайт в таком духе: Марк Аврелий стоит в окружении надписей KPI, мастер-классы по стоическому увеличению дохода за семьдесят тысяч рублей или около того. Впрочем, это мотыльки-однодневки, долго хайповать на стоицизме у них не получится.

«Даже Сенека в молодости пробовал, а ты до сих пор нет»

— Два года назад ты основал московскую Стою, что это такое?

— Когда я готовил интервью с Пильюччи, он рассказал мне о сайте The Stoic Fellowship, объединяющем стоические сообщества по всему миру. Никого из России там не было, поэтому я решил разнообразить представленную на сайте стоическую географию. Тогда коллектив сайта Modern Stoicism как раз только пришел к формату Stoicon-X — подобных основному «Стоикону» локальных микроконференций. Я зарегистрировал сообщество с мыслью провести что-то такое в Москве и посмотреть, что из этого получится.

Никакого плана действий у меня не было, я просто предложил поучаствовать нескольким знакомым и незнакомым историкам античной философии. Без особой надежды, потому что в России вытянуть ученого из академии на неакадемическое мероприятие не так легко. В результате согласилась замечательная исследовательница стоицизма Полина Гаджикурбанова, за что ей большое спасибо.

Когда я ехал в «Фаланстер», где мы это проводили, я был уверен, что мы там сейчас будем сидеть втроем друг напротив друга с Полиной Аслановной и Кириллом. К моему удивлению, книжный был набит битком, пришло человек пятьдесят, после докладов завязалась оживленная дискуссия. В этот момент я окончательно понял, что стоики уже давно не только мое полумаргинальное увлечение, а предмет интереса гораздо большего круга людей.

Само сообщество московской Стои по большей части виртуальное. У нас есть чат в телеге, там постоянно происходят какие-то дискуссии, но я еще не понял, какое офлайновое воплощение это может получить. Возможно, когда-нибудь мы организуем ридинг-группы или образовательные курсы, но пока что на это не хватает времени. Скорее, я мыслю ежегодными «стоиконами», мне хочется поставить это мероприятие на рельсы и постепенно развить его до полноценной конференции о стоицизме в частности и эллинистической философии в целом. В прошлом году нам пришлось провести его в зуме, мне особенно понравился доклад филолога-классика Ольги Алиевой о том, как стоики комментировали Гомера и трагиков.

Последнее крупное мероприятие, которое я организовал в рамках нашего сообщества, — это беседа с уже упоминавшимся Тони Лонгом. Я переписывался с Массимо по поводу презентации его книжки и мимоходом спросил, не поможет ли он организовать интервью или беседу с Лонгом. Конечно, ни на что особо не рассчитывая. Лонг — ученый с мировым именем, одна из первых статей у него вышла в 1963 году, ему уже 85 лет. Он сделал невероятно много для реконструкции оригинального учения греческих стоиков. Каково же было мое удивление, когда буквально на следующий день он сам написал мне и согласился поучаствовать в дискуссии. Пока мы переписывались, договариваясь о темах беседы, я думал, что в этом есть что-то от стоического космополитизма: профессор-эмерит Беркли из Англии с подачи нью-йоркского философа, выросшего в Риме, пишет какому-то недоучке в Москву, чтобы обсудить, что самое забавное, в том числе стоический космополитизм.

У Лонга есть хороший ответ, к какой философской школе он принадлежит. В английском есть удобное различие, которое пригодилось бы и в русском, между a stoiс, человеком стоического склада, и a Stoic, античным философом-стоиком. Так вот, Лонг отвечает:

«Я стоик со строчной буквы утром, когда пишу, скептик днем, когда преподаю, и эпикуреец вечером, когда отдыхаю»

На мой взгляд, это самое трезвое отношение к античному наследию — все школы могут дать что-то свое, воспринимать их нужно в совокупности.

— Стоицизм зачастую ассоциируется с самодисциплиной, он как-то изменил твою жизнь в этом отношении?

— В чем-то я был стоиком, еще не прочитав стоиков. Лет в 12 у меня диагностировали диабет I типа, я много лежал в больницах. Мне запомнилась процедура по проверке работоспособности поджелудочной железы: лежишь с бабочкой, раз в полчаса у тебя берут пробирку крови, и так полдня. Могу приукрашивать, но для юного сознания весь этот больничный опыт был довольно тяжелым. После больниц ты выходишь уже другим человеком, для которого самоконтроль становится необходимым элементом выживания: ты должен постоянно внутренне отслеживать свой уровень сахара, чтобы не бахнуться в кому и не забиться в конвульсиях. Это научило меня азам самодисциплины гораздо больше, чем любая стоическая книжка. Хотя стоики, конечно, помогли подвести под личный опыт теоретическую базу.

Если говорить о непосредственном влиянии, то несколько лет назад я лежал в ванной и перечитывал письма Сенеки. В одном из них он вспоминает, как в юности ходил к пифагорейскому учителю, который подсадил его на вегетарианство. Это одна из главных пифагорейских практик, поскольку они верят в переселение душ, в том числе в животных. Я подумал: «Даже Сенека в молодости пробовал, а ты до сих пор нет».

Я вышел из ванной, нарезал какую-то курочку, лежавшую в холодильнике, и отнес котам, которые у меня тут неподалеку на заводе живут. С тех пор дома я ничего мясного для себя не готовил, хотя несколько раз в гостях позволял себе съесть какой-нибудь вкусный бараний шашлык. Угрызений совести я из-за этого не испытываю: я придерживаюсь вегетарианства не по этическим, а аскетическим соображениям, а аскезу иногда необходимо нарушать.

— Почему, на твой взгляд, произведения античных авторов остаются актуальными до сих пор?

— В этом плане я платоник. Я убежден, что некоторым философам удалось достичь платоновских небес идей, то есть раскрыть вечные истины о мироздании и нас самих. И они будут оставаться истинами сколько угодно. У меня нет никаких сомнений в том, что даже на закате человеческой цивилизации, когда Солнце будет угасать, кто-нибудь присядет почитать платоновского «Федона» и докумекает до чего-нибудь нового и необыкновенного, как минимум для себя. А если повезет, то и для всех. Я следую максиме нашего великого антиковеда Фаддея Францевича Зелинского: не норма, а семя. Античность — это неиссякаемый источник идей, которые будут оплодотворять каждое поколение по-новому.

0

Издательство фонда «Нужна помощь» выпустило книгу о проблемах капитализма

Благотворительный  фонд «Нужна помощь» выпустил новую книгу издательской программы «Есть смысл» «Капитализм в огне». Ее автор — гарвардский профессор Ребекка Хендерсон, которая изучает стратегические изменения в экономике и обществе.

В книге Хендерсон пишет о деструктивных последствиях капитализма, когда желание получить прибыль приводит к социальному неравенству и причиняет вред экологии. При этом на примере глобальных корпораций — Walmart, Unilever, Nike — и небольших отраслевых компаний автор доказывает, что бизнес может быть прибыльным и одновременно социально ответственным.

В конце книги Хендерсон сформулировала шесть шагов к устойчивому капитализму, которые подходят всем, вне зависимости от уровня корпоративной иерархии, который занимает читатель.

Издательская программа «Есть смысл» рассчитана на широкий круг читателей. Ее цель — рассказать о табуированных темах, вовлечь аудиторию в общественный диалог, показать позитивные примеры социальных изменений.

0

«Я боялась, что читатель не захочет взять книгу в руки»: интервью с Гузель Яхиной

«Мне очень не хотелось эксплуатировать образ умирающих от голода детей»

— Гузель, о каких годах идет речь в романе «Эшелон на Самарканд» и почему вы решили обратиться к теме голода?

— Сегодня историки расширяют временные границы голода в Поволжье и говорят о пяти годах с 1918-го по 1923-й. Голод определял тогда жизни огромного количества взрослых и по сути стал детством для многих детей, родившихся и выросших в тот период. Изначально писать о голоде не планировала, но много изучала эту тему, и найденный материал был настолько кричащим, что показалось неуважительным по отношению к людям той эпохи в рассказе о начале 1920-х обойти его стороной. Я решила написать о голоде — так, чтобы голод был не просто фоном, а едва ли не главным героем, пусть и невидимым.

— Тема достаточно тяжелая для восприятия. Не было ли у вас опасения, что книгу будет сложно читать?

— Я боялась, что читатель вообще не захочет взять книгу в руки, узнав, о чем она. Или, что еще серьезнее, открыв и прочитав пару страниц, закроет, потому что материал будет отторгать. Погружаясь в источники, я чувствовала, что мне самой очень сложно читать о голоде, что я не хочу этого делать. Поэтому я старалась изо всех сил облегчить читателю эмоциональную задачу — искала то, что уравновесит тяжелую тему. 

Таким противовесом мне виделись несколько вещей. Это и жанр, отсылающий к античному мифу, — большое приключение, состоящее из многих мелких приключений: довезти истощенных детей до Туркестана, не имея еды, воды, одежды, обуви и даже топлива для паровоза. Это и кинематографичность сюжета: я использовала весь инструментарий кино, которым владела, — показывая, а не рассказывая историю читателю, легче его увлечь, привязать и придать читательскому интересу такое ускорение, которое протащит через тяжелые сцены. Это и любовная линия, которая разворачивается от момента знакомства взрослых героев до их расставания. Ну и тема детства. Мир беспризорного детства оказался настолько ярким, живым и интересным, что я сама не ожидала. Мне очень не хотелось эксплуатировать образ умирающих от голода детей, намеренно вызывать у читателя жалость. И этого не пришлось делать. 

— Тогда, напротив, думали ли вы, что чересчур романтизируете тему голода?

— Мне приходилось балансировать, описывая страшные события. Нужно было пройти буквально по волоску между, с одной стороны, честным и правдивым рассказом о том, что было, с другой — созданием текста, который не вызывает нутряного отторжения у человека со здоровой психикой. В итоге в каких-то главах я себе позволила быть предельно честной и без прикрас, почти документально описывать то, что происходило. Например, в главе про путешествие комиссара Белой в Чувашию, которая основана на воспоминаниях Аси Давыдовны Калининой. Или в главе про быт казанского эвакоприемника, которая основана на документах Национального архива РТ о жизни детских домов в 1920-х. 

А есть моменты, дающие возможность чуть отвлечься, изумиться, эмоционально «согреться». Любовная страсть, которую главный герой испытывает к героине. Человеческое тепло, возникающее между людьми — социальными сестрами и детьми — на долгом пути в Туркестан. Платоническая любовь старика-фельдшера к одной из сестер. Крепкая дружба самих беспризорников, их взаимная поддержка и круговая порука — или, как ее называли в то время, «детская спайка». Интересные психологические феномены внутри детского коллектива, когда, к примеру, девочки устраивают молчаливый бунт или разыгрывают «слезный спектакль», манипулируя чувствами взрослых.

Противовесом невыносимой теме голода стал весь мир беспризорного детства. Он оказалась очень энергичным, жизненным, с невероятно интересной лексикой. Беспризорники занимались словотворчеством, пели скабрезные песни, грязно и изобретательно бранились, сочиняли стишки, у них были свои мифы и ритуалы, считалки, поговорки, пришептывания, заговоры. Большая часть из описанного в романе мира беспризорного детства — правда.

— Сколько в книге документального, а сколько художественного вымысла?

— Многие вещи имеют документальную основу, но при этом в тексте они художественно расширены: из небольшого кусочка правды выращен целый герой или ситуация. Например, судьба Сени Чувашина, которого в ночных кошмарах преследует огромная вошь. Это реальная история мальчика из-под Пензы, я прочитала о ней в документах Давыдовой. Там Сеня был всего-то упомянут в одном предложении, у меня же сюжет о мальчике и чудовище-вши расписан на пять страниц текста. А какие-то вещи, наоборот, запакованы: большой материал сконцентрирован в одну ситуацию или одну детскую биографию. К примеру, история Егора Глиножора, который в голодные годы ел глину и кормил ею своих родственников. О поедании в голод глины, песка, земли есть много свидетельств, даже легенды сложены. В романе это всего лишь короткий абзац, объясняющий имя героя.

Таким образом, во многих сюжетах есть правда — либо запакованная и сжатая, либо распакованная для художественных целей. Где-то эта правда дана без художественных приемов, а где-то слегка мифологизирована. Документальная правда — положение детских домов и эвакопоездов. Дети, хлебающие ладонями суп из котла, так как не было посуды. Дети, которые стоят около детских домов и, взявшись за руки, поют «Интернационал», чтобы их пустили внутрь, а их не пускают, так как просто нет мест. Поземка, которая кружит по полу в эвакоприемнике. Беженцы на железной дороге и среди них человек, одетый в бочку. Женские бунты, заградотряды, которые снимали детей с поездов, чтобы они не кочевали в опасные районы. Банда детей, выбравшие себе «отцом» безногого бывшего вора, который руководит ими и учит их воровать, а они его кормят. Матери, которые подкидывают своих детей в поезда, лишь бы вывезти их с голодающей территории. Все это — правда, найденная в документах эпохи. Некоторые клички детей, а именно две, я тоже взяла из мемуаров тех лет. Это Железный Пип и Ржавый Профессор. Ну а остальные прозвища выдумала.

— В начале книги вы указывает, что посвящаете ее своему отцу. Была ли какая-то личная, семейная история, связанная с этой темой?

— Мой дедушка, папин отец, был рожден в 1909 году в многодетной крестьянской семье. Вскоре после 1917 года начались голодные времена, и мальчика отдали в детский дом. Всех детей семье было просто не прокормить. Дедушка бродяжничал, в начале 20-х годов его с другими беспризорниками отправили на эвакопоезде в Туркестан, куда живыми доехала лишь половина детей. В Туркестане дедушка вновь бродяжничал и через пару лет вернулся в Красную Татарию. Поэтому события, которые я описываю в романе, — это часть истории моей семьи. Дедушка почти ничего нам об этом не рассказывал, мы знали только о самом факте его спасительного путешествия в Туркестан. Но тема эвакопоездов, вывозящих детей из голодающей Казани в сытые южные края, всегда сидела у меня в голове. Так случилось, что мой папа умер, когда я писала роман. Это был очень близкий и дорогой мне человек, и показалось правильным сделать посвящение именно папе, так как рассказанная в книге история отсылает к его семейной ветви.

Тема голода открыта

— Где вы брали материал для работы над книгой?

— В Национальном архиве Республики Татарстан и библиотеках, так как очень многие архивные документы в 1990-х и начале 2000-х годов были изданы большими сборниками. В конце книги я привожу название основных источников, которые мне очень помогли. 

Это, например, сборник «Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918—1932 годов». И «Книга о голоде», изданная в Самаре в 1922 году, — сборник литературно-художественных текстов, написанных голодающими: стихи, пьесы, рассказы о голоде. И книга, дающая противоположный взгляд, — сборник внутренней документации органов «Советская деревня глазами ВЧК НКВД. 1918—1939 годы»: сообщения, циркуляры, отчеты тех, кто и реквизировал продукты, и подавлял продуктовые бунты, и боролся с преступностью, и спасал население от голода. Основным научным трудом, на который я опиралась при создании романа, была диссертация Вячеслава Александровича Полякова «Голод в Поволжье». Все эти документы создавали объемный взгляд на тему голода — с разных точек зрения. В Нацархиве РТ я работала для того, чтобы полнее окунуться в тему беспризорного детства. Изучала все: требования заведующих детскими домами о получении продуктов, документы о переброске детских домов, отчеты комиссий, которые ходили по детским домам, статистические выкладки…. 

— Много ли литературного материала на эту тему было издано?

— Произведений, где голод был бы главным героем, совсем немного. Есть страшное «Солнце мертвых» Ивана Шмелева о голоде в Крыму. Есть «Бессарабские были» Ильи Митрофанова о голоде 40-х годов в Бессарабии. Есть «Желтый князь» Василя Барки. Вот, пожалуй, все, что приходит на ум. Если подумать об огромном количестве жертв голода, это ничтожно мало. Пять миллионов погибших голодной смертью в 1920-х — и всего несколько книг. В кинематографии была одна попытка серьезно рассказать о голоде, это фильм режиссера Шухрата Аббасова «Ташкент — город хлебный» 1968 года по одноименной повести Александра Неверова. Очень серьезный, тяжелый фильм с большим количеством хроники. Перед выходом на экран картина была сильно порезана цензурой. Из двух серий сделали одну, всю хронику вырезали, оставив лишь небольшую личную историю героя. К счастью, в 2010-х фильм сумели восстановить, и теперь в интернете доступна полная версия — двухсерийная, с хроникой.

Иллюстрация: Алена Змиенко для ТД

— Тему репрессий и других неоднозначных исторических событий сегодня начинают замалчивать, многие историки испытывают сложности в работе, в получении архивных материалов. Насколько доступны документы по теме голода? 

— В 1920-х о голоде кричали все газеты, говорили и писали врачи, журналисты, писатели, социальные работники. Выходили книги, шел сбор средств для голодающих. Тема стала умалчиваться, как только острота ситуации спала. Газеты очень быстро заявили, что голод побежден. Организация «Помгол» — помощь голодающим — была заменена организацией «Последгол» — борьба с последствиями голода. Стали закрываться музеи голода, которые были открыты в Саратове и Самаре в 1922 году, а их создатели подверглись репрессиям, как пишет об этом В. А. Поляков в своей докторской диссертации. Стране нужно было говорить о социалистических достижениях, а не о страданиях населения. С тех пор голод вошел в зону умолчания. Советская историография аккуратно называла его «недородом», упоминала «сокращение посевных площадей» или «засуху». И даже фильм Шухрата Аббасова «Ташкент — город хлебный» был нещадно порезан цензурой — лишен самых острых моментов и документальных вставок.

Лично я, работая над романом, не ощутила, что сейчас эта тема закрыта или ее как-то пытаются замолчать. Сегодня материалы о голоде 1920-х общедоступны: бери, читай, исследуй, смотри фотографии и хронику — было бы только желание. Материалов — диссертаций, сборников архивных документов, книг — огромное количество. Все, что было создано или начало создаваться в «дискуссионное десятилетие» 1990-х, когда на нас вылился океан правды о советском прошлом, — все это доступно любому. 

Сейчас, мне кажется, назрела большая потребность в очередной дискуссии о советском прошлом. Сегодня можно взвешенно говорить об этом, без оголтелости, без ярости, не очерняя и не обеляя, но называя страшное — страшным, трагедию — трагедией, преступников — преступниками, а прекрасное — прекрасным.

— У вас не возникло вопроса, кто виноват в такой массовой гибели людей от голода в России? 

— Это вопрос возник одним из первых. Что же все-таки произошло на самом деле? Почему эта национальная катастрофа случилась? Ведь иначе как национальной катастрофой это назвать сложно. Голод охватил 35 губерний с общим населением 90 миллионов человек, из которых половина голодала. В результате голода умерло более 5 миллионов человек. Эта цифра выведена из официальных данных по убыли населения, самих умирающих в голодные годы, конечно, никто не считал, а уж тем более погибающих от голода и родительского произвола детей.

Предтечей голода стала тяжелая экономическая ситуация в стране из-за участия в Первой мировой войне. Продуктовые реквизиции и запрет на вывоз хлеба с производящих этот хлеб территорий мы привыкли ассоциировать с политикой большевиков, но введены они были еще до прихода Советов к власти. Просто большевики стали воплощать эти меры гораздо более жесткими, насильственными методами. Конечно, нельзя сбросить со счетов и засуху. Но она началась позже, когда голод уже вовсю бушевал. Еще один важный момент — парализованное из-за Гражданской войны железнодорожное сообщение, когда продукты в голодающие губернии было просто не на чем доставлять. Получается, к голоду привел комплекс причин. Основная, по моему мнению — не профессионального историка, а литератора, изучавшего тему, — политика продуктового террора. Она лишала крестьян не только хлеба, но и вообще желания этот хлеб выращивать.  

— А какие-то открытия для себя лично вы сделали, работая над этой темой?

— Мне было очень интересно и одновременно неприятно осознать, как быстро в человеческом сознании сдвигается понятие нормы. Оказалось, что норма — вещь очень хрупкая. Я испытала это на себе. Сытая, здоровая, сидя в безопасности и читая документы, я спустя какое-то время привыкла к ужасам голода и перестала отзываться на них сердцем. Психика притерпелась к ужасному и превратила его в норму. А каково было тем, кто в этом ужасе жил? Их норма сдвигалась: кошмар становился обыденностью. Обычными и привычными уже были лежачие на улицах, беспризорники в асфальтовых котлах, кочующая в кибитках деревня, набитые полуголыми истощенными детьми детские дома, детская наркомания и проституция… Вот это быстрое расшатывание нормы было очень неожиданно и неприятно. 

«Прошлое в России — больная тема»

— Ваши книги обзывают «антисоветскими», сериал, снятый по роману «Зулейха открывает глаза», после первых же серий сталинисты назвали «плевком в лицо всему нашему российскому народу», «очернением советского прошлого». Насколько сложно это переживать и как восприняли новый роман? 

— Когда я писала свой первый роман, вообще не знала, напечатают ли его. После выхода книги в 2015 году было очень много прямо противоположных откликов. «Зулейху» обвиняли как в оправдании сталинских репрессий и обелении режима, так и в намеренном нагнетании и очернении того времени. В Татарстане была критика националистического толка. Кто-то утверждал, что такой роман не могла написать женщина, якобы ей для этого не хватило бы ума. Это очень невысокого уровня критика, и я к ней относилась достаточно спокойно. Но в том же Татарстане было много теплых отзывов, и это очень радовало. Более того, администрация Казани помогла в экранизации романа. 

Что касается «Эшелона на Самарканд», то я, конечно, уже ожидала, что роман будут обсуждать не только в лестном ключе. Он точно так же подвергся прямо противоположной критике. Одни считают, что главная тема — голод 1920-х — представлена слишком ужасно, что это преувеличение и поклеп и что такого на самом деле не было. Другие — что о голодных годах в романе написано слишком легко и красочно, мол, я романтизирую то время. Отношусь к этому спокойно, потому что моя совесть чиста. Я поняла, что один и тот же текст может вызывать у людей очень разные эмоции. Книги о сложном периоде в жизни страны, видимо, обречены на такое излишнее внимание — это не всегда приятно, но неизбежно. С одной стороны, такое повышенное внимание означает большое эмоциональное напряжение для автора и издателя. С другой стороны, может быть, это форма общественного диалога? Может, книга используется просто как повод поговорить, поспорить о советском прошлом? 

— Вы говорили, что первые десятилетия советской эпохи притягивают вас как магнит. Чем вам так интересно это время?

— Период после 1917 года — это время, когда были заложены основы всего того, что с нами сегодня происходит. Основы государства, в котором мы живем до сих пор — не формально, а по сути. То время, когда «из человеческой массы» лепился советский человек, как говорили вожди. Мне кажется, это время до сих пор живо. Тот часовой механизм, который был заведен тогда, в нас еще тикает. Я говорю не только о коллективных травмах, которые были, но и об очень прогрессивных толчках, которые тогда были сообщены нашему обществу. Раннее советское время — это сплав тяжелого, невыносимого, кровавого с прогрессивным и светлым. Например, тогда был дан очень мощный старт женской эмансипации, взят курс на всеобщее образование, сначала начальное, а потом и высшее, курс на научный взгляд на мир, пусть и насаждаемый сверху, произошла культурная революция, случилось мощное вливание русской культуры в национальные культуры. Мне вообще кажется, что сегодня мы продолжаем развязывать те узлы, которые были завязаны тогда, 100 лет назад. Именно поэтому меня тот период необыкновенно привлекает. 

Прошлое в России — больная тема. В нем было разное. Главный герой «Эшелона на Самарканд» Деев в первые годы советской власти был принужден к убийствам, на его руках кровь невинных. При этом он человек очень хороший, он искренне желает спасти детей и жертвует собой ради них. И то, что эшелон достигает Самарканда, происходит благодаря неимоверному напряжению сил Деева. В биографии Деева сочетание, с одной стороны, убийств, а с другой — по-настоящему героических поступков. В этом мне видится суть советского прошлого. В раннем советском времени было много преступного, кровавого, жестокого, но люди, которые совершали преступления, служа революции или, позже, тоталитарной системе, совершали и настоящие подвиги. Нам сегодняшним сложно выработать четкое отношение к советскому прошлому, потому что оно очень неоднозначно.

«Обвинение в “заимствованиях” голословно, это клевета»

— Поясните, пожалуйста, историю с обвинением вас в плагиате. Какие конкретно претензии вам высказал Григорий Циденков из Самары и что вы об этом думаете? 

Социолог и краевед Григорий Циденков заявил, что «весь роман “Эшелон на Самарканд” состоит из компиляции и пересказа с минимальными изменениями его блога в ЖЖ». Далее он обвинил меня в том, что я украла его работы, украла его героя и его историю (опубликованный в ЖЖ набросок сценария за авторством Циденкова), наплевательски отношусь к теме голода в Поволжье и теме детей, не знаю источников, которые упоминаю. Обвинения были сделаны Григорием Циденковым без ознакомления с первоисточником, то есть романом «Эшелон на Самарканд», а исключительно на основании пресс-конференции о романе. Это очень серьезные обвинения, и я не могла оставить их без ответа. Поэтому ответила через свою страницу в фейсбуке и через СМИ, что считаю эти обвинения клеветой и диффамацией.

Иллюстрация: Алена Змиенко для ТД

Больше того, я подготовила расширенные комментарии к роману, и если кто-то захочет глубже понять текст или убедиться в его достоверности, а также в добросовестности авторской работы, то может с этими комментариями ознакомиться — они доступны любому желающему. Я ждала от Григория Циденкова конкретных фактов по обвинению в плагиате. Какие именно заимствования он увидел в романе «Эшелон», какие именно эпизоды, сцены, диалоги, фразы были «украдены»? Какие именно характеристики, поступки, фразы, мысли героя были «украдены»? В чем именно выражается «кража детских имен»? В романе «Эшелон на Самарканд» более пяти сотен детских кличек-прозвищ — две клички я взяла из мемуарных книг, остальные выдумала сама. Какие именно из этих пяти сотен были «украдены» и из каких публикаций Григория Циденкова?

Но содержательных ответов с противоположной стороны так и не поступило: заявление о «заимствованиях» осталось совершенно голословным. Это называется клевета. 

Я добросовестный исследователь. Тех читателей, кто захочет окунуться в тему голода 1920-х чуть глубже, приглашаю заглянуть в конец книги — там есть список литературы, которую я использовала. Вся информация открыта, никаких секретов нет, в библиотеках доступны все книги, которые я перечисляю, а также много больше. Многие книги уже есть и в интернете. Поэтому любой желающий совершенно спокойно может их прочитать и понять, как все было на самом деле.

— Новая волна интереса в том числе к книге «Зулейха открывает глаза» появилась после экранизации романа. Понравился ли вам сериал, интересно ли было увидеть, как оживают ваши герои, соответствовали ли они тому, как вы их себе представляли? 

— На мой взгляд, фильм получился очень хороший. Были сомнения и опасения: молодой режиссер, потянет ли, государственный канал, а не приукрасит ли историю, не исказит ли, не превратит ли в противоположность? Но режиссер Егор Анашкин сделал крутой фильм, который по всем статьям ближе к полному метру, чем к сериалу. А канал не стал цензурировать ни политические моменты (важно, что в первой же серии называются цифры раскулаченных), ни психологические (одна только сцена в бане Муртазы и Зулейхи чего стоит), ни художественные (сериал сделан как большое кино — и это «ощущение полного метра»). Это кино взрослое — оно не заигрывает со зрителем, не развлекает, а предлагает думать. Конечно, были моменты, которые резали слух, смущали, показались исторически недостоверными и чересчур мелодраматичными, даже вызвали отторжение. Но иначе и не могло быть. 

— Есть ли предложения экранизировать «Эшелон на Самарканд»? 

— Пока договор об экранизации не подписан, говорить не о чем. Если экранизация состоится, буду только рада.

«Благодаря карантину роман закончен раньше»

— Планируете ли вы включать в свои книги больше актуальных, сегодняшних тем или будете продолжать писать на исторические сюжеты?

 Я считаю, что в какой-то мере мои книги и о сегодняшнем дне. Это же вечные темы: добро и зло, которые порой уживаются в одном человеке. Мы все с вами так или иначе носители этого советского прошлого, от которого никак не можем освободиться. Мы, вплоть до поколения 70—80-х годов, продукт той, советской эпохи, мы живем теми понятиями. Даже наши дети, так как они воспитаны нами. Следующее поколение, надеюсь, будет от него уже меньше зависеть.

— Большие формы в литературе сегодня мало популярны, а уж бестселлерами крупные романы вообще становятся редко. Нет ли у вас ревности к другим форматам — к тому, что люди сегодня чаще смотрят видео, читают блоги, а не книги?

— Нет, никакой ревности не может быть, все меняется, и форма подачи текста в литературе в том числе. Я думала над тем, как написать роман о голоде, который будет легко читать, несмотря на его тяжелую тему. Как уже упоминала выше, «Эшелон на Самарканд» я писала кинематографичным языком. Это во многом облегчает чтение, надеюсь, хотя и сдвигает текст из области литературы в область кино.  

— За кем из современных авторов вы следите, кого считает значимыми в литературе?

— Не успеваю совсем, поэтому не слежу.

— Расскажите о вашей писательской «кухне», как происходит работа, есть ли у вас отдельный кабинет?

— Я живу в Москве, в обычной квартире. И долго у меня не было отдельного места для работы. Теперь оно, к счастью, есть. Больше всего люблю работать, полностью погружаясь в процесс, не отвлекаясь на новостную повестку, встречи, презентации, другие дела. И, когда удается вот так прожить с романом наедине какое-то время — две-три-четыре недели поотшельничать на даче, к примеру, — это очень сказывается на результате. Самые лучше главы написаны именно в такое уединенное время. Я благодарна судьбе, что второй и третий романы смогла писать, не отвлекаясь на другую работу.

— Повлияли ли на вашу работу пандемия и вынужденный карантин? 

— Карантин дал мне возможность закончить роман несколько раньше намеченного срока. И не только мне, но и моим коллегам-писателям: сейчас выходит очень много произведений, написанных во время пандемии. На момент начала карантина, в марте прошлого года, я как раз была на половине пути. Были прописаны герои, выстроены сюжетные линии, готов сюжетный каркас — сделано самое сложное в работе. Поэтому, когда нас всех закрыли по домам, мне оставалось только сидеть за столом и писать. Еще благодаря пандемии мы с семьей объехали все ближайшее Подмосковье — чудесные места, где бы, наверное, никогда не побывали, если бы не закрытые границы.

0

Книга репортажей журналистки «Таких дел» о российской глубинке выйдет в июне

В июне выйдет книга «‎Подтексты. 15 путешествий по российской глубинке в поисках просвета» спецкорреспондентки ТД Евгении Волунковой. Предзаказ на нее можно оформить в онлайн-магазине «Таких дел».

Сборник состоит из 15 репортажей Волунковой, дополненных рассказами об авторской работе над «сложными», «неудобными» темами, об общении с героями и о том, как тексты влияют на судьбы людей и сообществ. Автор уверена, что журналистика может менять социальную реальность.

«За годы работы я умудрилась поспать в самых разных удивительных местах. Околеть насмерть в чуме на Ямале под тремя оленьими шкурами. Спать в лесу зимой в палатке с собакой хаски в спальнике (для согрева). Загореться во сне на русской печи в домике орнитологов. Укрываться матом в неотапливаемой спортивной школе, трястись от холода под роялем на подиуме в деревенском доме культуры», — пишет в своей книге Волункова.

Евгения Волункова — социальная журналистка, спецкор портала «Такие дела», бывший шеф-редактор самарского портала «Другой город», победитель журналистского конкурса «Редколлегия».

0

Книга Ксении Никольской «Дом, который построил дед», опубликованная на «Таких делах», получила приз Best Swedish Photobook

Книга Ксении Никольской «Дом, который построил дед» с документальной историей ее семьи выиграла приз Best Swedish Photobook 2021 Award. Она была впервые опубликована на «Таких делах».

Никольская рассказала, что приз был для нее большим сюрпризом и это ее первая награда. Она объяснила, что жизнь бабушки и дедушки всегда вдохновляла ее. В 1935 году деда арестовали и сослали на Колыму, через два года жена поехала вслед за мужем. «Они смогли сохранить достоинство, любовь и семью, — считает автор книги. — По большому счету, это история каждого человека».

В центре внимания книги дом, который дедушка Никольской построил под Петербургом вскоре после смерти генерального секретаря ЦК КПСС Иосифа Сталина. «Фотографии, документы, артефакты и архивные изображения мастерски вплетены в историю места, семьи и времени, — прокомментировали в жюри конкурса. — Книга — это насыщенный документальный фильм, основанный на личном семейном альбоме Никольской».

0

В Москве на ярмарке non/fiction пройдет дискуссия о том, могут ли книги изменить социальную действительность

В Москве на книжной ярмарке non/fiction в Гостином Дворе 24 марта пройдет паблик-ток: «Могут ли книги изменить социальную действительность?». Его участники обсудят, способна ли книга инициировать честный диалог, объединить читателей в сообщество, сообщили «Таким делам» организаторы мероприятия.

Паблик-ток пройдет в 17:00 в зоне семинаров № 3. В нем примут участие: 

  • Юлия Петропавловская, главный редактор издательской программы «Есть смысл» фонда «Нужна помощь»;
  • Анна Скоробогатова, директор благотворительного фонда помощи хосписам «Вера»;
  • Светлана Горбачева, консультант по развитию НКО, директор по стратегическому развитию благотворительного фонда «АиФ. Доброе сердце»;
  • Саша Сулим, журналистка и автор книги «Безлюдное место» про ангарского маньяка.

Модерировать разговор будет Борис Куприянов, соучредитель книжного магазина «Фаланстер», директор сайта о книгах и чтении «Горький». Во время дискуссии Юлия Петропавловская расскажет о запланированных новинках программы «Есть смысл». Трансляция и запись паблик-тока будет доступна на YouTube.

Книги издательства можно будет купить во все дни ярмарки, с 24 по 28 марта, на стенде № 29.

Фонд «Нужна помощь» запустил издательскую программу «Есть смысл» в начале 2021 года. Это серия книг зарубежных и российских авторов, которая призвана вовлечь массового читателя в обсуждение актуальных проблем общества. В ней будут как научно-популярные издания, так и художественная литература.

0

«Когда болит сердце, можно объяснить эту боль»

— О чем были бы твои книги, если убрать из них ЛГБТ-тему?  

— «Дни нашей жизни» были бы, наверное, скучной книгой. (Смеется.) Наверное, оттуда это не уберешь: все проблемы главного героя идут от того, что у него вот такая семья и эта жизнь втайне. Конечно, можно взять гетеросексуальных родителей и придумать им другую тайну. Наверняка можно еще что-то придумать. Но, наверное, да, для «Дней» это важно. А для «Тетради в клеточку», по сути, нет. Можно убрать. Можно придумать, что его родитель покончил с собой по другой причине. Для ребенка какая разница, по какой причине? Это же главное. Не то, что он трансгендерный, а то, что его больше нет.  

— Как ты думаешь, почему первая же твоя книга стала успешной?  

— Я бы сказал, что это было очень удачное стечение обстоятельств в виде выхода ролика за поправки к Конституции и книги почти в один день. Но и до всего вот этого я видел, что это будет что-то такое громкое, потому что даже зарубежной литературы сейчас не вспомню на тему семьи, когда повествование идет от лица ребенка и у нас как бы взгляд со стороны на эти отношения. Не на романтические отношения, а на семейные: как строится вся эта структура. В России их [на моей памяти] не было. Возможно, из-за этого.  

— А тебе не кажется, что в России возник запрос на разговор на ЛГБТ-тему? В прошлом году невероятное количество всего вышло: и твои книги, и несколько российских фильмов, где эта тема затрагивается, и даже на ЛГБТ-кинофестивале «Бок о бок» я видел несколько попыток рассказать ЛГБТ-историю России. 

— Мне сложно сказать, потому что мне не с чем сравнивать, я не помню, как было до этого. Но я замечал, что с людьми, которые сейчас становятся совершеннолетними, гораздо проще об этом разговаривать. Несколько лет назад нужно было по сто раз задумываться, прежде чем кому-то сказать, что ты трансгендер, и потом переживать, как он к этому отнесется.

Хотя я всего лишь пару месяцев нахожусь в Москве — вся моя жизнь до этого протекала в провинциях. Но вот когда стали там подрастать другие люди, я осознал, что перестал об этом думать: самое страшное, о чем я беспокоюсь, — это что со мной перестанут общаться. Мне не приходится думать, что это сломает мою жизнь. Так что даже не замечаешь, что у самого меняется сознание и начинают окружать более прогрессивные люди.

— А родители, которые читают книги, пишут?  

— Да. Вот они мне пишут чаще всего, по-моему. Рассказывали, например, что с помощью «Дней» смогли принять ориентацию ребенка. Кого-то перевели в другую школу, потому что ребенок об этом долго просил. В основном пишут, что поняли что-то важное о своих детях. Некоторые родители, уже принимающие, читали для того, чтобы самим оценить эту книгу и потом дать прочитать ребенку. Другие писали, что решились усыновить ребенка после «Дней нашей жизни».  

— Ты, как автор, чувствуешь груз ответственности за репрезентацию ЛГБТ+?  

— Скорее, осознавал, что нужно быть аккуратнее, потому что это будет восприниматься как истина в последней инстанции. Особенно для гомофобных людей. Например, если там я добавлю насилия чуть больше, то это будет все, как будто бы геи избивают детей. Я старался, чтобы ни у кого не возникало мысли, что я специально пытаюсь очернить или еще что-то сделать, потому что я этого не хотел. Но там были персонажи-геи, которые были показаны как отрицательные, и людям не нравилось и что они отрицательные, и что они геи, и все остальное. Мне и сейчас кто-то говорит, что я неправильно показал геев, что все плохо получилось и я виноват. 

Но сейчас я стараюсь не читать комментарии в интернете — я всегда читаю рецензии, которые пишут именно критики. Из последнего понравилась рецензия Константина Кропоткина на «Тетрадь в клеточку». А на «Дни нашей жизни» самая любимая рецензия у Галины Юзефович. В целом все были ко мне достаточно дружелюбно настроены, даже если там была какая-то критика.

 

 

Иллюстрация: Света Муллари для ТД

— В рецензии Юзефович меня как-то покоробило, что она сказала, будто Слава выполняет в жизни Мики материнскую роль, а Лев — отцовскую. Это так?  

— Нет. Я против того, чтобы переносить гетеронормативные семейные установки на однополые семьи,  это так не работает. Но если меня попросить перенести, то все будет наоборот: в моем представлении материнская фигура более жесткая, а отцовская — более мягкая. Так что если кто-то хочет их там называть мамой и папой, то Лев — это точно за маму.  

— А что для тебя вообще значит быть мужчиной?  

— Мне кажется, что на этот вопрос нет правильного ответа, потому что какую функцию, качество характера или какое дело ни назови, это не будет свойственно абсолютно всем мужчинам — это будет чем-то, что свойственно и женщинам тоже. Нет ничего такого, что может быть абсолютно мужским и определять человека как мужчину. Это просто ощущение себя — ты либо ощущаешь себя мужчиной, либо нет, и уже не важно, какие там у тебя характеристики, какая на тебе одежда, какая профессия. Для меня это просто ощущение. 

— Ты пытался объяснить это ощущение в связи с трансгендерностью родителя героя в «Тетради в клеточку»?  

— Недавно я провел эксперимент: спрашивал всех своих цисгендерных знакомых, что для них значит быть мужчиной или женщиной — в зависимости от их гендера. И понял, что никто из них не может ответить на этот вопрос. Обычно все отвечали, что просто так есть, и все. А если спросить трансгендерного человека, что значит быть трансгендером или не чувствовать себя человеком своего гендера, — очень легко объяснить: для этого есть какие-то определения даже в «Википедии».  

Я тогда подумал: это как когда у вас болит сердце, вы можете объяснить эту боль, но вы не можете объяснить здоровье. То есть непонятно, что значит: «Объясни, как это, когда не болит сердце». Оно просто не беспокоит. Цисгендерному человеку все это [о трансгендерности] сложно объяснить, потому что у них нет какого-то ощущения себя мужчиной или женщиной на самом деле, все нормально, а у трансгендерных людей нет этого ощущения — есть как раз, что все ненормально. Поэтому нам сложно друг друга понять.  

— Думаю, если цисгендерного человека начать намеренно мисгендерить, то ему это тоже не понравится.  

— Ну да, но хотя если у них спросить: «А тебе бы понравилось, если бы тебя называли не в том роде?», они бы сказали: «Да мне вообще по фигу», потому что они знают, что никто не будет так делать.  

«Ну вырос он бисексуалом, и что?»

— Стать писателем всегда было твоей мечтой? 

— Да, мне все время хотелось писать, придумывать истории. В пять лет я мог что-то сам написать и с этого возраста заводил какие-то тетради, в которых писал рассказы и сказки. В них было очень много какого-то просто бытового реализма, того, что я видел, когда я ходил в детский сад, потом так же, когда я учился в школе. В основном я брал сюжеты и героев из реальности. Например, в «Днях» есть сказка про короля — это та, которую я написал в детстве.   

— А как появились первые две книги? 

— Первая книга не должна была быть книгой — я ее так не задумывал. Я вел паблик во «ВКонтакте» и там выкладывал посты, и что это будет книгой, я не ожидал. Сначала мне написали из одного издательства, но их главный редактор сказал, что им такое не нужно. Я подумал, что это табуированная тема и ее не пропустят. То, что было у меня — тема семьи, — это особенная тема для России. Не просто какой-то гей-роман или еще какой-то. Мы сделали с подписчиками самиздат на донаты. Если было сто человек, я сто и печатал. Но обычно больше. И тут Popcorn books предложили издаться. А когда «Дни» были изданы, я понял, что там много сюжетных дыр. «Тетрадь в клеточку» была как бы работой над ошибками. 

— У тебя до сих пор снобское отношение в целом к современной литературе, как ты говорил раньше? 

— Вообще, я с ним стараюсь бороться. Это из семьи, наверное, пошло: у меня в семье все, типа, интеллигенты, и даже было некоторое насилие классической литературой, когда мне говорили, что нужно прочитать обязательно Дюма «Трех мушкетеров» и, пока не прочитаешь, не будешь что-то делать. И это осталось в голове. Раньше, когда выходила какая-нибудь книга новая, я думал: «Что может мне рассказать этот человек? Уже давно все сказано, про все книги написаны. Пойду лучше почитаю классиков». Но за последний месяц прочитал десять современных книг. 

Но обычно я почему-то вдохновляюсь фильмами, а не книгами. Хотя какие-то определенные авторы, которых я читал в подростковом возрасте или в детстве, сказались на том, какими у меня получились мои собственные книги. Например, тот же Владислав Крапивин: говорят, что что-то похожее в моем стиле. А многие сравнивают с «Похороните меня за плинтусом» — это тоже книга, которую я прочитал в детстве, и она запомнилась мне на всю жизнь. Наверное, есть что-то похожее в подаче тяжелых тем простым языком. 

 

Иллюстрация: Света Муллари для ТД

 А по жанрам я не знаю, на кого я похож. Наверное, такой книги я еще не прочитал. Я не люблю, когда мои книги ставят в один ряд с какой-то жестко ЛГБТ-литературой, потому что я такими их не считаю. Особенно «Тетрадь в клеточку» — это вообще не ЛГБТ-литература для меня. Она настолько же ЛГБТ-литература, как и литература про расизм, ОКР или булимию — то есть это все одинаковые проблемы. Это не квир-книга, потому что там есть эта линия, — она точно такая же, как и любая другая. «Дни нашей жизни» — возможно, но вообще тоже про взросление. Ну вырос он бисексуалом, и что? А мог бы вырасти гетеросексуалом, и ничего бы это не поменяло.  

«Когда все происходит в панельках — это понятно»

— Как ты думаешь, что ждет российское ЛГБТ-сообщество в будущем? Как, по-твоему, будет развиваться ситуация?  

— Я не знаю даже, что ждет саму Россию. Но я верю, что со временем все должно становиться лучше — не может быть все хуже и хуже. Люди становятся прогрессивнее, даже несмотря на то что нам очень сильно пытаются навязать какие-то другие стандарты. Мы открыты новой информации, видим, как живут другие страны: в сериалах, фильмах, даже тех же книгах. Я думаю, это формирует определенное сознание. Люди могут увидеть, что ничего плохого не происходит оттого, что где-то есть однополые браки, однополые семьи сосуществуют с точно такими же гетеросексуальными цисгендерными людьми и никто никому не мешает.

— Думаешь, твои книги повлияют на ситуацию?  

— Я бы очень хотел в это верить. Я, опять же, не могу сказать: «Конечно! Конечно, повлияют! Я же такой классный!» Но я бы очень хотел в это верить.  

— Ты не ставишь себе такую цель?  

— Я честно скажу, что и с «Днями нашей жизни», и с «Тетрадью в клеточку» у меня такого намерения не было. Ну особенно с «Днями». Если они изменят мир, это будет побочный эффект — я буду ему рад. Но когда я начинаю думать, о чем писать дальше, понимаю, что нужно поднимать темы несправедливости. 

— Ты думаешь, квир-авторы могут быть кому-то интересны, помимо ЛГБТ-аудитории? 

— Ну во-первых, я себя не считаю квир-автором, и, как я уже говорил, книги абсолютно квир-книгами не считаю. «Дни» читают, я знаю, очень много просто родителей, обычных, гетеросексуальных, потому что там описаны чувства подростка, им это помогает лучше понять своих детей. А кто-то читает независимо от ориентации и гендерной идентичности, просто чтобы вспомнить себя, какие-то непережитые свои чувства, пережить их заново, что-то для себя открыть, закрыть какой-то гештальт. В «Тетради в клеточку» много сюжетных линий, и она интересна и людям с ментальными расстройствами, и людям, которые по национальному признаку ущемлены.  

— Почему ты, кстати, так хочешь отстраниться от квир-литературы? 

— Я не хочу отстраниться. Да, возможно, я буду писать вообще чисто квирные книги, но хочу дать понять, что я не только про это. Я могу написать то, в чем вообще нет квирности, у меня есть и такие планы. 

Когда я слышу «квир-литература», я представляю какие-то гей-романы, если честно: что-то романтическое, про любовь, когда в центре какая-то ситуация, завязанная именно на сексуальной ориентации и идентичности, и какой-то внутренний конфликт, который идет именно от этого. Но возможно, квир-литература — это вообще любая литература, которая поднимает эти темы, помогает как-то что-то переосмыслить, улучшить положение в обществе.  

— Как ты думаешь, обязательно иметь каких-то отечественных квир-авторов? Недостаточно переводной литературы?  

— Ну это как спросить, может быть, вообще вся литература должна быть переводной и зачем нам Пушкин. 

— А что может предложить российская литература всему остальному миру?  

— Она может предложить историю любви в панельках. (Смеется.) Я очень люблю эти панельные дома, дворы страшные, ковры на стенах. Это такая культура и то, что ты сразу прочитаешь и сразу поймешь: Россия или СНГ. Больше нигде нет таких панельных домов, оставшихся от Советского Союза. И когда я пишу книги, для меня очень важно передать атмосферу — колготки, например, зимой. Сам я гораздо лучше чувствую такие истории, чем когда все происходит в какой-то условной Америке в частном доме. Я никогда не жил в частном доме в Америке, я не могу это на себя примерить абсолютно. А когда все происходит в панельках — это да, понятно.