Самые важные тексты и срочные новости от «Таких дел» в моментальных уведомлениях
Подписаться

«Служи, дурачок, — получишь значок»: как полицейские борются за свои трудовые права

Фото: Евгения Жуланова для ТД

Бывший участковый Алексей Худяков пошел работать в полицию восемнадцать лет назад и сразу же об этом пожалел — но решил все-таки дослужить весь срок. За два года до пенсии Алексея уволили, и он до сих пор пытается восстановиться в должности, хотя и проигрывает все суды. «Такие дела» поговорили с действующими и бывшими силовиками, чтобы понять, почему из органов страшно уходить, а еще страшнее — в них работать

Текст написан в соавторстве с Антоном Кравцовым, публикуется вместе с проектом «No Future»

«Как скота на улицу выкинули»

— Если бы я знал, что я где-то косячил, я бы даже не пошел никуда судиться. А здесь — восемнадцать лет за спиной, и взяли просто как скота на улицу выкинули, — говорит бывший участковый Алексей Худяков.

Я встречаюсь с Алексеем у разбитых ступеней станции Тучково — полтора часа от Москвы в сторону Одинцова, полчаса на машине до Голицына, где он последние семь лет служил в местном отделе полиции. Теперь он ездит на машине друга («Свою продал, жить-то на что-то надо, не продадим же мы квартиру единственную»).

— Когда что-то надо было, везде меня, во все дырки пихали, и на футбол, на чемпионат мира ездил, вставал каждый день в два ночи, — говорит Алексей Худяков. — Каждый день на работе с 9:00 до 23:00! Мне ни разу ни за одни сутки не заплатили. Мы никогда с начальницей не конфликтовали, все нормально было. А потом просто из-за одного случая меня по беспределу уволили, и все.

Минут пятнадцать мы петляем мимо хрущевок, окольцованных бетоном новостроек, коттеджей за высокими ширмами коричневого профиля и двухэтажных бараков, горящих янтарно-рыжим неторопливым подмосковным закатом. Желтая иконка болтается над приборной доской, бликуя глянцевой рамкой. «Я не особо [религиозный]. Все идут в церковь — и я иду. А жена у меня прям гоняет». 

Худяков тормозит возле небольшого кирпичного дома в частном секторе — снаружи забор из камня, внутри — ковры, брошенные прямо на бетон. Семья Худякова — родители, двое детей от первого брака, двое от второго и беременная жена Ольга. Мне говорят, что в доме можно не разуваться, и настойчиво угощают чаем, кофе и пиццей.

Алексей
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Младший Худяков, двухлетний Максим, берет конфеты из вазочки — одну отдает мне, вторую забирает себе. «Я вообще с малыми больше всего люблю бывать. Теперь с обоими, раньше со старшим. Он от меня никуда, и я от него никуда», — говорит Алексей. Старший, пятилетний Арсений, шмыгает мимо вслед за бабушкой, пропадает в кустах малины.  

Арсений долго болел. Худяковы перебивают друг друга, описывая кашель, душивший его по ночам, и показывают видео — Арсения почти не различить в темноте комнаты, слышны только мерные хриплые всхлипы, между которыми, кажется, и правда некогда вздохнуть. Алексей ушел в длинную череду отпусков, чтобы возить сына по врачам, и из-за этого, как он говорит, его и уволили. 

— Мы надеемся на справедливость до последнего, потому что мы знаем, что мы правы. Ну мы правы! — Ольга ставит передо мной очередную чашку кофе, опускается на диван напротив, машинально сцепляет пальцы на небольшом, теряющемся в складках свободного черного платья животе. — Когда им [начальству] что-то надо, так сразу: «Худяков, Худяков». На всех этих совещаниях, везде в первых рядах, да? Самый умный, что ли? А теперь — раз! — и не нужен.

— Если я себе поставил задачу, я пойду до конца, — добавляет Худяков. — Я хочу восстановиться, пенсию. Я столько лет туда отдал. Я думаю, они [МВД] мне сами что-то предложат. Какую-то новую должность. Если такой резонанс пройдет.

Задние числа

Худяков пытается создать резонанс с конца июня, когда проиграл в третьей судебной инстанции. Кассационный суд общей юрисдикции посчитал, что 12 марта прошлого года Худякова уволили из органов законно — «в связи с грубым нарушением трудовой дисциплины».

Парадная форма Алексея с наградами
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Сейчас Алексей хочет восстановить справедливость в ЕСПЧ. Он вспоминает, как поссорился с начальницей отдела участковых уполномоченных и ПДН одинцовского УМВД Евгенией Кичуриной. По его словам, конфликт зародился, когда участковый пришел к начальнице с рапортом на отпуск. Тогда Худяков якобы только отходил от операции по удалению желчного пузыря и просил отпустить его, «чтобы на больничном не сидеть». Но Кичурина подписывать бумагу отказалась, пока он не сдаст отчеты по своему участку.

— Она сказала: «Нет, я тебе ничего подписывать не буду, иди отсюда». Я выхожу, мне попадается начальник кадров — ну мы с ним так, знаемся, — взял мой рапорт, подписал. Все, говорит, иди в отпуск. Ну он выше ее по должности и по званию, — вспоминает Алексей, пока мы листаем его дело против одинцовского УМВД.

Я хочу посмотреть на тот самый рапорт, но не нахожу его среди документов. Бывший полицейский объясняет, что в деле его нет, потому что суды его не запрашивали, а сам он не рассказывал на суде о конфликте. Объясняет, что если бы и рассказал, то Кичурина бы отвергала эти обвинения. «Она возьмет там сейчас, подпись свою поставит задним числом, и все», — уверен Алексей.

Зато в деле есть пачка рапортов коллег Худякова с актами о его отсутствии на рабочем месте и примерно такое же количество медицинских справок на имя Алексея, его жены и сына. Бывший полицейский говорит, что актам верить не стоит: они составлены задним числом. Но справки, напротив, подтверждают, что всю его семью настигла череда болезней практически сразу после конфликта с начальницей.

В справках написано, что у Худякова невралгия и давление, у сына — кашель, у жены — остеохондроз. Болезни не прекращались с конца августа 2019 года до конца марта 2020-го. Все это время Худяков на работе практически не появлялся: то лечился сам, то брал справку, что ухаживает за сыном.

Кажется, что увольнять болеющего сотрудника запрещено. Но, согласно 342-ФЗ «О службе в органах внутренних дел РФ», больничный сотруднику полиции может быть выдан только в ведомственной поликлинике. В крайнем случае, если сотрудник получил больничный в обычной или частной клинике, он должен заверить его в поликлинике МВД. Худяков же заверил не все медицинские документы и не предоставил их в отдел, что, по мнению его начальства, отраженному в материалах дела, является нарушением.

Алексей и Рома
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Алексей говорит, что не знал о таких правилах и думал: подойдут справки из частных клиник с лицензией, которые потом можно заверить задним числом. А если бы и знал, никак не мог бросить больную семью, чтобы ехать в ведомственную клинику заверять больничные.

— Несколько месяцев, как коклюш, мы вообще не знали, чем его лечить. Кашель у него такой лающий, непроходящий, ночью он чуть не задыхался. Мы его в московскую клинику даже возили, — жалуется Ольга Худякова. — Грудной [ребенок] на мне висит, и Лешка на машине со старшим. Мы вместе везде, то в одну клинику, то в другую. У меня защемления случаются, даже скорая приезжала. Меня клинит так, что я не могу никак ни повернуться, ничего. Меня поднимать надо.

«Вступаешь в конфликт — будут проблемы»

В ситуации с отпуском закон «О полиции» снова оказался не на стороне Худякова. В нем говорится, что мужчина, работающий в органах, может уйти в отпуск по уходу за ребенком, если мать ребенка лишена родительских прав, долго «пребывает в медицинской организации» или умерла. В законе, впрочем, есть приписка — «и другие причины». Но Конституционный суд РФ, как сказано в деле Худякова, неоднократно указывал, что полиция — это особый вид госслужбы и требования к их личным и деловым качествам устанавливает работодатель. Ситуация Алексея этим требованиям не соответствует, говорится в материалах его дела, поэтому его и уволили.

Худяков настаивает: все это — лишь повод, а причина в том, что «начальница обиделась». Он говорит, что несколько раз ездил к ней с извинениями, но его не приняли. Сама Евгения Кичурина на вопросы редакции отвечать не стала, а ответ на официальный запрос в МВД на момент выхода материала ведомство не предоставило. 

Заведующий сектором организации работы в территориальном управлении Большие Вяземы администрации Одинцовского городского округа Владимир Семин работал с Худяковым несколько лет — говорит, никаких проблем между ними никогда не было и он «в шоке» от того, как и за что Алексея уволили. «Мы к нему обращались, он никогда не отказывал. Допустим, нам надо было установить, что на каком-то предприятии незаконно проживали какие-то лица, нарушали общественный правопорядок, — мы звонили Алексею, он приезжал, помогал нам и проникнуть на эти учреждения. Или квартиру, допустим, какую-то надо было вскрыть без нахождения хозяев. Все повседневное». 

Алексей и Ольга
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Семин не верит, что Худякова восстановят, — по его словам, это бы уже произошло, если бы его увольнение действительно было шито белыми нитками. «Я сам отслужил двадцать лет в Минобороны — увольнения везде бывают. Если все грамотно сделано, то можно двадцать лет ходить вокруг забора. Это уже сказка о потерянном времени», — говорит Семин.

У рядового участкового крайне мало шансов выйти победителем из противостояния с начальством. «В любой иерархической системе, если ты вступаешь в прямой конфликт со своим руководством — будут проблемы. В МВД это более серьезно, потому что сотрудник МВД, особенно рядовой сотрудник, он же бесправен. Практически никто никуда не жалуется. А куда ни пожалуешься, суды и прокуроры встанут на сторону руководства», — объясняет бывший прокурорский работник, а сейчас руководитель юридического департамента фонда «Русь сидящая»Некоммерческая организация, выполняющая функции иностранного агента   Алексей Федяров.

Ссора с начальством, особенно если ты молодой сотрудник силовых структур, «очень серьезный травмирующий фактор», говорит Александр Попков, чья карьера следователя закончилась конфликтом с руководителем из военной прокуратуры. «Ты приходишь в органы, у тебя есть желание и энтузиазм, глаза горят, а тебя чморит, унижает и оскорбляет начальник в своих интересах. Это все демотивирует и для каждого участкового или следователя может быть очень тяжелой ситуацией. Как из нее выходить — все решают по-разному. Кто-то пишет рапорт, кто-то просит перевестись, кто-то уходит на больничный, а кто-то кончает жизнь самоубийством», — объясняет Попков, который сейчас работает адвокатом и защищает в том числе права сотрудников силовых структур. 

Адвокат навскидку называет несколько случаев, когда силовики, столкнувшись с проблемами на службе, не находили иного выхода, кроме ухода из жизни. Так, в декабре 2020-го один за другим покончили с собой два сотрудника ФСО. Годом ранее двадцатитрехлетняя сочинская следовательница Мария Клочкова застрелилась, не выдержав давления на работе. А еще раньше двадцатилетний участковый из Рыбинска Сергей Остапенко оставил на рабочем столе записку: «Прости, мама, за мою слабость…»

«Лояльности никакой нет и быть не должно»

Сложности на работе силовики обычно переживают в одиночку: о тяготах службы не принято говорить публично. Между собой полицейские обсуждают проблемы в чатах и скрывают имена. С журналистами они говорят очень неохотно, боясь начальства. Бывший руководитель одного из оперативных подразделений подполковник полиции Юрий С. (имя изменено по просьбе героя) комментирует это так: «Если ты вечно чем-то недоволен, безынициативен и собачишься с руководством, то тебе тут не место, лучше уйти».

Алексей играет с детьми
Фото: Евгения Жуланова для ТД

«Это служба. Права у сотрудника? Простите, но это уже давно миф. В милиции у нас были права: блогер с камерой оказался бы в лучшем случае в камере, а сейчас нас только ленивый не пинает. А оружие вообще, похоже, оставили только для того, чтобы свести счеты с жизнью. Любое применение силы, оружия или спецсредств в 99 процентах случаев заканчивается возбуждением уголовного дела и сроком. Так что сжал зубы, вспомнил присягу и пошел служить дальше, — добавляет Юрий. — Лояльности никакой нет и быть не должно».

Бывший сослуживец Худякова участковый Игорь В. (имя изменено) говорит, что никакой реальной дружбы между сотрудниками полиции тоже нет, — он уволился из органов шесть лет назад и ни с кем из коллег по отделу отношения не поддерживает. «Так, иногда позвонишь: “Че нового, че плохого?” Чтобы закадычными друзьями друг с другом быть — нет. О чем нам разговаривать? Я в шесть часов уже дома, а им как ни позвонишь — они на работе, на сутках, в усилении. Должны до шести работать, а сидят в этих бумажках до восьми, до девяти. И я сидел — вместе сидели, вместе разговаривали. Теперь я в выходные дома, голова у меня не болит, а у них все хреново. У меня другие друзья».

Игорь с Худяковым работал в одном отделе, но о его увольнении Игорь почти ничего не знает — и не спрашивает, хотя Алексей стоит напротив него. Мы разговариваем возле входа в магазин — Игорь работает в службе безопасности крупной торговой сети, — и Игорь тревожно косится на дверь, закуривая одну сигарету за другой. «А ты позвони Решетникову, — бросает он Худякову перед уходом. — Он же там тоже судился».

У капитана полиции из Одинцова Александра Решетникова от пятнадцатилетней службы остались диабет и воспоминания о скандалах с начальником, из-за которых его уволили, не дав дослужить до пенсии. 

Он [начальник] очень плохо общается со своими подчиненными: нецензурная брань, унижения и тому подобное, на совещаниях это ежедневно. У него на фоне алкоголя — бухает постоянно, прямо в кабинете — уже крышу рвет. Говорит: “Я тебя поимею”. Я развернулся и ушел с вещами, — рассказывает Решетников. — [Начальник] меня догнал и нанес мне телесные повреждения. Я бы его ушатал, но не стал. Надо было ему рыло набить — хоть знал бы, за что меня уволили.

Парадная форма Алексея с наградами и Рома
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Решетников обжаловал увольнение в суде и выиграл — вернулся в отдел и два месяца проработал без удостоверения и оружия: их просто не выдавали. А потом руководство подало апелляцию на его восстановление — и Решетникова снова уволили, уже окончательно. 

— Я хотел быть офицером. Но когда я прослужил десять лет, я уже понимал, куда я попал, и хотел до пенсии доработать и уйти, почувствовав все это говнище и гнилость системы по отношению к себе. Ты десять лет должен отслужить, чтобы встать в очередь на жилье. Служи, дурачок, — получишь значок. Я был 1221-м, через два года — 1210-м. Люди столько не живут. Отпуск положен шестьдесят суток, но взять его нереально. Мой месяц пять лет был на “брь” — вот, выбирай. Я говорил: “Май-брь”. Нет, говорят, ноябрь. Проблемы негров шерифа не интересуют.

«Палки» на своих

Про отсутствие нормальных отпусков и постоянные переработки говорит и Алексей Худяков: «По графику мы работаем посменно, с утра и до обеда, с обеда и до вечера. Но график сделан только для проверяющего лица. Мы всегда работали в две смены, всю жизнь. Плюс на сутках еще обслуживаем вызова. Ты один ездишь все сутки, там даже есть некогда. Бывает, за сутки даже чай не успеваешь пустой хлебнуть. Я езжу с водителем. Опять же, какая-нибудь массовая драка, вот мы едем с ним вдвоем. А по приказу он вообще не имеет права из машины выходить, он должен в машине находиться: не дай бог что с ней случится. И как я должен один выходить с пистолетом и автоматом?»

Прапорщик Андрей К. (имя изменено по просьбе героя) два года служил в конвое и ППС. Он объясняет, что бич МВД — некомплект. Работы так много, потому что работать просто некому. Это признавал и министр внутренних дел Владимир Колокольцев: «<…> поставленные перед нами задачи решались в условиях возросших нагрузок, связанных в том числе со значительным некомплектом. Сегодня он составляет порядка 70 тысяч человек».

По словам Андрея К., не хватает в МВД только обычных сотрудников, а проверяющих более чем достаточно. Например, в ППС, и там четыре проверки за выезд — норма. «Смотрят документацию, спидометр, документы на машину, знания, сколько протоколов составлено, где вы ездили. Проверяющий показывает свою работу, что он поехал и выявил нарушения. Есть такая штука еще, называется скрытый контроль. То есть машина гражданская, люди одеты в гражданку, и ты не знаешь, что это проверяющий. Они катаются за тобой час, два, три, а потом подходят и говорят: “А вот там вы вышли и головной убор не надели, а вот там вы дверь открыли и курили в машине, а еще вы спали”. И вот они пишут тебе эти замечания».

Алексей и Арсений
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Проверки — это внутренние «палки», которые одни сотрудники МВД делают на других. Палки, или АППГ+1 (аналогичный период прошлого года), — это то, из-за чего полицейские, по их словам, перерабатывают и лишаются отпусков. Показатели нужно постоянно улучшать — например, если в этом году раскрыто пять краж, то в следующем должно быть раскрыто шесть. МВД установило двадцать семь показателей, но каждый регион может добавить что-то в список — в некоторых регионах их до семидесяти. Общий процент раскрытых преступлений не должен падать ниже 53-55. Палочную систему официально отменили в 2010 году, но полицейские уверяют, что она до сих пор активно применяется. 

Худяков рассказывает о том, как палочная система работала в его отделе: «Ты домой не уедешь, пока не напишешь пять протоколов, не выявишь и не зарегистрируешь пять преступлений. Каждый участковый должен минимум две палки давать в месяц. И что делают? Ездят, алкашей, бомжей собирают и друг на друга их меняют: сегодня ты ему по морде дал, угрожал ему убийством, завтра он тебе. Вот ты их привел, посадил в кабинете, преступление напечатал, их на побои свозил, зафиксировал — все, два дня, и палка готова».

Палки на своих — это еще и показатели подразделений дознания и Следственного комитета по противодействию коррупции. То есть уголовные дела за взятки, на которых СК ловит обычных полицейских. Сотрудники не скрывают: безукоризненно честных людей во внутренних органах нет, берут все.

Сослуживец Худякова Игорь В. уверяет, что никогда не брал взятки, но взятка и благодарность — это разные вещи. Взятка — это когда полицейский требует деньги, а благодарность — когда не отказывается, например, от лишней пачки бумаги или нового принтера в кабинет. Игорь добавляет, что и бумагу, и принтер, и стол, и кресло он покупал сам, другие полицейские рассказывают то же самое о своих участках. 

Бесфигурантные дела — те, в которых на ранних этапах нет подозреваемого или обвиняемого, — не обеспечат рост показателей, и их стараются не заводить. Заявление о краже телефона, скорее всего, кинут в стол, не зарегистрировав, а потом вообще выбросят, чтобы оно не попалось на глаза очередному проверяющему и полицейского не наказали за висяк. Не все знают о том, что нужно попросить в участке талон с номером заявления, датой приема, данными и подписью сотрудника, — полиция активно этим пользуется. 

Алексей
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Подполковник в отставке Дмитрий М. (имя изменено) рассказывает, что за невыполненные палки вполне могут уволить: «В нашем городе за десять дней до конца месяца проводится так называемая сверка. Туда едут все руководители подразделений из районных отделов, с высокой трибуны начальники управлений задают вопросы: “Как вы собираетесь месяц закрывать с таким отставанием по АППГ?” С такой сверки, если неубедительно наврать, председатель — он же генерал — может выпроводить тебя без погон уже».

Опыт работы какой? Ментовский!

Палки, ворох отчетов, бесконечные проверки и отпуск в ноябре — все это прямо отражается и на качестве работы полиции, и на моральном состоянии силовиков. «Процент деградации людей, которые окопались в силовых структурах, очень высок. И сама система побуждает именно к этому, — объясняет адвокат Александр Попков. — Невозможно проводить проверку, опрашивать людей, устанавливать, когда ты завален тоннами бумажек и отчетов. Ты просто этого не выдержишь, и ты вынужден рисовать эти пустые отказники и прочие бумажки».

Такое положение дел, по мнению Попкова, «честного мента превращает в винтика системы». Худяков описывает превращение в винтик системы на примере своего УВД. Он рассказывает, что дежурные в отделе хватались за голову из-за каждого заявления, прикладывает ладони ко лбу, изображая бывших коллег, и цитирует: «Ой, ждите, приходите завтра, приходите послезавтра». Вспоминает, как однажды два пэпээсника привезли ему задержанного с бело-розовым порошком: в «чеке» не хватало веса для уголовного дела — и они подсыпали туда измельченную таблетку. Попков говорит, что полиция вообще не работает, и задерживаются в ней только «жополизы и стукачи». 

Руководитель московского профсоюза полиции Михаил Пашкин уверен, что «из сотрудников сделали рабов», которые из страха перед начальством терпят ужасные условия и хамство, вместо того чтобы отстаивать свои права. «Они говорят, что боятся к нам идти. Они живут сегодняшним днем, а о том, что будет завтра, не думают. Я говорю, что, если возникнет вопрос, кто виноват, ты или начальник, как бы начальник тебя ни любил, он что сделает в первую очередь? Он тебя сдаст!» — рассказывает Пашкин.

Кажется, что в МВД все сдают всех, — любые попытки противодействовать системе оборачиваются против сотрудников. Худяков рассказывает, как пытался перевестись в наро-фоминский отдел полиции — тогда уже было понятно, что спокойно работать в своем УВД не получится. Говорит, его там уже ждали на должность подполковника. Одинцовское начальство в переводе отказало — Худяков пожаловался в департамент государственной службы и кадров МВД. «Я писал на замминистра, а принял меня его помощник, он даже не представился. Говорит: “Ты что, хочешь пободаться с МВД? Хочешь систему победить? Я тридцать лет в системе, я тебе не советую”. Через пять дней меня уволили».

Арсений и Алексей
Фото: Евгения Жуланова для ТД

Александр Попков объясняет, к чему приводит такое тотальное бесправие: «Военная и пригосударственная служба подавляет способность и желание к инициативе. Ты лучше лишний раз не выпячивай себя — и все будет нормально. Чем ты неинициативнее, тем ты в более спокойной обстановке, на тебя никто не обращает внимания и не лезет с проверками», — объясняет Попков и добавляет, что после увольнения со службы именно эта приобретенная черта мешает многим найти себя в жизни.

Поиски новой работы для бывших полицейских иногда растягиваются на несколько лет. Они объясняют это тем, что «нашего ментовского брата недолюбливают, отношение людей паршивое». «Основной вариант — устроиться юристом. Но когда нужен юрист в организацию — открывают твою трудовую, а там армия и милиция. Опыт работы какой у вас в юриспруденции? Ментовский? Нет, нам такой не нужен. Личным охранником? Менты слишком непокорные, — рассуждает бывший полицейский из Одинцова Александр Решетников. — Шлагбаум поднимать за 20, 30, 40 тысяч? Я до такого не дошел еще, у меня четверо детей. Некоторые менты — такие, как я — очень грамотные и знают много всего. Зачем такого сотрудника вообще брать себе в организацию? Чтобы он сливал информацию своим бывшим коллегам?»

«Снял кобуру — и рассыпался»

Худяковы хором соглашаются: работы для бывших полицейских нет. После увольнения Алексей искал ее полтора года — на его резюме все отвечали: «Мы с вами свяжемся». Выбор ограничивался такси и службами безопасности коммерческих организаций, потому что больше он нигде себя не видит: «А что я еще умею? Машину водить и в МВД работать. В бизнесе какая-то жилка нужна такая, наглая, у меня ее нет. В метро предлагали, на входе стоять с металлоискателем за 20—30 тысяч, я все эти деньги в Москву и отвезу, на дорогу потрачу».

Эксперты объясняют: чтобы выйти из зоны комфорта, полицейским нужно иметь уверенность в том, что их навыки будут востребованы на гражданке, или они должны иметь силы освоить эти навыки и куда-то пристроиться.

«Мне такие ситуации не встречались, чтобы кто-то заранее себе готовил и стелил соломку. Зачастую, наоборот, человек тянет до пенсии и, если дотянул, отваливается и отползает в сторону, отдыхает и только потом начинает искать, — рассуждает правозащитник Александр Попков. — Но я не слышал, чтобы кто-то сидел в полиции и прокачивал свои навыки, становился программистом, будучи участковым. Есть поговорка: “Ушел на пенсию, снял кобуру — и рассыпался”. Очень часто для людей, которые всю жизнь служили, служба является мобилизующим фактором. Как только человек выходит на пенсию, он просто умирает или рассыпается».

Алексей
Фото: Евгения Жуланова для ТД

На одну из встреч Худяков привез целую папку документов — обращения, жалобы, рапорты. Пока он изучает меню «Якитории», недоверчиво пролистывая сяки и удоны в поисках привычного цезаря, я читаю его письмо в МВД о переводе в Наро-Фоминск: «С августа 2019 года на меня оказывается давление, чтобы я написал рапорт на увольнение, но я увольняться не хочу, я более семнадцати лет прослужил в органах внутренних дел, моя работа мне нравится, и увольняться не хочу».

Мы вспоминаем, как все начиналось, — Алексей рассказывает про учебку, про семь месяцев в казармах, про то, как все скидывались и кто-то один с выходного приносил пакеты с пивом и «всем остальным». «Как-то все сплоченно было, не знаю. А у нас че? Убрали человека и убрали, всем по фигу. У меня есть там один товарищ, он все еще там работает, в Голицыне. Он выпьет и ночами мне звонит, говорит: «Вот они тебя уволили, а это несправедливо, работать некому». А я ему днем звоню — он трубку не берет. Думает, наверное, что я просить щас начну о чем-то».


Мы очень долго собирали этот текст: искали сотрудников, готовых поговорить хотя бы анонимно, вникали в материалы дела. За это время Худяков успел устроиться в службу безопасности крупной компании — правда, по графику там только один выходной, а сколько будут платить, непонятно. 

— Если тебя восстановят в полиции, пойдешь обратно работать? — спрашиваю я. 

— Это надо тогда в другой район уходить, не здесь оставаться. 

— Если переведут? 

— Пойду. 

— Ты серьезно? 

— 60 процентов, что не пойду, 40 процентов, что пойду. Это надо щас в новое вникнуть, втянуться. Новое все, новая жизнь. Если я втянусь, я, конечно, останусь. Но там-то я тоже отдал себя с 2001 года…

Долгая пауза.

— Да не, — говорит наконец Худяков. — Не-не, не пойду, конечно.

Редактор — Владимир Шведов

Спасибо, что дочитали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в нашей стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и интервью, фотоистории и экспертные мнения. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем из них никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас оформить ежемесячное пожертвование в поддержку проекта. Любая помощь, особенно если она регулярная, помогает нам работать. Пятьдесят, сто, пятьсот рублей — это наша возможность планировать работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

ПОДДЕРЖАТЬ

Еще больше важных новостей и хороших текстов от нас и наших коллег — «Таких дел». Подписывайтесь!

Читайте также

Вы можете им помочь

Помогаем

Всего собрано
2 008 823 927
Все отчеты
Текст
0 из 0

Алексей

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Парадная форма Алексея с наградами

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей и Рома

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей и Ольга

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей играет с детьми

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Парадная форма Алексея с наградами и Рома

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей и Арсений

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Арсений и Алексей

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0

Алексей

Фото: Евгения Жуланова для ТД
0 из 0
Спасибо, что долистали до конца!

Каждый день мы пишем о самых важных проблемах в стране. Мы уверены, что их можно преодолеть, только рассказывая о том, что происходит на самом деле. Поэтому мы посылаем корреспондентов в командировки, публикуем репортажи и фотоистории. Мы собираем деньги для множества фондов — и не берем никакого процента на свою работу.

Но сами «Такие дела» существуют благодаря пожертвованиям. И мы просим вас поддержать нашу работу.

Пожалуйста, подпишитесь на любое пожертвование в нашу пользу. Спасибо.

Поддержать
0 из 0
Листайте фотографии
с помощью жеста смахивания
влево-вправо

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: