Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

Время ломать щетки

Фото: PhotoXpress.ru

В женской колонии № 18 Азова есть дом ребенка, где мамы живут с детьми. Заключенные называют это место раем. Но матери будут изгнаны из рая, когда детям исполнится три года

Первое, что сделает Соня, когда выйдет на улицу, — у высокого серого забора сломает зубную щетку. Потом поднимет голову, посмотрит на застрявшие в пружинах колючей проволоки невесомые облака, обернется и побежит — именно побежит — жить.

Так представляет мама Сони, Ольга Чекалина, осужденная женской колонии № 18, так она хочет. Но на самом деле будет иначе.

Соня выйдет из пропускного пункта вместе с бабушкой, посмотрит по сторонам, увидит большие машины, длинную улицу, вереницу незнакомых нарядных людей. И заплачет. Потом бабушкиными руками она сломает у забора любимую зубную щетку, но жить не побежит. Будет упираться, проситься обратно за высокий привычный забор и кричать: «Мама!»

Соне скоро три года. Она родилась в тюрьме.

Местный рай

«Вы только не пишите, что рожают осужденные в колонии, — начальник пресс-службы ГУФСИН России по Ростовской области подполковник внутренней службы Борис Марухян не любит неточностей. — Рожают они в азовском роддоме. Но под конвоем. Такой порядок».

Исправительная колония № 18 находится на окраине Азова. Пока едем, минуем фиолетовые островки шалфея, замечаем в степи цаплю и парящих над Доном чаек. Если не знать, куда ведет дорога, можно подумать, что на территорию заповедника. Упираемся в нежно-зеленый забор — такие раньше можно было увидеть вокруг поселковых администраций. За забором двое качелей и песочница — это для детей, которые приходят к родным на свидания. Рядом высокие порожки и голубая дверь с трафаретной надписью: «ЛКПП проход не более 3х человек». ЛКПП — это людской контрольно-пропускной пункт. Первая дверь, разделяющая мир на до и после.

В узком, обрамленном решетками помещении сдаем вещи, документы и телефоны. Проходим на следующий пункт досмотра, тут проверяют с металлоискателем и отправляют в аллею, где по обеим сторонам глухой высокий забор, а небо лежит на мотках усаженной ежами проволоки.

Третья дверь последняя. За ней огромный тюремный двор, по которому ползут в свои норы гуттаперчевые зелено-черные змеи. Так выглядят издалека колонны арестанток, идущих на работу. Зеленая униформа и черные платки — форма одежды «весна-осень». Белые косынки положены только сотрудницам пекарни и дома ребенка. Туда мы и идем.

Азовская женская исправительная колония № 18Фото: PhotoXpress.ru

«Я, когда только пришла сюда работать, десять лет назад, думала: зона, страшно. А оказалось, нестрашно: обычные женщины, с обычными проблемами, ну вот случилось так… Жизнь-то не заканчивается, работают, растят детей, собирают липу», — рассуждает начальник воспитательного отдела женской колонии № 18 Виктория Пономаренко.

Дом ребенка работает в колонии № 18 с 2008 года, а год назад здесь открыли комнаты для совместного проживания мам и детей. И по здешним меркам место это считается раем. Тут живут 46 мам и 47 детей, у одной мамы двойня. Работает детский сад, есть своя столовая, прачечная. Комнаты — каждая на три семьи. Обслуживающий персонал: педиатр, логопед, психолог, воспитатели, няни и санитарки. Во дворе, если не поднимать голову и не видеть злополучную проволоку, тоже рай. Качели, бесконечные вереницы полотенец, простыней и пеленок, потом деревья, кустарники и цветы, цветы, цветы.

«Больше никогда»

В длинном коридоре казенного дома я встречаю Соню и Олю Чекалиных. Оля с дочкой переехала в дом ребенка в день его открытия и знает тут все. Показывает по-хозяйски: личные шкафчики с фамилиями, стульчики с инициалами, баночки-скляночки, игрушки.

Потом мы идем в столовую. Оля и Соня садятся передо мной, и старшая начинает рассказывать. Говорит канцелярским языком, как на суде — так привыкла.

«В места лишения свободы я попала десять лет назад. В 2008-м совершила свое, — это слово она выделяет интонацией, — преступление, о чем сожалею. Мне было 23 года. Статья особо тяжелая, сижу за убийство. Спустя семь лет после отбывания срока в моей жизни появился молодой человек, с которым меня познакомила подруга. Приезжал вначале на короткие свидания, потом состоялось длинное, таким образом у меня появилась дочка. Сейчас я не с этим человеком. Но думаю, что у него… У нас… Нет у нас будущего. Через месяц Соню заберет мама».

Ольга мрачнеет и смотрит куда-то за мою спину. Я обращаю внимание на ее маникюр. Он с росписью. Спрашиваю, кто на зоне делает такую красоту? Ольга расслабляется, улыбается — говорит, что ей хочется быть примером для дочки и маникюр она научилась делать сама. После разговор идет легче.

«Я жила со своим гражданским мужем, — решает объяснить она про самое страшное. — Работала в магазине продавцом. Это далеко, в Саратовской области. В тот день мы собирались ехать к моим родителям. Знакомиться. Опоздали на поезд. Гражданский муж говорит: “Пошли к моим друзьям, переждем”. И мы пошли. Там выпивали. Муж сидел в комнате. Не сидел, лежал уже — много выпил. Музыка громко играла, я пошла на кухню. За мной его приятель. Начал домогаться. Сильно домогаться, я звала на помощь, но муж не слышал. Тогда я схватила первое, что оказалось под рукой, — нож… Испугалась очень. Поэтому ударила сильно. Вот… Потом меня закрыли. Здесь я родила сына, Кирюшу. Сын от гражданского мужа, но дороги наши с мужем после того случая разошлись. Сыну уже десятый год. Раньше же не было дома ребенка, поэтому малыша забрала мама».

Встреча воспитанников детских домов со своими мамами, отбывающими наказание в колонииФото: PhotoXpress.ru

Я делаю в уме несложный подсчет и понимаю, что, когда Ольга отбивалась от насильника, она была уже беременна.

«Теперь мама заберет и Соню. Я выйду через три года, дочке будет шесть лет, сыну тринадцать. Он знает, что я его мама, дома висят фотографии, мы созваниваемся, иногда разговариваем по скайпу. Кирюша меня ждет».

Соня на руках Ольги кивает и произносит: «Кирюша».

К лицу Ольги будто приклеена тонкая, еле заметная нитка шрама — напоминание о прошлом, которое Ольга хотела бы забыть. Соня очень похожа на мать, но личико у нее чистое. Оля думает, что такой ее дочь будет всегда.

— Я очень жалею о том, что произошло, — еще раз повторяет Ольга. — Если бы была возможность отмотать время назад, я бы не опоздала на поезд, не пошла бы в гости, не пила бы и вообще ничего такого бы не было… Здесь я работаю на производстве. Это очень однообразная, муторная работа. И пока шью мешки, думаю о том, как жила, сколько ошибок сделала. Главная, конечно, случилась в тот страшный день. Но и до этого не самых лучших дней было немало. Для себя я решила, что, как только освобожусь, все пойдет по-другому. Мама у меня умница, уверена, что детям обо мне говорит только хорошее. Значит, когда выйду, этот образ нужно будет поддержать. Начать все с чистого листа. Тем более что от прежней жизни ничего не осталось — даже друзья рассосались.

— А здесь есть подруги?

— Подруги? — Ольга вскидывает брови. — На зоне не может быть дружбы.

«Больше никогда» говорят все 728 женщин, которые сегодня отбывают наказание в колонии № 18. И щетки ломают все, но начать заново получается далеко не у каждой. Особенно если садятся за наркотики.

Красная нить

По той самой наркостатье сидит Женя Бербеко. Она местная знаменитость, мать двойняшек Миши и Даши. О беременности узнала уже в колонии, а о том, что будет двойня, — за две недели до родов. Мы с Женей ровесницы, и у нас обеих на руках красные веревочки. У меня на счастье, у Жени от больного сустава.

«Я не верила, что помогает, — улыбается Женя вымученно, будто извиняется. — Но тут есть женщина знающая: сама повязала, молитву прошептала — и сустав прошел. У меня руки распухли от стирки. Пока детям не исполнился год и два месяца, я сидела с ними в общей тюрьме, там о стиральных машинках речи не шло. А у меня же двое — пеленки бесконечные. Малыши мои еще и спали в разное время, как выдержала, сама не знаю. Сейчас им уже два года и восемь месяцев — легче. Но все равно после работы прихожу и как белка в колесе — покормить, помыть, уложить. А днем, пока я на “пропилене” (пошив мешков), они с воспитателями».

Миша и Даша виснут на матери. Даша держится крепко, боится отпустить. Миша другой — три минуты рядом, а потом ищи его свищи по чужим комнатам.

Женя высокая, стройная, у нее выразительные черты лица — если сделать правильный мейкап, будет похожа на звезду немого кино. Но пока у нее «сделаны» только брови.

Встреча воспитанников детских домов со своими мамами, отбывающими наказание в колонииФото: PhotoXpress.ru

— Я их простым карандашом вывожу, так-то рисовать не умею, а брови получаются хорошо, все думают, что татуаж, — радуется она тому, что я заметила. — Наверное, я и рисовать бы могла, если бы жизнь как-то по-другому повернулась… Мама умерла от рака в 1990 году. Мне тогда было десять лет. Отец пил. А я пошла по наклонной, хотя в техникуме выучилась, даже работала в транспортной компании товароведом и логистом. Но это вначале, потом плотно села на наркотики — употребляла и продавала. Гражданский муж был, он тоже сейчас сидит, закрыли нас вместе. У меня срок восемь лет, у него восемь с половиной.

— Когда выйдешь, будете жить вместе?

— Не думаю, — мрачнеет Женя. — Тут я многое переосмыслила. Как там говорят? Кому война, а кому и мать родна? Я бы с наркотиками сама не завязала, детей бы не выносила и не смогла бы растить, если бы употребляла как раньше. Так что Господь послал мне и испытание, и спасение. Все те трудности, что сегодня есть, — это плата за прошлое, а дети — награда и надежда на будущее. Мне же 38 лет — кто-то родить в этом возрасте уже не может, а мне повезло. Но есть и боль. Больно оттого, что сидеть еще пять лет. На это время администрация колонии должна пристроить детей в приемную семью. Потом я выйду. Жилье у меня есть, но родных — никого. Как поднимать двоих детей, где искать помощи? Хочется же жить нормально, как люди… А как люди, я и не жила никогда. Малышей жалко, я их очень люблю, и когда думаю, что через несколько месяцев их у меня заберут, тоска такая, хоть вой.

Даша слезает с колен матери, бежит к брату. Женя остается одна, поправляет местами поседевшие, плохо прокрашенные волосы, не знает, куда деть глаза и руки.

«Дя-дя!»

Подходит время обеда. Мамы, которые остались в доме ребенка (их восемь), садятся с детьми вдоль столов. Семнадцать грудничков воспитатели и нянечки кормят отдельно. Из детских имен, что висят на двери яслей, бросаются в глаза Изабелла, Глафира и Шукрона. Шукрона в переводе с таджикского — «благодарность».

«Деток полностью обеспечивает государство», — объясняет врио начальника дома ребенка при колонии № 18 Ольга Евтушенко, она водит меня из комнаты в комнату. Здесь все напоминает больничные палаты или корпуса детского оздоровительного лагеря. Только таблички с именами и статьями осужденных на кроватях возвращают в реальность. «Питание у малышей специализированное, если у кого-то аллергия, меняем рацион. Пойдемте посмотрим музыкальный зал».

Мы выходим в коридор и вдруг слышим звонкое, с надрывом: «Дя-дя! Дя-дя!» За Борисом Марухяном бежит малыш ростом чуть выше колена. Это Никита — главный фанат дядь.

«Мужчины у нас редкость, поэтому если они появляются, то сбегаются все, а Никита приходит в неописуемый восторг, теперь будет ходить за нами хвостиком», — разводит руками начальница.

Никита тут же хватает подполковника за большой палец, шествует важно и оглашает весь коридор: «Дя-дя!» Чтобы все знали, как ему сегодня повезло. Борис смущенно улыбается, у него самого дома две маленькие дочки, поэтому не отводить виновато глаза не получается.

На особом положении

Никиту перехватывает Ирина Попкова — по внешнему виду санитарка, по факту — осужденная, которая находится здесь на особом положении. Это особое положение Ирина получила благодаря отличному поведению и постоянным прошениям о том, чтобы работать не на производстве, а в доме ребенка, там у нее годовалый сын. Администрация колонии пошла Ирине навстречу.

У Ирины на голове скрученная из косынки повязка с кокетливым бантиком, на безымянном пальце левой руки татуировка — такой же бантик, примета жизни до. Ира легко идет на контакт, даже больше: она очень хочет поговорить, потому что ей не хватает общения.

— Для меня самое страшное, что я переживаю здесь, — это остановка в развитии. Нет интернета, нет свежих лиц и эмоций. Родители передают мне мешками журналы. О моде, о новинках в мире технологий, подруги пишут письма о том, что происходит там, за воротами. Но все это не то, — Ирина пережимает двумя пальцами нос, глотает воздух, сдерживает навернувшиеся слезы.

— Она у нас талантливая, в самодеятельности участвует, — пытается выровнять линию общения Евтушенко. Но линия не выравнивается, Ира плачет навзрыд.

Потом мы стоим в ее комнате и долго разговариваем — Ира хочет убедить меня, что она ни в чем не виновата. Я на зоне не в первый раз и точно знаю, что из уст заключенных правдивую историю от не очень правдивой отличить сложно, но сейчас, в эту минуту, верю Ириным слезам, и это, наверное, главное.

Азовская женская исправительная колония № 18. Встреча воспитанников детских домов со своими мамами, отбывающими наказание в колонииФото: PhotoXpress.ru

— Я окончила аграрный университет в Волгограде, работала ветеринарным врачом. Родители у меня хорошие, уважаемые люди в нашем городе. Папа полковник полиции. Такая вот ирония судьбы. И, как часто бывает с хорошими девочками, я влюбилась в плохого парня. Он не работал, жил не пойми на что. Однажды попросил мой телефон и карты. У меня было их две — студенческая и та, на которую родители деньги переводили. Сказал: его карта заблокирована, нужно сделать важный перевод. Пароли я дала. Не вникала в подробности, не до того было — у меня диплом на носу, работа. А потом у меня в телефоне появились странные приложения закрытые — тоже как-то спустила с рук. Однажды мы вместе с парнем вышли из торгового центра, нас схватили, потащили в машину и уже там показали распечатки с моего телефона — оказывается, с него делали переводы на какие-то космические суммы. Взяли нас сотрудники наркоконтроля. Дальше как в страшном сне… Я думала, что папа поможет меня спасти, и он старался, включил все свои связи, но максимум, что получилось, — из положенных пятнадцати лет мне дали девять. Около полутора лет, пока шло дело, я была под подпиской о невыезде. Вернулась домой, окончила университет, познакомилась с парнем, вышла замуж, забеременела. А потом был суд, после которого меня сразу увезли в колонию. Срок беременности тогда был четыре месяца — здесь я и родила. С мужем отношения больше не поддерживаю. Ребенка хотела отдать родителям, но муж не дает разрешения. Сейчас папа пытается решить вопрос, если все получится, я буду счастлива. Не хочу, чтобы сын запомнил эти стены.

— О чем ты думаешь здесь?

— Жалею обо всем, что произошло, что связалась с тем парнем. Когда нас везли на анализы, он мне сказал: «Прости». Я опешила. Что такое «прости»? Разве можно простить человека, который разрушил твою жизнь? Мне всего 25 лет, а сидеть еще семь с половиной. И все эти годы, которые я могла бы работать в ветклинике, профессионально совершенствоваться, я буду здесь мыть полы. Когда думаю об этом, слезы душат. Вот опять… Можно я пойду? Пора убирать после обеда.

Другие истории

После обеда в доме ребенка тихий час — малышей укладывают в одинаковые деревянные кроватки. Мы с сотрудниками выходим на воздух. Он на окраине Азова такой чистый, что ноги подкашиваются. На детской площадке щебечут птицы, в высокой траве стрекочут кузнечики.

— Какие-то образцово-показательные истории материнства, так не бывает, — сомневаюсь я в услышанном.

Азовская женская исправительная колония № 18Фото: PhotoXpress.ru

— Не бывает, — соглашается Ольга Евтушенко. — Очень много обратных ситуаций. Просто эти женщины готовы были с вами поговорить. Есть множество других случаев, где осужденная здесь показывает себя хорошей матерью: говорит, что исправилась и хочет пересмотреть свою жизнь. А когда выходит, сдает ребенка в детдом или забывает о том, что, пока она досиживала срок, ее малыш жил в приемной семье. Недавно увидели одну мамашу из наших в интернете. Выставила в «Одноклассниках» фото своей новой семьи. Дети от первого брака, маленький от третьего, а второй девочки, которую она здесь родила, будто и не было. Потом узнали, что та так и осталась в приемной семье. Мать вышла в декабре, а в марте написала отказ от дочери. Зато фотку вывесила. Стоит у памятника, счастливая и с цветком…

Весна в этом году на Дону дождливая и длинная — цветов много. Даже на зоне, там, где раскинулось футбольное поле, поднялись дикие маки. А чуть дальше поля — тюремный магазин, где женщины на деньги, заработанные на производстве, покупают сигареты, чай, печенье и щетки. Те самые щетки, которые ломают у ворот и в которые верят больше, чем в себя и Божий промысел.

Спасибо, что дочитали до конца!

На «Таких делах» мы пишем о социальных проблемах, чтобы привлечь к ним внимание. Мы верим, что осознание – это первый шаг к решению проблем общества.

«Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Небольшие, но регулярные пожертвования от многих людей позволят нам продолжать работать, оплачивать командировки и гонорары авторов, развивать сайт.

Пожертвовав 100 рублей, вы поддержите «Такие дела». Это займет не больше минуты. Спасибо!

ПОДДЕРЖать

Хотите, мы будем присылать лучшие тексты «Таких дел» вам на электронную почту? Подпишитесь на нашу еженедельную рассылку!

Читайте также

Помогаем

Мадина Собрано 2 680 262 r Нужно 2 727 604 r
Ремонт в Сосновке
Ремонт в Сосновке
Узнать о проекте
Собрано 853 273 r Нужно 1 331 719 r
Учить нельзя отказать. Поставьте запятую Собрано 1 070 617 r Нужно 1 898 320 r
Помощь детям, проходящим лучевую терапию Собрано 595 557 r Нужно 2 622 000 r
Консультационная служба для бездомных Собрано 240 483 r Нужно 1 300 660 r
Службы помощи людям с БАС Собрано 1 418 080 r Нужно 7 970 975 r
Всего собрано
631 612 698 R
Все отчеты
Текст
0 из 0

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: