Архив метки: сироты

0

Одна с Аней

Дом без лифта

«Мы сегодня такие, задумчивые. Мы такие, что-то пожуем, подумаем. Такие мы девочки». 

Аня сидит на диване. Ее тело со всех сторон подпирают большие подушки, чтобы оно не сползало вбок, держалось. Анина голова болтается, как у младенца. Иногда она вдруг запрокидывает ее назад и смотрит в потолок. Иногда голова падает носом вниз — сама. 

Анина мама сидит перед ней с ложкой в руках. Ловит момент.

«Нуся, Нуся! Глотай, потом смейся! Ой, Нусинда! Нуська, сейчас подавишься!»

Наконец протертая еда у Ани во рту. Аня широко открывает и закрывает рот, но глотать не пытается. Запрокидывает голову. Выгибает спину. Дергает руками. Еда комком лежит во рту.

«Сегодня такое настроение, спали плохо, встали поздно! Я утром встала рано, смотрю: не спит. И такая сонная — и уснуть не может! Я к ней ложусь, ее обнимаю. Мы вот так укроемся, вот так — раз! — и она сразу засыпает».

Анина мама невысокая, очень худая и хрупкая. Она двигается легко, неслышно.

Аня двигается мучительно, рывками. Анино тело сведено спастикой. Спастика — это сбой, реакция тела на то, что в первые двенадцать месяцев жизни мозг не научился им управлять. Мышцы, которыми человек не пользуется, постепенно слабеют, атрофируются. Чтобы хоть как-то их почувствовать, мозг сокращает мышцы до предела, до болевого спазма. И сам загоняет себя в ловушку: одной и той же мышце он одновременно командует сжаться, чтобы получить над ней контроль, и расслабиться, чтобы получить движение. «Лишние» команды создают постоянное напряжение в мышцах, которое и называется спастикой. Спастика блокирует расслабление, а значит, любые движения. Людям со спастикой тяжело не только ходить, ходить — это роскошь. Тяжело говорить, улыбаться, сжимать зубы, глотать, дышать. Даже дыхание сквозь напряжение всех мышц — это нагрузка, сравнимая с тренировкой в спортивном зале.  

Аня снова запрокидывает голову. Напряженная гортань выступает из ее шеи так, что видно каждый хрящик. Аня десять минут собирается с силами для глотка. Сглатывает. Давится. 

«Как же нам… с полным ртом не очень, конечно. Галина вот приходила, по кормлению специалист, все рассказала. Мы долго не понимали, что с Аней происходит. У нее всегда так было: не очень хорошо глотала, давилась и мокроты много. А сейчас вот выяснилось, что это дефлагия называется. Пища попадает в легкие, и поэтому мокрота скапливается. Но я этого не знала. Это было не особо критично раньше. А когда я Аню забрала, я попыталась понять, почему у нее так. И вот сейчас врач приходил, посмотрел. Что сказал? Что надо наблюдать. И если Аня начинает смеяться, то надо прекращать кормить. Но она, бывает, рассмеется, а потом ничего, нормально. Только молоко, нам сказали, опасно. Молоко, если попадает в легкие, тяжело выводится. А мы же любим молоко!»

Но сама мама молоко не любит, покупает его для Ани. А что любит есть Аня, никто на самом деле не знает. Мама говорит: «Аня любит, когда вкусно». 

Вкусовые рецепторы — тонкая настройка, они развиваются с возрастом, вместе с движением и речью. Дети любят еду послаще или посоленей, а от сложносочиненного вкуса шпината морщатся: горький! Люди с сильной спастикой хвалят еду из «Макдоналдса»: предельная доза усилителей вкуса — шанс почувствовать во рту хоть что-то новенькое. Не знаю, на что похожи для Ани на вкус пюре или овощи. Слышала от других: на вату, на опилки, ни на что особо. 

«Но Аня сейчас спокойна к еде. Вот когда она в интернате была — там да. Там видно было, что к еде у нее было такое… Не совсем уравновешенное отношение. Она немножко голодала. Когда я приходила к ней… Я же к ней ездила, я приносила ей домашнюю еду, я готовила и полдник, и ужин — она с жадностью всегда ела. Сумки открываешь — она смотрит. Вот дома мы не так. Дома она абсолютно спокойна. Нуська, тебя как будто вообще можно не кормить!»

Сейчас Аня весит тридцать килограммов. На ее худом лице видны косточки скул. Когда Аню забирали домой, она весила двадцать четыре килограмма триста граммов. В интернатах Аня прожила двадцать семь лет.

Фото: Рита Черепанова

«Вот как ее там кормили? Я много раз говорила: “У Ани много мокроты”. Она не то что есть не хочет, она не может! Я приходила, чистила. Там же кормление — это как? Пяти минут не проходит — пихнули ложкой и пошли. А мы дома, бывает, полчаса едим». 

Анино горло забито мокротой. Ее дыхание почти незаметно — плечи не поднимаются вверх от вдоха, воздух не расправляет грудь. Слизь скапливается у Ани в горле, но она не может глубоко вдохнуть и откашляться. Ее грудная клетка стянута спастичными мышцами. Аня кашляет только рефлекторно — когда давится. Каждый день мама засовывает ей руку в рот, глубоко, к самому корню языка, и пытается пальцем подцепить комки слизи и вытащить наружу. Говорит, Аня ей в этом помогает — как-то подталкивает комки поближе, повыше.  

Я смотрю на Аню и спрашиваю: «Что тебе нравится дома?»

«У-у-уы-ыу-у-у-у-у-у».

Предполагаю по гласным, что это может быть «гулять».

Мама оборачивается на Анин голос как на шум. Она внимательно ее слушает, ловит признаки недовольства, просьбы или боли, но не ждет, что Аня попытается заговорить. На мой вопрос она отвечает сама: «Нравится, когда мы выходим на балкон! Я видела, что она прям довольная, что мы идем. Она любит подвигаться. Когда несешь, она прям вообще. Я иногда ее покачиваю, как будто она идет, она прям вообще».

Она не удерживается и легко на вдохе поднимается на ноги. Хочет показать, как она теперь Аню качает, когда они идут гулять на балкон. Делает несколько плавных шагов влево и вправо, будто танцуя. Ее ладони укачивают воздух. Аня сидит на диване и смотрит. Чтобы поднять Аню на руки, ее мама должна пойти и надеть на себя твердый корсет, поддерживающий спину, — иначе у нее не хватит сил.  

Анины ноги лежат лягушечкой. Стопа упирается в стопу, а коленки вывернуты наружу до предела, они практически касаются дивана. Такая растяжка и выворотность суставов бывают у совсем маленьких детей, балерин и тех, кто никогда не знал осевой нагрузки, — то есть у тех, кто никогда не опирался всем весом на ноги. Никогда не ходил, никогда не стоял.  

У них в доме нет лифта. Каждый этаж — два пролета по восемь и девять ступеней — я считала, поднимаясь. Квартира на пятом этаже. Асфальт во дворе вздыбился, порог в подъезд обвалился, из него торчат кривые железки. Две двери в подъезд на тяжелых доводчиках, в одиночку коляску через них не протолкнуть. Год, как Аня и ее мама не выходят из дома, только «до балкончика — на балкончик».

Аня говорит: «А-а-аы-ыв-в-в-в-вы».

Никто ей не отвечает.

«Такие мы девочки»

Я спросила, какой у Ани диагноз.

«Церебральный паралич, ДЦП. Но у вас же какой-то другой?»

Мне показалось, она спросила с надеждой.

«И у меня ДЦП».

Я родилась в 1989 году, Аня — в 1992-м. Мы почти ровесницы.

Я тоже надеялась, что у нас разные диагнозы.

У меня в руке iPhone и пакет с абрикосами, а у Ани — голая пластиковая кукла. Я бы хотела надеяться, что Аня этого не понимает. Но люди с ДЦП только двигаются с трудом, а думают как все. 

Я могла бы быть на Анином месте, а Аня — на моем. Наше заболевание прогрессирует от неподвижности. Если человека уложить в кровать и не шевелить, как делают в интернатах, спастика в его теле будет усиливаться. Так что у детей, от которых отказываются родители, шансов почти нет. У них не будет развития движения, не появится речь. Со временем им будет сложнее тужиться и глотать. Иногда спастика блокирует мышцы глаз — и взгляд не фокусируется. Некоторые дети с ДЦП числятся как невидящие, хотя зрение у них не пострадало, просто оно не настроенное. Как у новорожденных.

Хорошие реабилитологи могут настроить зрение. Еще могут поставить на ноги — или хотя бы научить сидеть самостоятельно и подобрать инвалидное кресло, чтобы пойти в школу, в институт. На работу. Даже самая плохая реабилитация, даже советская гимнастика и ползание по полу в квартире лучше, чем ничего.

Моя мама занималась со мной трижды в день с полутора лет. До трех лет я плакала. В четыре года научилась ходить, и мы начали заниматься два раза в день.

Аня лежала в кровати в интернате. Раз в неделю, в два часа дня, Анина мама приезжала ее навестить. Она брала с собой еду, сажала дочь в коляску и уходила с ней гулять в яблоневые сады. В восемь вечера Анина мама привозила дочь в палату, меняла ей постельное белье, оставляла творожки на вечер и уезжала домой.

«Мы с Аней всю жизнь жили не вместе. Я ее отдала, когда ей было полгода, и с тех пор мы “по тюрьмам, по ссылкам”. Сначала я в дом малютки ездила четыре года, потом мы переехали в детский дом, я туда ездила шестнадцать лет, а оттуда мы уже в интернат. Когда Ане поставили неизлечимый диагноз, мне врач сказал, что надо “оформлять ребенка”, ребенок болен. Я решила, что определю ее в учреждение, за ней там будут следить. У нее будет специализированная помощь, а я буду просто рядом. Но в доме малютки мне сказали, что не примут нас, если я не напишу отказ от ребенка. Мне это было странно. Но 1992 год. Я была совсем другая, я вопросов не задавала. Если бы я тогда была сегодняшняя, было бы все по-другому».

«По тюрьмам и ссылкам»

«Я написала отказ. Мне сказали, что никаких прав на Аню я не имею. Я ухаживаю за ней, мы вместе — и все. А в 2004 году, когда Ане было двенадцать лет, ввели закон, что за пребывание в интернате нужно платить из государственных пенсий. И тут оказалось, что я законный представитель Ани, а отказ, который я написала тогда, никакой законной силы не имеет. Меня пригласил юрист детского дома, чтобы я от лица Ани заключила с ними договор на обслуживание. И я тогда поняла, что это все было… ну я не знаю, что это было. Обман, не обман?»

Специализированной помощи у Ани не было. Зато мама — по документам — была, так что девочку даже удочерить никто не мог. Анина мама смотрит на меня, будто ждет, что я вот-вот ей возражу. Скажу, что так все делали, что так нужно было сделать.

«Я тогда в своей жизни столкнулась с этим в первый раз. Все мы жили в советское время, а в советское время все было по-другому. Мы не задумывались. Это сейчас я все проверяю, а раньше было полное доверие к системе. Ты доверял врачам, ты доверял всему, абсолютно не беспокоился, что тебя кто-то обманет. Все было совсем другое. В советское время система нас не подводила. Мы не читали этикетки на продуктах, мы доверяли».

Фото: Рита Черепанова

Аня выглядит лет на пятнадцать. У нее полудетские черты лица и слишком мягкая, необветренная и неистоптанная кожа. На Ане ярко-розовый трикотажный спортивный костюм с цветочками на груди, в руке она по-прежнему держит куклу — держит за ногу, головкой вниз, иногда трясет. Глаза у куклы механические: открываются, закрываются.

«Я не понимала, что мы живем в страшной системе. Для интерната она не человек. А для опеки я человек, который оставил своего ребенка и потерял все права. Я так с ними говорила: “Вот вы наблюдаете за интернатами. Вы что, туда приходите с закрытыми глазами?” А они мне: “Что вы хотите? Что вам не нравится? Ей давали есть, давали лекарства и выгуливали”. Я так возмутилась! Пардон, говорю, но выгуливают вообще-то собак! Ой, говорят, извините. Прогуливали.

А ее не прогуливали, ее положили — и все. Пребывание в интернате — это вечная борьба. По закону я могу приходить к ней в любое время. Но медсестры говорят: до шести. Все комнаты у них были обиты пластиком, а пластик держался на реечках. И в зазоре со стеной — черная плесень. Я сказала: “Либо вы уберете, либо я приду и сама откручу ваши саморезы”. После этого в нашей палате сделали ремонт с обоями под покраску. А остальные палаты так и остались с плесенью. 

Или я говорю: “Ребенок мой должен быть одетым. Вот вы ее разбудили, вы ее оденьте, застелите постель, посадите, а то что она лежит под одеялом голая?” Штаны ей недолго надевали. Я прихожу, а Аня без штанишек. И нянечка бежит вперед меня: “Вот, сейчас, у нас просто кончились”. Или я прихожу через главный вход и вижу, как ко второму, в отделение, подорвалась и побежала нянечка. Пока я иду, она, бедная, судорожно надевает ей штаны. Но прошло время, и они перестали штаны надевать — даже при мне. Сказали, что им это неудобно».

Я какое-то время смотрю на Анину маму, прежде чем задать вопрос. 

«Почему вы не забрали Аню домой? Вы же видели, что там».

Она вдруг мне улыбается. Мы обе знали, что я спрошу.

Мы обе знали, что я спрошу

«Я в семье, у меня есть мама еще. Сейчас она молодец, поддержала меня, а тогда была не готова. И я все время думала, как я останусь одна с Аней. Я думала: “Ну как я буду?” Они мне все говорили: “Вам здесь плохо — забирайте!” А кто-то сказал, что есть программы социальные, что кто-то сможет подстраховать?» 

Бабушка Аню никогда не видела. Они живут в разных городах. Впервые за тридцать лет Аня и мама собираются к ней вдвоем. 

«Я все время хотела ее забрать. Какое-то время назад, лет пять-шесть, я подумала: зачем я ее отдала? У меня была навязчивая идея. Мне стало настолько тяжело, что Аня там. Раньше я заботилась о ней, но я думала, я знала, что она должна быть там. Мне же тоже нужно работать и жить! И еще мне говорили, что должна быть специализированная помощь. Но в какой-то момент я осознала, что плохо, что она не дома. Плохо. И мне от этого стало плохо. Хотя мне все говорили, что это неправильно, — а я не могла. Правильно-неправильно — а я не могла. Стало какое-то раздвоение. Мне было тяжело от мысли, что она там».

Я хочу взять Аню за руку.

Тянусь, но останавливаюсь. Подвижный человек, если ему больно или неприятно, отдернет руку или попросит так не делать. Но Аня этого не сможет. Я спрашиваю у мамы, как Аня показывает «да» и «нет». Вопрос для нее как будто звучит неожиданно. «Она кричит, когда недовольна, и улыбается, когда довольна», — говорит ее мама, подумав.

Но у Ани такая сильная спастика, что улыбается она часто непроизвольно. И я решаю держать свои руки при себе.

«Кудри у нее. Нам надо стричься, но первый раз в жизни у нас кудри. Я просила их: “Не надо ее налысо почти стричь. Не надо!” Когда я ее забрала в ноябре, она лысая была».

Она гладит Аню по русым кудрявым волосам.

Они говорят: «Ну и что?»

Я сжимаю и разжимаю руку. Мои пальцы чуть-чуть сопротивляются. По сравнению с Аней я почти здорова. В моих руках и голосе спастики практически нет. В спине, бедрах, коленях, стопах я чувствую ее все время. Я не раз пыталась объяснить здоровым людям, на что похожа спастика. Самое близкое ощущение — судороги в мышцах из-за ледяной воды или от сверхусилия. Представьте, что так и «замкнуло». Сведенные мышцы не расслабились никогда, боль осталась. Если я ухудшаюсь от травмы или простуды, боль задерживается в теле на несколько суток, мешает двигаться и спать. В каждой сумочке и каждом кармане я ношу обезболивающие.

Я стараюсь не думать о том, где Ане больно. Мне кажется, что везде.

«Когда я ее в пандемию забрала, она кричала постоянно. Почти не спала, кричала всю ночь, засыпала только под утро. И так три месяца. Сейчас она перестала кричать. Ручку свою, бывает, покусает. У меня такое впечатление, что она болела. Что-то с ней там происходило, в интернате, но мне не сказали. Не может же человек в таком состоянии быть, это была катастрофа. Я не спала, она не спала. Либо смеялась, либо кричала». 

Мама останавливается переложить Ане подушки. Приподнимает ее, крепко обнимает, прежде чем отпустить. 

«Когда начался коронавирус, я очень переживала за нее. Я говорила: “У вас персонала много, пятнадцать человек в отделении, они приходят и уходят, тревожно”. И плюс ко всему: ну как вот она будет без прогулок, без общения? Они говорят: “Ну и что?” А я увидела, что другие родители забирают, что волонтеры и фонды под опеку забирают, связалась с юристом, написала заявление правильно, со ссылками на закон, и через три недели они мне сказали: “Ну забирайте”».

Я вспоминаю ежедневные сводки о заболевших и погибших от вируса в первый год пандемии. Каждый день по всем каналам транслировали пугающую статистику. Говорили: берегите себя, оставайтесь дома, бойтесь скопления народа в автобусах и аптеках, не встречайтесь с родственниками, игнорируйте лифт. А в интернатах люди живут и по двадцать человек в комнате, но никакой достоверной статистики о смертности от COVID-19 в психоневрологических интернатах до сих пор нет.

«Я ее часто домой забирала, по заявлению, на гостевой режим, а тут из-за пандемии мы три месяца не виделись. Она была в маске, когда ее в приемный карантин вывезли. Я особо не посмотрела, только думала: “Увиделись наконец”. А дома я ее раздела… Не знаю, что с ней делали, что там у них происходило, но я ее такой никогда не видела. Она была жутко худая, кожа-кости. Видно было, что ее очень долго не мыли, желтая корка на голове. Ноги вообще! Я когда носочки сняла, увидела, я не знаю, как пергамент какой-то на пальцах. Ужасно, это было ужасно. И в туалет Аня, видимо, не ходила очень долго. Бедняга. Мы приехали домой, и она начала кричать. Кричит-кричит, и я понимаю, что это она в туалет сходить хочет и не может. Я делала ей клизмы, часа полтора мы провозились, и у нее там были камни, сплошные камни, в огромном количестве. Для меня это был шок. За два с половиной месяца дома она так и не смогла в туалет сама сходить. Что мы только не делали! Сухофрукты, фрукты каждый день кушали, кефиры всякие-разные, дюфалаки, но все равно. Но когда я ее обратно им в тот раз отдавала…»

Фото: Рита Черепанова

Я вздрагиваю на ее «обратно». 

«…я не стала конфликтовать».

«Почему?»

«Мне ведь ее потом забирать у них. Я ее временно отвозила, мне надо было еще к маме съездить, а Аню оставить было не с кем. Я им мягко тогда сказала, что все доказательства их с Аней обращения у меня есть, фотографии есть и видео. И когда я второй раз ее забирала, уже было получше».

Она уходит на кухню, уносит еду. Немного шумит водой, убирает тарелки. Я смотрю на Аню, которую раз за разом возвращали в систему, фиксируя на видео ее каловые камни, слезшую кожу, крики, искусанные руки. Аня смотрит на дверной проем. Она ждет, когда мама вернется.

«Когда у Ани начались проблемы с глотанием, я хотела, чтобы ей оказали помощь. Я думала, к нам на дом из интерната приедут врачи и научные работники, чтобы что-то совместное решить. А они приехали с одной-единственной целью: заставить меня вернуть Аню в интернат. Юриста с собой привезли. Хотя, если разобраться, они опекунские обязанности не исполняют, они поставщики услуг. Они забирают Анины деньги, семьдесят пять процентов ее пенсии. Ну и еще, насколько я понимаю, им государство за нее доплачивает, потому что они составляют “акты оказания услуг”. Я увидела эти акты случайно, в бухгалтерии. Прямо такая табличка: столько-то раз одели, столько-то раз покормили, столько-то раз проконтролировали здоровье — и сумма. Естественно, эта сумма больше, чем пенсия. В один месяц на сорок с лишним тысяч Ане оказали услуг. А когда мы не у них, вся пенсия остается Ане, на ее счетах оседает. Интернат ничего не получает». 

С Аниных счетов пенсию снять невозможно. Сама Аня недееспособна и по закону распоряжаться деньгами не может. Вместо нее ими распоряжается опека. Опека выдает Ане с мамой раз в месяц прожиточный минимум, двенадцать тысяч рублей. Все остальные расходы опека рассматривает и одобряет в индивидуальном порядке. Анина мама пишет заявления, что Ане нужен аспиратор, чтобы откачивать из горла мокроту, медицинские обследования, инвалидная коляска. Опека эти заявления принимает, но решения по ним пока нет. Пенсия будет копиться на Аниных счетах до самой Аниной смерти, а после вернется обратно в государственную казну. 

«Когда они пытались заставить нас вернуться, они сказали, что я незаконно удерживаю Аню и что они обратятся в полицию. Я им дверь не открыла. Я написала в опеку заявление, что интернат недобросовестно выполняет обязанности. Я официально заявила, что в интернате в пандемию Ане угрожает опасность, а я могу ее обезопасить до разрешения этой ситуации. Я уже решила тогда — даже раньше, — что я Аню насовсем заберу. 28 июня я официально стала ее опекуном.

И теперь Аня все время рядом. Я смотрю, хожу-хожу, думаю: Аня дома. Вы представляете, что такое, когда твой ребенок находится не с тобой? Ты же не живешь, это же не жизнь. Ну как, живешь, но это просто очень тяжело. Ты живешь и все время думаешь: как там Аня? Ешь и думаешь: Аня, ест ли она? Ей там плохо? Настрадались мы, да, Нюська? А теперь мы рады. Сейчас мы еще обследуемся, все узнаем про себя. Впервые за тридцать лет нас посмотрят, скажут, где болит».

Я невольно думаю в ответ, что если бы Анину маму сейчас обездвижили, отняли речь, вкус, добавили боль, страх, что вернут обратно, в любой момент сделают больно, запоры, кошмары, то это было бы так тяжело, как она не может себе представить. Как и я не представляю сейчас, что значит жить без своего ребенка. Я верю, что ей было невыносимо, вижу, что сейчас стало легче, но Анина жизнь представляется мне яснее.  

Я говорю: «Хорошо, что теперь Аня дома».

Я сейчас встану на ноги, отвернусь, отшатнусь, буду бежать по ступенькам, буду идти по улице, поеду на трамвае, закажу в кафе еду и вино, приду домой, схожу в душ, почитаю книгу.

Лягу. Усну.

И Аня уснет.

 

Редактор Ольга Боброва

 

* * *

Семьи, в которых рождаются дети с неизлечимыми диагнозами, сталкиваются с изоляцией, общественным осуждением и собственной беспомощностью. Организация «Перспективы» поддерживает такие семьи. Зная, что их не оставят в беде, люди набираются отваги и не отказываются от своих детей, несмотря ни на что. Пожалуйста, помогите «Перспективам» продолжить свою огромную работу.

0

Бегунок

«С первого класса по детским домам»

Кирилл из тех, кто при живых родителях рос в детском доме. 

Свои побеги из детского дома к маме он называет «прикольными воспоминаниями из детства».

Какие у вас воспоминания из детства? Мои — это как меня учили кататься на велике с горы, как мама приезжала на выходные на дачу и мы шли купаться на речку, как зимой нас водили на каток и я постоянно падала на льду и смеялась. А у Кирилла свои приколы: вот он восьмилетний говорит воспитателям, что пошел гулять, а сам сбегает в мамину квартиру на другом берегу Оби. Зимой в мороз идет пешком пять часов через весь город и потом ночует в подъезде, потому что дверь не открывают. Либо мамы нет, либо она запила и спит, не слышит, как сын стучится домой.

Кирилл ГонтарьФото: Татьяна Ткачева для ТД

Репутация «бегунка» — это когда снова и снова возвращают в детский дом и «наказывают», говорит Кирилл. Педагогам тяжело с «бегунками», в ход идет трудотерапия. Кирилл мыл пол и представлял, как опять сбежит, — и воспитатели тоже знали, что он сбежит, и смотрели хмуро.

— Я с первого класса по детским домам. Там же многого нельзя: отбой в десять, погулять только на территории, пока ты мелкий. Ну вот я и бегал на свободу и к матери, волновался за нее, — объясняет Кирилл.

Подростком и я собиралась сбежать из дома, составляла план побега и обсуждала с подружками список вещей, которые возьму с собой, — я, наоборот, бежала от матери. В четырнадцать лет это обычное дело, когда кажется, что никакой жизни дома нет, и все тебя душат правилами и заботой. 

Марина ЛановлюкФото: Татьяна Ткачева для ТД

В детском доме от правил тоже душно. А с заботой — напряженка. Кормят и поят, а забота — это мама. Но и маме было не до заботы о Кирилле. И еды у нее дома не было. Зато были пустые бутылки, тяжелый запах, беспорядок, нетрезвые друзья и сожители. Что жить с ней нельзя, мальчик понимал. Но все равно прибегал проведать. Другого родного человека у него не было.

Пока не появилась Марина.

«Я же обещал, что больше не побегу»

— Бо-же мой! Бе-гу-нок… — так Марина вспоминает день знакомства с Кириллом. Ему тогда было одиннадцать лет. Марине — тридцать четыре. Своих детей у нее не было и нет, но она хорошо ладит с ребятами и решила стать наставницей — другом ребенку из детского дома. Проект «Наставничество» фонда «Солнечный город» в Новосибирске тогда только-только запускался, и команда фонда подбирала первые пары. Сперва собирали анкеты волонтеров, потом для них проводили тренинги по психологии сиротства, потом им надо было собрать кое-какие документы — из сотни желающих до детей доходят едва ли человек десять. Марина дошла.

Кирилл ГонтарьФото: Татьяна Ткачева для ТД

Она смутно помнит первое ощущение от детского дома: 

— Ассоциация была с больницей. Казенный дом, одним словом. Как будто здесь можно быть только временно.

Для Кирилла это «временно» длилось уже не первый год. И Кирилл, как она помнит, этим стенам не подходил, был какой-то другой. Хотя Марина и думала, что ей в подопечные достанется девчонка, Кирилл всех обхитрил: и не был в бегах, и обратил внимание на Марину, хотя сам хотел в наставники мужчину. 

Потихоньку стали дружить. Детский дом стал семейного типа: вместо больших общих пространств у ребят появились свои спальни и кухонька, и Марина стала приезжать каждые выходные к Кириллу и что-то вместе делать. Например, готовить. Топили шоколад, разливали в формочки, добавляли орешки, ставили в морозилку, а потом пили чай с этими сделанными своими руками конфетами. Оказалось, что оба не прочь вкусно поесть — это тоже сблизило. Марина пробовала спрашивать что-то про учебу, но разговоры об уроках и оценках энтузиазма у Кирилла не вызывали.

— Нам на тренингах и говорили, что мы не для учебы. Мы поэтому стали ходить вокруг территории и исследовать район, кафе, магазины, торговые центры. Но я все время была в страхе: а вдруг он сейчас сбежит, а вдруг сбежит, — вспоминает Марина.

Она говорила с ним и о побегах и удивлялась, как он уверенно — так, что не поспоришь, — объяснял необходимость побега:  

— Он не куда-нибудь бежал, а конкретно к маме. Обосновывал для двенадцатилетнего ребенка железобетонно. И я в шоке была от того, что он ночевал в подъезде, на чердаке. Для меня этот мир сиротства вообще был диким. Я была шокирована, как может ребенок при живых родителях остаться без семьи. И боялась, что он сбежит и у меня.

И то, чего Марина боялась, случилось.

Марина с Кириллом и его другом Даней пошли кататься на лыжах в соседний сосновый бор. Наставница набрала с собой целый рюкзак бутербродов, термос с чаем, чтобы после лыж перекусить в лесу. Все выдвинулись на лыжню, Кирилл убежал вперед, а Марина с Данилом отстали. Думали, догонят на финише.

Марина ЛановлюкФото: Татьяна Ткачева для ТД

— Мы приходим — Кирилла нет. Пять минут нет, десять. Я ждала этого дня, зная, что он бегает. Сначала держалась, потом начала нервничать. Говорю Данилу: «Если он хотел убежать, ты мне скажи по-чесноку!» Он такой: «Да нет, он не мог». Я думала: господи, потеряла ребенка, что же делать. Хотела его искать сама идти, потом хотела в детский дом идти сообщать. И тут Кирилл вышел из леса. 

Марина кинулась к нему в слезах по сугробам. Оказалось, он пошел по длинной лыжне, а они срезали по короткой трассе. И он тоже ждал их в лесу, думая, что они отстали. В общем, обошлось, но этот случай стоил Марине седых волос. А еще она убедилась, что Кирилл держит слово.

— Я же обещал тебе, что больше не побегу, — сказал вышедший из леса Кирилл. 

И ведь правда: пока они были вместе, он свое обещание держал.

«Меня ищет полиция»

Все изменилось, когда Кирилла забрали в приемную семью. Приехали люди, позвали погостить, Кирилл согласился. С «гостевого режима» пригласили остаться — Кирилл снова согласился и уехал жить за сто километров от города. 

Сначала было нормально, в приемной семье уже были другие ребята из детского дома и кровные дети. А потом стало, по словам Кирилла, не очень.

Кирилл ГонтарьФото: Татьяна Ткачева для ТД

— Мы работали, конечно, но картошку копать не трудно, там все работали. Мне было двенадцать-тринадцать, а их сын родной был помладше и постоянно задирал нас, говорил, что мы тут никто, матами нас крыл. У меня там была старшая приемная сестра, и она как-то записала, как он матами кроет, показала приемной тете, а та ее наругала — типа «зачем ты его записываешь». Наказали ее. Стремно было.

Ну и с Мариной общаться ему запрещали. Они к тому времени уже дружили больше года, и он скучал. Ему не хватало ее кривляний, ее смеха, юмора и энергии, которой она щедро делилась со всеми вокруг и особенно с ним.

— Как-то я Марине написал в ВК, типа она может ко мне приехать. Пришел к приемным спросить, можно ли ей ко мне приехать, а они такой скандал закатили. Марина не приехала, они против были, — вспоминает Кирилл.

Больше он не пытался с ней связаться — не хотел скандалов. Да и наставников тоже учат соблюдать границы подопечных и их новых семей. Но однажды случилась «кипящая ситуация» (Кирилл не вдается в детали), и он решил драпать.

— Это в августе было. Все на работе были, дома не было взрослых, меня приемные брат и сестра в дорогу снарядили, я сел на велик и свалил. Погони не было никакой. Я ехал и боялся, что за мной поедут. Но нет. Я просто по трассе ехал по прямой часов восемь, отдыхал по дороге. Выехал с утречка и приехал в город в девять вечера. 

Поехал он снова к маме. Мамы снова не оказалось дома. Через ее знакомых собутыльников Кирилл нашел мать у ее нового сожителя, побыл у него пару дней. И наконец позвонил Марине.

Марина сперва ничего не поняла, подумала, что новая семья привезла Кирилла в городе закупиться необходимым к школе или повидаться с мамой. Только когда приехала к нему, он признался, что снова в бегах. 

— Я предложила поехать ко мне. Он сказал: «Нет, меня ищет полиция, и меня у тебя заберут, ты никому не говори».

Это была катастрофа: Марина не могла его оставить с матерью, не могла взять к себе, но и сдать не могла — он бы перестал ей верить. Она просто приезжала к нему несколько дней подряд и водила его в столовку поесть, потому что у матери дома было шаром покати.

Марина ЛановлюкФото: Татьяна Ткачева для ТД

— Что мне было делать? Подорвать его доверие ко мне, потому что я его сдала? И тогда он мне больше никогда не позвонит, даже если у него что-то случится и я буду ему нужна, — Марина сейчас вспоминает с улыбкой, как они облазили все злачные места Ленинского района, все заброшки и дворы, лишь бы их «не спалили», но тогда ей было не до смеха.

Помогла психолог проекта «Наставничество», которой Кирилл тоже доверял. Попросив у Кирилла разрешения, Марина сообщила о побеге ей, а та уже убедила Кирилла сдаться опеке. Обратно в приемную семью он не захотел, поэтому его снова поселили в детском доме — уже в другом. По счастью, Марина жила совсем рядом.

Незакрытая пара

Сейчас Кириллу девятнадцать, а Марине — сорок три. Они вместе восемь лет, за которые он успел познакомиться с Марининой семьей и стать там своим, пожить в приемной семье и не стать там своим, выпуститься из детского дома и поступить в колледж, продать материну квартиру и купить себе жилье в двухэтажном бараке.

У Марины дома, где Кирилл часто бывал и даже оставался на лето, есть его коробочка — там хранятся детские вещи, которые важны для него: фантики, открыточки. Он побоялся хранить их в общежитии, а когда приезжает в гости к Марине, достает эту коробку и перебирает, вспоминает. Это важная часть его сердца, которую он отдал на хранение наставнице.

— Марина мне как старшая сестра, что ли, — говорит он.

Кирилл ГонтарьФото: Татьяна Ткачева для ТД

В проекте «Наставничество» тысячная пара. Начавшийся в Новосибирске проект разросся по всей России — от Калининграда до Читы, а Марина и Кирилл были там одной из первых пар. Это то, чем может гордиться фонд «Солнечный город», — из воздуха создать крепкий союз двух людей, в котором взрослый состоявшийся человек восемь лет поддерживает потерянного ребенка, который больше всего на свете хочет обрести своего человека.

Один их потерянный ребенок уже и не ребенок: Кирилл стал высоченным взрослым парнем, учится на втором курсе на повара — это тоже влияние Марины, с которой они всегда любили «повеселиться и особенно поесть».

Без нее все могло бы быть совсем по-другому. 

Мне недавно писала девушка, которая живет в одном подъезде с выпускником детского дома, и очень жаловалась, что не может найти на него управу. У него постоянный шабаш и пьянки, а когда не пьянки, то кто угодно может зайти в его квартиру, потому что замка на двери давно нет. Зато есть горы мусора, прожженный пол, окурки, бутылки, вонь, насекомые. Так бывает, и правда, с людьми, прожившими жизнь без единой родной души. Когда никому не нужен, то и себе не нужен и жизнь тебе не нужна. 

«Бегунки», как Кирилл в детстве, — в группе риска. Беспокойная, не любимая никем душа сначала бежит из детского дома к пьющей маме, а потом — от всякого благополучия, даже если дали квартиру, даже если чудом взяли на работу, даже если можно было бы пожить.

Но Кирилл с тех пор, как уехал на велосипеде от приемной семьи, больше не убегал. Кирилл не спился, не сел в тюрьму, не оброс долгами. Кириллу нравится жить, и Марина видит в этом и свою заслугу тоже.

— Ему не нравится клеймо, что он из детского дома. Что они, ущербные? Его это всегда очень напрягало, и он старался отличаться, — говорит о нем Марина. — И мне хотелось ему показать, что есть мир за забором. Я просто сказала: «Кирь, можно себе жизнь сломать и как мама стать, не увидеть в жизни ничего, кроме стакана. А надо ли это?» Жизнь настолько хороша и коротка, что ее надо прожить с открытым забралом и радоваться каждому мгновению. 

Марина ЛановлюкФото: Татьяна Ткачева для ТД

Но чтобы радоваться мгновению, надо, чтоб кто-то радовался вместе с тобой. Иначе что это за радость? Кирилл соглашается:

— Марина, кажется, единственный человек, который на меня может как-то повлиять. Я у себя сам теперь взрослый, и это прикольно. Но Марина рядом, я всегда ей могу позвонить. Иногда приезжаю к ней, телик смотрю, готовим вместе. Я думаю, мы с ней до конца жизни будем, она уже родной человек. Если бы не Марина, то все пошло бы не так.

Я, кстати, однажды тоже пошла в наставники — была одной из тех сотен волонтеров, которые заполняют анкеты, проходят тренинги, а потом на последнем шаге к детскому дому спотыкаются и разворачиваются. Это, может, и нормально, но много лет не дает мне покоя. Вот и сейчас я думаю, что Марина смогла, а я нет. Чтобы хоть немножко заглушить сожаления, я оформила регулярное пожертвование «Солнечному городу» — чтобы проект «Наставничество» жил и чтобы у каждого Кирилла появлялась своя Марина. И вас прошу — кнопка сразу под этим текстом.

0

«Дитя отделения». Девочка, которая живет в реанимации 

Роксана Ш.

О Роксане Ш. я узнала случайно. Мои знакомые «по секрету» рассказали в социальных сетях, что девочка — сирота, живет в реанимации уже восемь лет из своих семнадцати с половиной и сделать с этим ничего нельзя. 

Но иногда ее вывозят погулять в больничный дворик, нарядную. 

Я решила, что здесь какая-то путаница. Может быть, ребенок без сознания, в вегетативном состоянии? Таких детей время от времени выкатывают на прогулки.

И тут мне прислали фотографию. На фотографии Роксана улыбается кому-то, а в руках у нее книга. 

Фраза про «восемь лет в реанимации» даже для России звучала диковато. Я решила позвонить в опеку. Анкета Роксаны быстро нашлась на сайте для усыновителей. 

Трубку взяла женщина и спросила, какой ребенок меня интересует. Она мне не представилась и моего имени не спросила. 

— Это девочка больная, — уверенно говорила она. — Тяжелобольная, находится постоянно в больнице, у нее на постоянной основе вставлена дыхательная трубка аппарата искусственной вентиляции легких.

— А как давно она в этом состоянии?

— Уже давно, уже несколько лет. 

— И никто ею не интересовался?

— Ну почему. Родителей лишили [прав], опека ходит, гостинцы возит, проведывает, гулять иногда вывозят. А так никому она не нужна, она тяжелая, мы даже не смогли ей найти учреждение, куда поместить, она только в больнице может находиться. Вот сейчас восемнадцать лет исполнится — не знаем, куда будем ее устраивать. 

— А куда она тогда?

— Не выбросим на улицу, не переживайте, все будет сделано для того, чтобы максимально комфортно в ее положении. 

— Если еще будут вопросы, сюда звонить?

— А какие у вас вопросы? Понимаете, она жить вне медицинского учреждения не может. 

Как журналист я достаточно поездила по стране и даже в бедных регионах видела малышей с гастростомами — дома, видела подростков, скованных параличом, не умеющих говорить и ходить, — дома, видела взрослых, из-за генетических заболеваний нуждающихся в аппаратах жизнеобеспечения, — дома. Вот мальчика с дыхательной трубкой в горле усыновили и забрали домой, вот девочка с неизлечимым заболеванием и трахеостомой плавает в бассейне, а у вас ребенок живет в реанимации восемь лет, как рыбка в аквариуме, даже в школу не ходит, хотела сказать я.

Но вместо этого спросила, могу ли позвонить, если будут еще вопросы. 

Да ради бога, звоните, ответила безымянная женщина.

Конечно-конечно, сказала она.

***

Я положила трубку и написала запрос в министерство социальной защиты населения Тверской области с просьбой разрешить мне увидеться с Роксаной. Я спросила, искали ли девочке семью, предложила свою помощь — и помощь редакции — в поисках. А заодно спросила, какие у государства планы на Роксану после ее совершеннолетия. 

Министерство социальной защиты ответило на безличном казенном языке, что мать Роксаны Ш. Валентина была лишена родительских прав решением Торопецкого районного суда Тверской области в 2016 году, а отец юридически отсутствует.

«Учитывая функциональное состояние здоровья ребенка, ее индивидуальные возможности и психофизические особенности, установлено, что учреждений, располагающих необходимым медицинским оборудованием для поддержания состояния ребенка, в Тверской области не имеется. Кандидаты, желающие принять на воспитание Р., отсутствуют».

Про будущее Роксаны ни слова не сказали. Видимо, оно тоже отсутствует. 

Увидеться с ней мне не разрешили. Сказали: не положено, в больнице карантин. Шел декабрь 2021 года, и, судя по статьям в местных газетах, в реанимацию в карантин приходили и снегурочки, и клоуны, и кудрявый пудель. Клоуны писали, что одна девочка, живущая в реанимации, очень этому пуделю радовалась.

Через месяц после моего официального запроса на сайте «Территория без сирот» вдруг появились видеоанкета и статья о Роксане. После восьми лет бездействия ей срочно стали искать опекунов. Под постами в соцсетях пользователи писали: «Роксана, желаю тебе поскорее обрести семью. Твоя мама обязательно тебя услышит».

На видео Роксана поет «Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко». 

За три месяца желающих стать ее опекунами не нашлось. 

В этом мае Роксане исполнится восемнадцать лет. 

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

В реанимации

Над кроватью Роксаны в реанимации висит белый балдахин, на кровати — мягкие игрушки, веселенькое постельное белье. Рядом на тумбочке стоит аквариум, а в нем плавает маленькая рыба по имени Максим. Рыбку Роксане подарила на Новый год «врач Лена» — реаниматолог-анестезиолог Елена Вьюнова

«Роксана у нас принцесса, творческая личность, — говорит Елена. — Она у нас и рисует, и поет, делает всем открытки на Рождество, на Пасху, на дни рождения». 

Рисовать руками Роксана не может: у нее тетрапарез и она почти не двигается. Она научилась рисовать ртом. Зажимает стилус в зубах — и ведет линии, выходит в социальные сети, записывает через микрофон-петличку голосовые сообщения. Рисунки Роксаны яркие: закат на море, дождь в лесу, полная луна на звездном небе — все, что она помнит, но не может увидеть.

В опеке про нее сказали «нетранспортабельная», но сотрудники больницы вывозят ее то погулять, то в храм. «А почему тогда не возят в школу?» — хочется спросить, но некого. 

Последние два года в реанимацию приходят педагоги. Без пяти минут восемнадцатилетняя, интеллектуально сохранная Роксана, которая могла бы уже поступать в университет, проходит с ними программу четвертого класса. Получает четверки и пятерки за прописи и примеры.

Еще к Роксане приходит волонтер Тетушка И — Ирина, она занимается с Роксаной пением и музыкой. 

«Роксану я знаю и дружу с ней с апреля прошлого года. Хожу к ней каждую неделю, — рассказала мне Ирина. — Она находится в реанимации, где к ней относятся внимательно. И все привыкли, так как она там уже много лет и стала своей. А главное — она на виду, и есть контроль за ее состоянием. Девочка она хорошая, скромная. Характер упорный и жизнелюбивый. К ней практически, кроме меня, никто не ходит. Есть друзья по интернету, которые лежали в реанимации, и они познакомились. Но это единицы». 

Роксана, по словам Ирины, многое помнит из жизни до больницы, но простила матери то, что с ней произошло. Что именно произошло, никто мне не говорит, сказали только, что, когда Роксана поступила в больницу, у нее были ожоги по телу — о девочку тушили сигареты. 

«[У Роксаны была] многодетная пьющая семья, где дети росли непонятно как и где. И на ее долю выпало много. Не про все она знает — была маленькая, — говорит Ирина. — Про ее семью нечего даже думать. Они уже ее чуть не угробили в детстве. Здесь тоже мамаша и другие члены семьи не появляются. Интереса к ней они не проявляют и не приезжают, несмотря на недалекое расстояние (живут в Тверской области). Она надеялась, что, когда их обнаружат, они будут общаться». 

С несколькими родственниками Роксаны я поговорила — о ее существовании и о том, что девочка много лет лежит в больнице, никто из них до последнего времени не знал. «Ее мать нам о ней не говорила», — утверждают они.

Тетушка И хвалит сотрудников больницы, которые относятся к девочке как к родной.

«Какая-никакая, но это теперь в некотором роде ее семья, которая помогает ей выживать. Но ей, конечно, хотелось бы, чтобы ее удочерили. Я обычно хожу на два-три часа. Мы с ней разговариваем, шутим. Стараюсь совместить с обедом и кормлю ее. Она лежит крайняя около стенки. Представьте, за это время и я привыкла к такому положению дел». 

Эта ее фраза, про привычку, испугала сильнее, чем свидетельства о жестоком обращении с ребенком, чем шрамы от ожогов. Я начала понимать, как так вышло, что милая улыбчивая девочка не учится, не взрослеет, а живет на койке в реанимации, будто бы всеми любимый питомец в живом уголке.

Просто все хотели как лучше.

Но не подумали как.

Восемь лет в больнице: как так вышло

Вокруг Роксаны много людей. Сотрудники опеки и больницы и даже из благотворительных фондов «комментируют ситуацию». Все они заботятся о Роксане сегодня, но брать ответственность за ее будущее никто не готов.

По словам Светланы Давыдовой, координатора проекта «Территория без сирот» благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам», которая и сняла видеоанкету Роксаны в феврале, после нашего обращения к властям, фонд и служба опеки пытались найти девочке семью несколько лет. В сети доказательств этому нет.

«Мы в течение двух лет пытались отснять [Роксану] на видео, но то ковидные ограничения, то еще что-то, то состояние плохое, мы все не могли, и смогли только сейчас. К сожалению, не все дети, даже здоровые, попадают в семью, поэтому так получилось, что у нас ничего не получилось, — объясняет Давыдова. — Ее не переводили ни в какой детский дом, потому что у этих учреждений просто не было возможностей по жизнеобеспечению этого ребенка. Поэтому она живет все эти годы в больнице. И больница, и органы опеки сделали максимально все для того, чтобы ее жизнь была полноценной, если можно это слово употребить в отношении жизни в лечебном учреждении. Больница сама хочет ее оставить, потому что она за эти годы привыкла, это ее дом. Но ситуация может в любой момент развернуться таким образом, что ее нужно будет переводить в какое-то другое учреждение. Куда это может дернуться — непредсказуемо».

Светлана говорит, что «к сожалению, нет конкретного человека, который на судьбе Роксаны поставит резолюцию, что ребенок остается в больнице или переводится в какой-то условно хороший московский хоспис».

Когда мы спросили: «Где и с кем будет жить Роксана, когда станет совершеннолетней?» — главврач Тверской детской областной больницы послала нас в министерство здравоохранения Тверской области, пресс-служба минздрава промолчала, как и министерство социальной защиты населения Тверской области. 

Сколько в России таких детей, как Роксана, которые в силу особенностей здоровья зависли в больнице на аппарате искусственной вентиляции легких, сказать сложно, поскольку адекватной статистики не ведется, объясняет мне Карина Вартанова, директор благотворительного фонда развития паллиативной помощи «Детский паллиатив».

Иллюстрация: Рита Черепанова для ТД

В 2015 году Минздрав РФ утвердил порядок оказания паллиативной медицинской помощи детям. С каждым годом у семей появляется все больше возможностей забирать детей из реанимаций, переводить их на домашний режим ИВЛ, в том числе благодаря поддержке благотворительных фондов. Но сиротам можно надеяться только на устройство в семью. 

«Если беда приключается с детьми, у которых нет родителей, или с детьми из интерната или из каких-то супертяжелых жизненных обстоятельств, они оказываются не нужными никому. Если бы в регионах существовали центры респираторной поддержки, куда можно было бы передавать детей из реанимаций, было бы проще, — говорит директор “Детского паллиатива”. — Их хотя бы можно сделать «более или менее домашними».

Длительное пребывание ребенка в больнице, без родителей или других близких, без обычных атрибутов детской жизни, не проходит бесследно, говорит Вартанова: «У ребенка замедляется все, что может замедлиться: когнитивное развитие, эмоциональная сфера. Я уже не говорю, что длительное лежание на койке никогда не помогало быть физически сохраннее, особенно когда вылечить нельзя, а можно поддерживать дыхание, сердцебиение и прочие параметры». 

Врачи в больнице, объясняет Вартанова, делают свою часть работы: сохраняют жизнь. Но качество этой жизни остается ущербным.

Один из сотрудников больницы, знакомый с историей Роксаны, рассказал, что в реанимации не сразу поняли, что ребенку, кроме лечения, нужно общение, обучение — в общем, все то, чем обычно занимаются дети: «Сначала она просто лежала в отделении. Естественно, ей никто не красил ногти, с ней никто практически не разговаривал на какие-то посторонние темы и ее как личность никто не развивал. Ну то есть это был просто ребенок, который лежит, болеет».

Со временем стало ясно, что девочка остается надолго, а близких у нее нет, и персонал стал уделять Роксане больше внимания: «Раньше это был ребенок, над которым издевались в семье. Не знаю, что там с ней делали, но она была очень замкнутой, она боялась. [Ее семья] была асоциальная. Что там было, какой уход осуществлялся биологической семьей, неизвестно. Явно там были насильственные действия… Я имею в виду, ее били, — рассказал мне на условиях анонимности сотрудник больницы. — Но сейчас это другой человек, это дитя отделения. И неврологи, и психологи — все подключились, потому что ребенок-сирота всегда вызывает трепетные чувства у всех. Все ее любят. Из других отделений медсестры ей подарки дарят. Сейчас это добрая, не жестокая, пока не обиженная жизнью девочка, в ней есть еще искра. Раньше ее не было». 

Через несколько недель Роксана Ш., «дитя отделения», вырастет — и по закону ей нужно будет уехать из реанимации, где ее все любят. Потому что всеми любимый ребенок — это ничей ребенок. 

Всеми — это никем.

Роксана: «Меня уже никто не заберет»

«Она интеллектуально сохранна, очень доброжелательна, — рассказывала мне координатор проекта «Территория без сирот» Светлана Давыдова. — Что меня потрясло: у человека нет озлобленности на судьбу. Она прекрасно понимает все. И она помнит, что такое ходить. И она прекрасно понимает, что она уже не встанет». 

Я показала Карине Вартановой видео с Роксаной и спросила, какие варианты будущего есть у Роксаны, опекуном которой выступает государство.

«По Роксане мне самой интересно: вот исполнится ей восемнадцать лет, куда они могут ее перевести? Опять ручной режим. Она лежит в детской больнице, соответственно, финансирование выделяют на работу с детьми. Как только девочка уйдет за пределы детского возраста, на какие деньги ее в больнице держать? Кто им это разрешит? Нужно решение на уровне правительства, может быть, области, — считает Карина Вартанова. — А если передавать, то куда? Про интернаты я вообще говорить не буду — интернаты не берут к себе пациентов с ИВЛ. Имея медицинские лицензии и отделения милосердия, имея врачей в штатном расписании, они имеют и качество медицинской помощи в этих отделения ниже плинтуса». 

Про качество жизни в детских-домах интернатах (ДДИ) и взрослых психоневрологических интернатах (ПНИ) много писали и «Такие дела»: 20 процентов людей с нарушениями развития, переведенных после восемнадцати лет из ДДИ в ПНИ, умирают в течение первых месяцев после перевода, сообщала основатель фонда помощи хосписам «Вера» Нюта Федермессер.

Ни один взрослый из окружения Роксаны не желает ей сгинуть в ПНИ или в реанимации взрослой больницы, где не будет знакомых ей врачей и медсестер и такого же ухода. Все твердят, что Роксане нужна семья, но за восемь лет ответственные за ее жизнь так и не нашли для нее семью. 

Даже в тексте о Роксане, который опубликован на сайте «Территория без сирот», для нее ищут только «благотворительные фонды и неравнодушных доноров».

[toggle title=»Вот цитата из этого текста»]Министерство социальной защиты населения Тверской области, под чьим попечением сейчас находится ребенок, и детская больница надеются на помощь и участие благотворительных фондов и неравнодушных доноров, готовых взять на себя обеспечение будущей жизни Роксаны, чтобы не потерять привычный для нее образ жизни, помочь ей сохранить социальную активность и душевное равновесие.

Роксана очень старается быть счастливой. И она заслуживает, чтобы мы помогли ей в этом стремлении.

Вопросы и предложения можно направлять на почту РДБ Тверской области по адресу operator-gbd@mail.ru (в теме письма указать «Роксана») или связаться по телефону:

8(4822)58-93-74 Крылова Надежда Николаевна

8(925)517-09-55 Давыдова Светлана [/toggle]

Сама Роксана не верит, что она нужна кому-то за пределами больницы.

Несколько недель назад она написала мне сама. Ей рассказали, что журналистка «Таких дел» узнала о ней, и дали мой номер. Она скидывает мне свои рисунки, фотографии своих поделок, видеоролики, которые она монтирует на планшете — тоже ртом. Говорить по телефону с Роксаной сложно — ее голос слишком тихий. Но она записала мне несколько голосовых сообщений. 

Вот тут слышно ее голос.

Роксана говорит:

«Я бы хотела, чтобы у меня была приемная семья, которая бы меня любила. Но я понимаю, что мне уже лет семнадцать и меня уже никто не заберет. Придется жить в больнице, что делать. Мне еще пять лет придется здесь пребывать. Главный врач решила меня оставить, несмотря на то что у меня скоро день рождения, она решила меня не отдавать. Еще пять лет я могу здесь пролежать, я даже рада. Но конечно, у меня мечта чтобы была семья, мама, папа. Но за восемь лет меня никто не взял. Вряд ли кто-то заберет, потому что я на аппарате, я не двигаюсь, ну и ладно. Не заберет так не заберет, ничего в этом страшного, я уже большая. Меня здесь все любят, заботятся обо мне. Надоело, правда, лежать в больнице, но ничего, меня все любят. Я на улицу выхожу, гуляю. Сейчас, правда, зима, а зимой я не выхожу, а когда весна наступит, буду гулять, я люблю гулять. А моя мечта останется всегда мечтой». 

0

В Иркутской области уволили сотрудников детдома, заявивших в СК о воспитаннике, который насиловал младших детей

В Иркутской области из центра помощи детям, оставшимся без попечения родителей, уволили сотрудников, которые дали показания против 12-летнего воспитанника, насиловавшего младших детей. Об этом «Таким делам» рассказала бывший юрист детдома Ольга Толмачева.

По ее словам, уволены шесть человек — весь юридический отдел и двое воспитателей. «Я просила директора Ольгу Витько принять меры в отношении детей, которые подвергались насилию. На мои докладные записки она не реагировала. После этого мне пришлось обратиться в Следственный комитет. Возбудили уголовные дела о превышении должностных полномочий и насильственных действиях сексуального характера в отношении малолетних, а в отношении сотрудников, которые дали показания, началась травля», — сообщила Толмачева.

После возбуждения уголовных дел, по словам юриста, в детский дом приехала замминистра социального развития, опеки и попечительства Иркутской области Татьяна Плетан. «Она сказала, что всех нас уволят, — пояснила Толмачева. — Формальным основанием для увольнения послужило сокращение численности получателей социальных услуг, то есть детей. Нам по придуманным основаниям вынесли шесть приказов о дисциплинарных взысканиях. Они были обжалованы в суде и отменены. Но в итоге все равно прошли сокращения, и учреждение осталось вообще без правовой помощи».

Как сказала Толмачева, с июля 2021 года детей отдавали под предварительную опеку людям, которые их не знали, а также заставляли забирать детей тех воспитанников, которым исполнилось 18 лет. Юристы детского дома обратились в прокуратуру Куйбышевского района Иркутска. В ноябре 2021 года прокуратура провела проверку учреждения и пришла к выводу, что предварительная опека устанавливалась незаконно. Опеке выписали предписание с требованием устранить нарушения, но восьмерых детей не вернули, сообщила Толмачева.

Она добавила, что вина подростка в сексуализированном насилии над детьми доказана. С августа 2021 года он находится в центре помощи детям в другом городе. «Руководство нового детского дома никто не предупредил о том, что он совершал с маленькими детьми. Подростка перевели в старшую группу, но младшие дети все равно с ним пересекаются. Например, когда играют на улице. Шансы, что сейчас он никого не трогает, очень малы», — заключила Ольга.

Воспитательница, которая попала под сокращение, Галина Лановая заявила «Таким делам», что один из пострадавших мальчиков сам рассказал ей о случившемся. «Когда узнали [руководители] о том, что я говорила со следователем, то это вызвало негодование, мне начали строить козни, — сообщила Лановая. — 30 декабря 2021 года нам вручили уведомления о сокращении, на каком основании — лично мне никто не объяснил».

«Такие дела» обратились за комментарием в министерство социального развития, опеки и попечительства Иркутской области. На момент публикации ответ не был получен.

0

Бабушка-вампир и синий трактор

Она не знает, когда вернется домой, через неделю или через два месяца, — тогда, когда мальчика выпишут. 

Она — больничная няня. Когда в Петербурге госпитализируют ребенка-сироту, ее задача — лечь в больницу вместе с ребенком на все время лечения. Потому что ни один ребенок не должен оставаться в одиночестве, особенно тогда, когда больно и страшно.

Это очень простая история, если вдуматься. Вместе с домашним ребенком в стационар ложится мама, папа или кто-то из близких родственников. Они меняют памперсы, целуют, утешают, уговаривают потерпеть укол и проглотить горькую таблетку, следят, не отошла ли капельница, не сорвал ли малыш послеоперационную повязку. Дети, живущие в детских домах, оставшиеся без попечения родителей, тоже болеют, нуждаются в операциях и лечении в больничных условиях. Но в штате детских домов нет человека, который будет лежать с воспитанником в больнице. Еще сложнее ситуация, когда в больницу попадает ребенок невербальный, с нарушениями развития, гастро- или трахеостомой. Уход за таким ребенком не скинешь на родителей — соседей по палате. 

ОльгаФото: Лиза Жакова для ТД

С неприятной регулярностью в публичное пространство прорываются истории из разных регионов, как ребенка-сироту одного закрыли на весь день в больничном боксе или привязали к кровати. Такой травмирующий опыт негативно сказывается на выздоровлении и сильно снижает эффект от самой удачно проведенной операции. В Петербурге заботу о таких детях-сиротах в больницах взяло на себя общественное движение «Петербургские родители». В одиннадцати детских стационарах работают больничные няни.

Обмануть призвание

Восемь лет назад такой больничной няней по велению души стала Ольга Александровна Павлова. За это время Ольга «полежала» практически во всех детских стационарах Петербурга. 

Утешала, обнимала, следила за капельницами и стомами и читала сказки десяткам Димасиков, Евусек, Ванюшек и Надюшек, как она ласково называет своих подопечных. Она помнит их всех.

«Только не пишите про меня очень сахарно, — предостерегает Ольга Александровна. — Дети дают мне больше, чем я им. Это удивительное дело, как они меня заряжают. Когда ребенок с тяжелым органическим поражением мозга расслабляется от того, что ты его обнимаешь и шепчешь всякую ерунду на ухо». 

Подопечный фонда «Петербургские родители» на плановой госпитализации в больницеФото: Лиза Жакова для ТД

— То есть вы как бабушка-вампир? 

— Да-да! — хохочет она.

В раннем детстве Оля говорила всем, что будет врачом. Но к концу школы мысли про медицинский улетучились. Помогать больным она начала гораздо позже. Теперь думает, что просто проигнорировала в юности свое призвание. В Костроме, где она родилась и выросла, в перестройку было не до призвания. На заре новой экономики попробовала свои силы в бизнесе. Два года тянула небольшой продуктовый магазин. Хотя быстро поняла, что коммерсант из нее никудышный. Ее передергивало, когда коллеги советовали натирать маслом испорченную колбасу и мухлевать с просроченными продуктами. Говорит, не могла людям тухлятину продавать: стыдно было. Но и бросить магазин не могла. Начало девяностых — время было голодное, острый дефицит всего. А ей нужно было задабривать учителей сына, носить в школу мясо и продукты, чтобы не ставили двойки. Учеба ее сыну Мише давалась непросто. К концу девяностых Ольга перебралась к брату в Петербург. Пробовала работать агентом по недвижимости — расселять коммуналки. Но, как и в случае с магазином, продержалась недолго. 

ОльгаФото: Лиза Жакова для ТД

«Ну не могу я людей обманывать. А без этого было никак. Сама себя корила, что ради заработка не могу переступить через себя. Наверное, у меня это на генетическом уровне. По маминой линии пять поколений священников. По папиной — купцы-старообрядцы». 

В больничные няни Ольга пришла просто по объявлению. До этого несколько лет она работала с лежачими взрослыми — на последней стадии рака, после тяжелых инсультов и травм. Каждый год кого-то хоронила. И в какой-то момент ощутила, что энергетически сдулась. Когда в 2013 году у нее на руках умер запавший в душу Тотик, поняла, что больше не может. 

Какую работу она ищет, и сама сформулировать точно не могла. Но на объявление «Организация “Петербургские родители” ищет больничных нянь» откликнулась. А в конце первой отработанной смены поняла, что это именно ОНО. Ничего другого и не нужно. Ухаживая за паллиативными взрослыми, она научилась обращаться со стомами, капельницами и людьми, которые не могут говорить. Но главное — научилась бесконечному терпению. Еще, работая со взрослыми, она на себе начала тестировать памперсы, специальные пеленки, пенки и салфетки по уходу, чтобы физиологически прочувствовать то, на что невербальный человек не может пожаловаться: щиплет, горит, натирает. Поэтому с имеющимся уже опытом в работу с детьми втянулась сразу, страха и неуверенности не было. 

Брамс для Димасика

В основном Ольга работает со сложными детьми с различными патологиями развития, с невербальными детьми, с детьми, не способными коммуницировать привычным образом. Говорит, ей нужны сутки, чтобы почувствовать нового ребенка.

Подопечный фонда «Петербургские родители» на плановой госпитализации в больницеФото: Лиза Жакова для ТД

«Был у меня мальчишка-подросток из ПНИ, все его боялись, даже медсестры капельницы ставить не хотели. Пытались криком от него чего-то добиться. А я как-то с ним сразу на одну волну настроилась. И говорила только вполголоса. А чаще напевала. Все наши тяжелые дети любят песни. Это для них что-то медитативное. Даже если слова уже закончились, я отсебятину всякую напеваю, лишь бы мелодию тянуть». 

Напевный монотонный вокал, мультики и классическая музыка — беспроигрышный набор няни Ольги. Димасик, с которым Ольга пролежала полтора месяца, предпочитал Брамса. Память Ольгиного планшета забита под завязку, и она может выкрутиться из любой ситуации. Как-то сложный трехлетний подопечный завис на очень навязчивом мультике про синий трактор. И пускался в дикий крик при попытке его выключить. Через два часа от синего трактора взвыла вся палата. Перебрав все записи, Ольга перебила трактор крокодилом Геной. Таких историй у больничной няни в копилке не один десяток. Но главное, постоянно находясь рядом с ребенком, компетентная няня не пропустит ухудшения состояния, новых симптомов. 

Наблюдая за работой гастростомы, Ольга заметила признака спайки кишечника, вовремя забила тревогу и уберегла десятимесячного Димку от тяжелой полостной операции. У больничного медперсонала нет ресурсов на такой уход. На одну медсестру в некоторых больницах приходится тридцать боксов. 

ОльгаФото: Лиза Жакова для ТД

«Мне главное, чтобы у ребенка все было хорошо. Даже если ребенок не видит и не слышит, если у него органическое поражение мозга, ему все равно страшно. Он же живой. Брошенный в одиночестве ребенок поправляется дольше, и все процессы регенерации идут дольше. Им без нас никак». 

Часто индивидуальный подход и внимание ребенку дают заметный толчок его развитию и социализации. Ольга наблюдала несколько раз, когда «списанные», безнадежные дети словно просыпаются.

Мотя с большой от гидроцефалии головой, который совсем не умел пользоваться ногами и все два года в детском доме только лежал. После нескольких недель с нянями встал в кроватке, а к выписке уже начал ходить.

Подопечный фонда «Петербургские родители» на плановой госпитализации в больницеФото: Лиза Жакова для ТД

Только один раз Ольга не провожала при выписке подопечную — разрывалось сердце. Из Екатеринбурга привезли на ортопедическую операцию девочку с врожденной патологией суставов. Полностью интеллектуально сохранная девочка семь лет пролежала в ДДИ в отделении с детьми с органическими поражениями мозга. Она не говорила, не сидела, с ней совсем не занимались. Девочка с колоссальной жадностью, как губка стала впитывать все, что происходило вокруг: людей, информацию, мультики, музыку. Ольга научила ее говорить отдельные слова. И до сих пор сокрушается, что не задумываясь забрала бы Катюшу, будь ей не шестьдесят лет. 

«Вы спрашиваете про бытовые условия, но все это не имеет значения. Удобно ли спать, сытно ли кормят… Я в больнице ради ребенка, который болеет. И, пока он болеет, меня волнует только он. Когда мои дети выздоравливают, меня распирает от ликования: йе-е-е-ес, я это сделала!» 

ОльгаФото: Лиза Жакова для ТД

А это очень важно, чтобы с каждым заболевшим ребенком рядом был взрослый, который борется и беспокоится только за него.

***

В обязанность врачей и медсестер не входит читать маленьким пациентам сказки, обнимать, успокаивать и держать за руку, когда им больно и страшно. С домашним ребенком в больнице рядом мама, папа или кто-то еще из близких. Ребенок, у которого нет родителей, раньше оставался один. С 2008 года в Петербурге этот пробел заполнили няни общественного движения «Петербургские родители». Это благотворительный проект, который существует за счет частных пожертвований. В наших силах помочь больничным няням быть рядом с детьми и в 2022 году. Работать в пандемию им стало еще сложнее.

Любая ваша поддержка — маленькая сумма или большая, разово или регулярно — очень важна. Чтобы дети не оставались в одиночестве там, где больно и страшно. 

0

Дед Мороз и все, все, все

Андрей Турицын превращается в Деда Мороза в середине декабря. В другое время года он музыкант и мастер на все руки — в его старичке-«фольксвагене» на заднем сиденье чемоданчик с инструментами, микрофоны, шнуры, стопка дисков.

— Какой у вас голос красивый, густой. Что поете?

— В основном советскую эстраду. У меня классический баритон. В юности я жил в Смоленске и брал уроки у знаменитой Ольги Воронец. Она поставила мне голос, научила округлять звук. В детском доме же как: не фальшивишь — и молодец, а на самом деле все сложнее… Теперь я помогаю раскрыть голос поющим ребятам в наших подшефных детских домах. В первую очередь в тех, где я вырос.

В чаще волшебного леса. Детдом

Мама отказалась от Андрея сразу после его рождения. Спустя много лет, когда Андрей найдет мать, ему наконец-то станет понятно, почему она так поступила. Ее звали Фаина — первая красавица в своем селе, забеременела от заезжего солдата. Мать Фаины пригрозила: с ребенком в подоле домой не возвращайся.

АндрейФото: Евгения Жуланова для ТД Андрей переодевается после выступления в образе Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

Фаина пыталась избавиться от беременности народными способами, но малыш крепко держался за жизнь. Когда живот вырос настолько, что скрывать его стало невозможно, доведенная до края молодая женщина наелась таблеток. Попала в больницу с отравлением, и там 20 июня 1973 года на свет появился семимесячный Паша Турицын, которому в детском доме дали другое имя — Андрей.

Фаина вернулась домой, поболела, помучилась совестью, а потом вычеркнула этот эпизод из своей жизни — и ей казалось, что навсегда.

Ботинки АндреяФото: Евгения Жуланова для ТД

А Андрей пошел проторенной сиротской дорогой: дом малютки, два детских дома. Первый Андрей считал родным — это было величавое немецкое здание посреди леса. Зимой в снегу все казалось настолько волшебным, что детдомовцы искренне верили, что именно в чаще их леса живет Дед Мороз. И уже с лета ждали Новый год — он был для них праздником номер один. Когда же Андрею исполнилось восемь лет, он получил и второй праздник — день рождения.

На лето всех его одноклассников разобрали родственники или приемные семьи, и в детском доме оставалась горстка совсем уж никому не нужных ребят. И среди них Андрюша Турицын — светловолосый худенький солист сиротского хора. Однажды воспитательница вручила ему набор машинок, шахматы и книжку про космос. Андрей онемел от неожиданного богатства — с чего это вдруг? Не Новый год же.

Андрей и Ольга в кафе парка между выступлениямиФото: Евгения Жуланова для ТД

— У тебя сегодня день рождения, — сказала воспитательница. — Это твой личный праздник. Запомни его.

И Андрей накрепко запомнил 20 июня 1981 года как день обретения личного праздника — и день, когда старшие детдомовцы «отжали» его — такой хороший — подарок.

Это была первая ступень инициации. А спустя год, осенью, Турицын получил второй жизненный урок: поверил, что зло наказуемо. В их детдоме одна молодая воспитательница организовала вокруг себя группу старших детей, которые по ее указке измывались над другими воспитанниками. Например, в тихий час полагалось накрываться одеялом с головой. Дышать было тяжело, а если приоткрыть одеяло и придержать рукой, по руке тут же прилетало ремнем или палкой. К этим издевательствам дети привыкли, старались не попадаться на глаза «карательному отряду». Но однажды детдомовцы приехали полоть картошку, мальчишки на грядках баловались, и молодая воспитательница в раздражении огрела одного из них тяпкой. Удар пришелся по голове, парень упал и умер.

Андрей готовится к выступлению в образе Бабы-ягиФото: Евгения Жуланова для ТД

— Нас было четверо, кто это видел… Шло следствие, воспитательница пыталась нас подкупить. Но мы столько от нее натерпелись, что рассказали правду. Воспитательницу посадили, а наш детский дом расформировали: была суровая зима, и отопление не выдержало. Нас перевели в Багратионовский детский дом, в город. Как мы скучали по лесной школе! Несколько лет туда убегали, просто чтобы посидеть в тех стенах. Возвращали нас с милицией и, конечно, как нарушителей дисциплины лишали новогодних подарков…

Мама — первое слово. Скитания

После детского дома Андрей Турицын поступил в Смоленский техникум судостроительного и радиолокационного оборудования. Поскольку всегда хорошо рисовал, начал подрабатывать в артели художников: делал палехскую роспись на шкатулках и ларцах, писал иконы. Период был счастливый и сытный, даже удалось скопить немного денег на будущее. Еще Андрей пел в техникуме, начал брать уроки при консерватории, серьезно думал о сцене.

Андрей в образе Бабы-ягиФото: Евгения Жуланова для ТД Андрей в образе Бабы-ягиФото: Евгения Жуланова для ТД

Но пришел 1991 год, все посыпалось — в стране и в жизни Андрея: учеба закончилась, на работу по специальности устроиться было невозможно. И комнату в общаге попросили освободить.

Андрей купил билет на поезд в Калининград, по дороге у него украли заработанные на живописи деньги и паспорт. Чтобы сделать новый паспорт, нужна прописка, а чтобы сделать прописку — паспорт. Наверное, надо было добиваться, стучать во все двери, но бывший детдомовец растерялся. Скитался какое-то время по знакомым, разгружал ящики, спал в каморках, потом попал к Монике Петровне — руководительнице немецкого фонда, что кормил горячими обедами российских бедняков. Андрей тоже там питался, а поскольку не пил и следил за собой, его пригласили поработать.

Андрей в образе Бабы-ягиФото: Евгения Жуланова для ТД

Турицын сдружился с Моникой, рассказал о себе и о том, что мечтает найти родных… И Моника нашла его маму, Фаину Турицыну. Женщина работала на рынке, у нее был свой бизнес — несколько ларьков с полуфабрикатами.

Моника долго отговаривала Андрея от встречи, но тот стоял на своем. Выбрали день, предупредили Фаину. Андрей пришел гораздо раньше, стоял в стороне и смотрел, затаив дыхание. Мама выглядела лучше, чем он мог себе нафантазировать: невысокая, плотненькая, очень симпатичная брюнетка. Андрей прислушивался к ее разговорам с покупателями, присматривался к жестам…

Андрей подметает дом Бабы-яги после того, как дети набросали туда снегаФото: Евгения Жуланова для ТД

Он знал: все, что случилось, — беда молодости и судить здесь — последнее дело. Так и стоял, пунцовый, дрожащий, пока Фаина не окликнула: «Андрей? Ты же Андрей? Подойди!»

Он подошел. Нет, не обняла. Прятала глаза и суетилась. Протянула бутерброд с колбасой, снова суетилась, почти ничего не спрашивала. Потом пришла ее младшая сестра. Женщины закрыли ларек и поехали все вместе домой к Фаине — знакомить Андрея с отчимом и двумя сводными братьями.

Андрей переодевается после выступленияФото: Евгения Жуланова для ТД

Семья жила в достатке, только мира не было. И старшего брата приняли с непониманием: зачем пришел? Чего ему спустя столько лет надо?

Когда через неделю Андрей снова постучал в мамину дверь, Фаина встретила его растрепанная и расстроенная. И тут же, на пороге, вывалила страшное: что он ей тогда еще был не нужен, а сейчас — тем более; что с его вторым появлением жизнь снова покатилась под откос; что, если бы можно было отмотать назад, лучше бы и его не было, и самой Фаины…

Она кричала и рыдала. Андрей вышел, дошел до автобусной остановки и там упал.

Вид из окна посольства Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

Два месяца после того падения исчезли из памяти — у двадцатилетнего парня случился инсульт. Девять месяцев Андрей пробыл в больнице. Помогал ему все тот же немецкий фонд: закупал лекарства, прислал ухаживать за больным сестру Анну, монахиню католического монастыря. Она кормила Андрея, разминала непослушные руки, заставляла делать зарядку и учила молиться о выздоровлении. А оно ему было необходимо, потому что после инсульта в мозгу у парня поселился арахноидит — воспаление паутинной оболочки мозга, которое влечет за собой образование спаек и кист. Андрея ждали сильные головные боли. И какие еще отделы мозга затронет болезнь, спрогнозировать было сложно. Но можно было надеяться на чудо. И ждать.

Андрей готовится к выступлению в образе Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

— В тот период мы много говорили о Боге, и я, если честно, хотел после больницы уйти в монастырь. Меня приняли в католический приход, потом я жил при христианской церкви. Но недолго — ночевал зимой в холодном сарае и загремел в больницу уже с почками. Лежал и думал: как же я устал так жить, когда же все это закончится?

— Мама так и не появилась?

— Они не знали, что со мной. Не прихожу — и хорошо… Мама появилась через десять лет. Тогда я уже был женат, у меня родился сын. И жена, тоже сирота, настояла, чтобы у Паши была бабушка. Я не был против. К тому моменту погиб в пьяной драке мой средний брат, вел разгульную жизнь младший. Отчиму мама была не нужна, а она тогда уже серьезно болела диабетом, ее надо было возить в Калининград на гемодиализ. Я возил, мы семьей навещали ее в больнице, были с ней до последнего дня. Она все плакала и плакала. А я давно ее простил. Ждал только, чтобы хотя бы раз вскользь она назвала меня сыном. Но нет…

Андрей в образе Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

— Вы сына Павлом назвали из-за мамы? Она ведь вам при рождении такое имя дала?

Андрей улыбнулся и покраснел.

Капля солнца в холодной воде. Интернат

С двадцати пяти лет в жизни Андрея Турицына начали происходить чудеса. Словно из-под земли стали появляться люди, готовые ему помочь просто так, безвозмездно. Парню восстановили паспорт, селили при больницах и социальных центрах, помогали с работой. Он удивлялся, а потом понял: наверное, сестра Анна за него молится или Дед Мороз стал наконец доносить подарки.

Андрей в образе Деда Мороза дарит подарки детямФото: Евгения Жуланова для ТД

Впрочем, своим благодетелям Андрей тоже платил добром: рисовал стенгазеты, организовывал праздники для обитателей больниц и домов ветеранов.

К двадцати семи годам он и сам стал постоянным жильцом дома-интерната для престарелых и инвалидов. Дом находился в Светлогорске и назывался «Мечта». И для Андрея он тогда действительно оказался местом, где сбылись мечты: там он вырос в творческую личность и встретил Ольгу.

Паша, Андрей, Лера и ОльгаФото: Евгения Жуланова для ТД

Восемнадцатилетнюю девушку-сироту перевели из детского дома в их интернат. Андрей помнил ее еще по музыкальному фестивалю в Советске: Оля так волновалась, что ее красивый голос вместо микрофона уходил в землю. И руки дрожали, и платье на тонкой фигуре сидело нехорошо — Андрею хотелось подбежать к ней и все исправить. И платье, и руки, и голос поставить так, чтобы его все-все услышали. Он-то знал, что Ольга поет лучше всех.

В интернате они стали выступать вместе. Потом поженились, родили двоих детей — Пашу и Валерию. Теперь все праздники семья отрабатывает полным составом.

Дорога в Дом культуры, где Андрей будет репетировать новогоднее выступлениеФото: Евгения Жуланова для ТД

В Светлогорске их шутя называют «турицынским праздничным подрядом», а Андрея очень уважают.

И есть за что.

Сила в правде. Своя квартира

Когда Ольга забеременела, в интернате всполошились: ладно когда еще обитатели дома престарелых женятся, но чтобы детей рожали — извините!

Ольга и Андрей готовятся к спектаклю в Доме культурыФото: Евгения Жуланова для ТД

— Начался прессинг, требовали сделать аборт. И я тогда сказал: за своего ребенка любому перегрызу глотку. По закону отвести на аборт имеют право, только если человек признан недееспособным. Нас отправили на комиссию по планированию семьи — там согласились, что мы оба дееспособные. На время нас оставили в покое, Ольга родила, и снова проблема: прописать ребенка в доме престарелых нельзя. А тогда даже гражданство без прописки не давали. Нам предложили сделать ему инвалидность, но я опасался, что, как только его признают инвалидом, заберут и определят куда-нибудь. А сын здоров! Пришлось пройти несколько комиссий, обратиться в суд, и только тогда его прописали.

Андрей, библиотекарь Светлана и директор Дома культуры Светлана репетируют спектакль к Новому годуФото: Евгения Жуланова для ТД

Спустя три года Турицыны начали бороться в суде за свои права на квартиру, которая была положена им как сиротам. По закону Калининградской области сирота мог обратиться за решением квартирного вопроса дважды: в восемнадцать лет и в двадцать три года. В юности Андрей этого не знал и время упустил, но по закону РФ возрастных ограничений не было. Первый суд Турицын проиграл, подал апелляцию в областной суд и уже туда пригласил журналистов: приехали НТВ, «Человек и закон», организации по защите прав детей-сирот. Андрей сам выступал долго и горячо, и на этот раз суд он выиграл. В 2013 году ему дали двухкомнатную квартиру.

АндрейФото: Евгения Жуланова для ТД

— После этого я помог еще пяти сиротам получить квартиры, ездил с ними на суды уже как председатель общества людей с инвалидностью «Георгенсвальде». Вначале я входил в обычное российское общество инвалидов, потом перешел в наше, местное. Но когда директор собрала со спонсоров деньги на праздник и укатила на эти деньги в Геленджик, понял, что надо делать все самим. Сплотил вокруг людей, которым я доверяю, и мы теперь занимаемся всем: от благотворительных поездок в детские дома до юридической поддержки и защиты интересов в судах.

Андрей готовится к выступлению в образе Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД Андрей готовится к выступлению в образе Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

— От нашего общества мы сделали двенадцать международных пленэров — это когда люди с ограниченными возможностями здоровья собираются за городом, в пансионате, и под руководством художников рисуют. На таком пленэре была женщина без ног, которую мы забрали на пике тяжелого депрессивного состояния. У нее умер муж, она сидела дома одна, и начались навязчивые мысли о самоубийстве, за десять дней мы ее вытащили. И если б не пандемия, мы бы и дальше рисовали.

Андрей в образе Деда Мороза отправляется поздравлять детей в спортивной школеФото: Евгения Жуланова для ТД

— Я читала в сети скандальную историю, которая произошла весной 2020 года: жильцов светлогорского дома престарелых и инвалидов «Мечта», в котором вы когда-то жили, перевели в пансионат, а на месте дома престарелых сделали ковидный обсерватор. После переезда на новое место один жилец выбросился из окна пятого этажа. Власти говорили, что у погибшего были проблемы с психикой. А вы активно заступались за него и вообще за стариков, говорили, что причина — в плохих условиях содержания. В сети есть ролик, в котором вы сравниваете этот переезд с издевательствами фашистов…

Андрей в образе Деда Мороза в спортивной школеФото: Евгения Жуланова для ТД Андрей в образе Деда Мороза в спортивной школеФото: Евгения Жуланова для ТД

— Я не отказываюсь от своих слов. И на меня за мои высказывания эти власти уже подали в суд, в январе он должен состояться. Но я ничего не придумал. Многие из этих людей продали свои квартиры, чтобы на вырученные деньги жить в доме престарелых — это был их дом с их холодильниками, швейными машинками, картинами на стенах. Я жил с этими стариками тринадцать лет. И потом они мне звонили уже как председателю общественной организации «Георгенсвальде» — плакали, просили помощи. Они писали жалобы, но власти остались к ним глухи. Стариков все-таки перевели в пансионат, где столовая находилась в другом корпусе — а для опорников это огромная проблема. Потом туда занесли ковид, начались смерти. Кому был нужен этот переезд? Почему нельзя было сделать обсерватор в пансионате, а стариков не трогать? Если честно во всем разобраться, сразу будет понятно, кто в выигрыше. Деньги-то на борьбу с ковидом выделялись немалые.

Прохожие, заметившие Деда Мороза в автомобилеФото: Евгения Жуланова для ТД

— Андрей, вы так смело обо всем говорите…

— А чего мне бояться? Во-первых, я говорю правду, и все ее могут подтвердить. Во-вторых, я вырос в государственных стенах. Видел, как все там устроено: от детских домов до домов престарелых. У нас воруют везде.

— Но у вас же тяжелое заболевание, наверное, как-то себя надо ограждать от стрессов…

АндрейФото: Евгения Жуланова для ТД

— В нашей стране это невозможно, — смеется. — О болезнях я стараюсь не думать. Бывают, конечно, сильные головные боли. Плохо, когда они начинаются накануне выступлений — тогда ем горстями таблетки. А так — ну прохожу обследования время от времени… Да что мы все о плохом? Пойдемте уже чудеса делать! Новый год же!

И мы вошли в деревянный, словно пряничный, домик, украшенный резьбой и снежинками, — посольство Деда Мороза.

О Деде Морозе замолвите слово. Посольство в лесу

Дедом Морозом Андрей стал пятнадцать лет назад. Начал с малых площадок в Светлогорске, а теперь дорос до гастролей в Польшу — ездит туда как русский брат святого Николая. Говорит по-польски и даже поет. А в городе Вронки Турицына знают еще благодаря рекорду Гиннесса, который Андрей поставил, когда за семь часов нарисовал на пятидесятиметровом заборе детского сада картину о смене времен года. Помимо этого, Андрей расписывает частные дома — летом. А зимой приходит в эти же дома в костюме Деда Мороза.

Посетители парка, ожидающие приема в посольстве Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

Два года назад у Мороза-Турицына в парке Янтарного периода появилось свое посольство, куда может прийти любой желающий: принести письмо с заветным желанием, поговорить с Дедушкой, спеть с ним или даже, что нередко бывает, пожаловаться на судьбу.

— Парк Янтарного периода — проект нашего депутата и бизнесмена Сергея Зайцева. Он очень достойный человек — первый участник и спонсор всех проектов общества инвалидов «Георгенсвальде», при его поддержке мы со Снегурочкой поздравляем многодетные семьи, детей с инвалидностью и делаем всякие разные чудеса. Чудо хотите?

Андрей помогает Лере переодеться в СнегурочкуФото: Евгения Жуланова для ТД

— Конечно хочу!

— Вы пока загадайте желание, настройтесь.

Андрей Турицын скрылся за синим серебристым пологом и вернулся уже в облике Деда Мороза. Костюм его был украшен янтарем и стразами — все это переливалось в свете электрических свечей и гарантировало чудо.

Андрей в образе Деда Мороза перед выступлениемФото: Евгения Жуланова для ТД

— Ну, внученька, давай свое желание! — пробасил Дедушка.

И я громко перечислила: хочу, чтобы закончился ковид, открыли границы, люди стали добрее, а власти — честнее и чтобы новости были хоть немного веселей.

Дед Мороз стукнул посохом, на посохе засиял и закрутился волшебный шар, и я поняла: желание сбудется. Может, не в этом году, но сбудется точно.

Андрей дарит подарки детям, а Лера помогает емуФото: Евгения Жуланова для ТД

— Дедушка, вот мы, простые смертные, можем попросить у вас чудо. А вы к кому за чудом обращаетесь?

— Два года назад написал письмо нашему главному Деду Морозу в Великий Устюг. Рассказал немного, как мы тут работаем, приложил видео и попросил себе новую шубу. Очень надо было вторую, на смену — дети-то на мне виснут, шуба быстро пачкается. Ждал-ждал ответа, а потом мы собрались и сами сшили шубу, расшивали янтарем и стразами два месяца! Но вышла, сами видите, хорошо.

Лера и ПашаФото: Евгения Жуланова для ТД

— Получается, письмо сработало. Шуба-то есть! Что бы вы в этом году попросили?

— Ну, может, семейную отечественную машину бы попросил. Моему-то «фольксвагену» уже четвертый десяток пошел, а у меня в нем и мастерская, и студия… А из волшебного — здоровья бы попросил, справедливости и легкой судьбы детдомовским детям. Из детских домов в мое посольство приходит много писем. На них часто отвечают помощники Деда Мороза, а самые проникновенные я беру на себя.

— А что значит «проникновенные»?

Андрей в образе Деда МорозаФото: Евгения Жуланова для ТД

— Это когда дети просят найти их родителей. А я же знаю, чем это может кончиться… Поэтому на такие письма стараюсь отвечать с глазу на глаз. Посажу малыша на коленки, дам погладить бороду и говорю: «Понимаешь, мой маленький друг, поиск мамы — дело серьезное, ответственное, тут не всякое волшебство поможет…» И потом что-то говорю: что надо подрасти, самому стать немного волшебником. Разные слова ищу. Но в конце разговора мы всегда улыбаемся. Это обязательно нужно сделать, чтобы ребенок улыбнулся в конце, — иначе какой я Дед Мороз?

Редактор — Инна Кравченко

0

В Оренбургской области суд приговорил к 21 году колонии священника Стремского по делу о насилии над приемными детьми

Саракташский районный суд Оренбургской области признал многодетного священника Николая Стремского виновным в изнасилованиях и других преступлениях против детей. Его приговорили к 21 году колонии строгого режима, сообщает ТАСС.

Настоятеля Свято-Троицкой Симеоновой обители милосердия в Саракташе Стремского задержали 23 сентября 2019 года. После ареста его лишили опеки над восемью детьми, а также изъяли усыновленного мальчика.

Дело расследовалось в центральном аппарате СК РФ. В ведомстве заявили, что потерпевшие — семь девочек. По версии следствия, с января по август 2018 года Стремский неоднократно совершал в отношении шести дочерей развратные действия, а также изнасиловал одну из них.

Дети, воспитанные Стремским, в сентябре 2019 года заявили о его невиновности. По их словам, отец никогда их не бил, даже не повышал голос, много занимался с ними, возил на море, а единственным наказанием за непослушание был труд.

В ноябре 2020 года дочь Стремского Елену приговорили к четырем годам лишения свободы условно, а ее мужа — к трем годам условно. Суд признал их виновными в незаконном лишении свободы детей, которых воспитывал Стремский.

Стремский вместе с супругой Галиной с 1992 года воспитали более 70 приемных детей из детских домов разных регионов России. Родных детей у священника не было. По решению суда его лишили госнаграды — ордена «Родительская слава».

0

Опрос: в России 60% детей-сирот положительно оценили влияние наставников

Более половины российских детей-сирот — 60% — сообщили, что присутствие взрослого наставника значительно влияет на развитие их личности. Об этом «Таким делам» рассказали в фонде «Солнечный город».

Фонд проводит проект по социализации сирот «Наставничество» с 2014 года, изначально он был запущен в детдомах Новосибирской области. Сейчас проект реализуется в 18 регионах, в нем участвуют более 750 пар «ребенок-наставник».

В 2021 году фонд вместе с организациями-партнерами впервые провел исследование среди выпускников детдомов, у которых был наставник на протяжении трех-четырех лет. Результаты опроса показали, что наставники помогают детям выстраивать отношения с другими людьми (55% респондентов) и формировать ценности (52%), положительно влияют на психологическое состояние (51%).

Более 70% сирот отметили, что у них есть друзья, которым они могут доверять. Практически 80% продолжают общаться со своим наставником уже в самостоятельной жизни.

Все опрошенные сказали, что у них решен вопрос с жильем. 42% живут в общежитии при училище, 20% снимают квартиру или комнату, 11% имеют свое жилье, 14 и 12% живут у родственников или друзей соответственно.

В основном респонденты учатся (52% — в училище, 14% — в вузе), 16% уже имеют профессиональное образование, 18% не стали продолжать обучение после окончания девяти классов.

В преддверии Нового года фонд «Солнечный город» проводит традиционную акцию «Письма Деду Морозу». Россиян просят не покупать подарки в детские дома, а поддержать системные проекты для адаптации сирот. В организации считают, что детям нужно дарить то, что поможет им в их самостоятельной жизни, — это навыки и знания. 

0

«Сиротские гетто». Российские фонды попросили Госдуму отозвать законопроект, по которому выпускникам детдомов будут выделять до половины квартир в одном доме

Фонд «Волонтеры в помощь детям-сиротам» запустил петицию, чтобы Госдума отозвала законопроект, по которому сиротам планируют выдавать до половины квартир в одном доме. В организации считают, что это приведет к созданию «сиротских гетто». Об этом «Таким делам» рассказала руководитель фонда Елена Альшанская.

Депутаты предложили изменить закон «О дополнительных гарантиях по социальной поддержке детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей». Согласно поправкам, количество квартир, выдаваемых сиротам в одном доме, увеличат с 25 до 50%. По мнению общественников, такое решение не увеличит объем выдаваемого жилья для сирот и не сократит очереди на него.

По словам Альшанской, выпускникам детских домов выдают квартиры по месту их прописки, хотя ребенок мог жить в другой части региона. «У ребенка в подростковом возрасте появляется социальное окружение, друзья, кто-то из взрослых. Но его вырывают из этого социума и выбрасывают в пустоту. Сироты часто просто не живут в таких квартирах и спят на улице. У них на новом месте нет близких, работы, учебы. Все, что есть, — это то, что они здесь родились», — пояснила Альшанская.

Она считает, что жилье для сирот нужно покупать по последнему месту наиболее длительного проживания ребенка, в том числе на вторичном рынке. Также необходимо организовать общественный контроль за сделками, так как цены на квартиры для выпускников детдомов нередко завышены.

«Мы просим, чтобы депутаты Госдумы отозвали законопроект и обратили внимание на проблемы, с которыми сталкиваются российские регионы, которые уже пошли по этому пути. В том числе просим посмотреть на опыт зарубежных стран, где такие “сиротские гетто” даже полиция обходит стороной», — заключила Альшанская.

Петицию подписали фонды «Солнечный город», «Арифметика добра», «Измени одну жизнь»,  «Дети наши», «Детские деревни — SOS», «Петербургские родители» и другие.

0

В Петербурге суд избрал меру пресечения медсестре, которая колготками привязывала ребенка к кровати

Василеостровский районный суд Петербурга избрал меру пресечения в виде запрета определенных действий медсестре, которая привязывала ребенка-сироту к стулу и кровати его колготками. Об этом сообщили в объединенной пресс-службе судов города.

Следствие настаивало на том, чтобы сотрудницу детской инфекционной больницы № 3 Елену Соловьеву взяли под стражу. Ее обвиняют по статье о незаконном лишении свободы.

Суд следствию отказал, избрав для медсестры запрет определенных действий до 23 ноября. Соловьевой запрещено с 20:00 до 08:00 выходить из дома, выезжать за пределы Петербурга, заходить в больницу, где она работает, и любым образом общаться с сотрудниками учреждения, за исключением руководства.

По данным следствия, с 3 по 10 сентября Соловьева и другие пока не установленные работники больницы привязывали трехлетнего сироту колготками, лишая его возможности свободно передвигаться.

Жительница Петербурга Дарья Машнова рассказала «Таким делам», что медработники объяснили связывание ребенка тем, что за ним некому присматривать. По словам Машновой, все время мальчик находился один и играл с пластиковой бутылкой.

0

На Кубани прокуратура внесла представление главе муниципалитета после жалобы героини «Таких дел». У нее пытались изъять девять приемных детей

В Краснодарском крае прокуратура внесла представление главе муниципалитета после жалобы героини текста «Таких дел» Ирины Ефимовой, у которой опека пыталась забрать девять приемных детей. Об этом ТД сообщили в ведомстве.

В прокуратуре заявили, что во время работы с приемной семьей, проживающей в Брюховецком районе, сотрудники опеки допускали нарушения при выдаче заключения о возможности или отсутствии у Ефимовой права быть опекуном.

Кроме того, не соблюдались сроки оформления и направления актов проверки условий проживания детей, семье недоплачивали пособия, положенные за воспитание приемных детей, в том числе с ограниченными возможностями здоровья.

«Указанные факты нашли свое отражение во внесенных прокуратурой района представлениях главе муниципалитета, а также информационных письмах в министерство труда и соцразвития края. По результатам их рассмотрения специалисты и начальник органа опеки привлечены к дисциплинарной и административной ответственности», — заключили в прокуратуре.

Ефимова рассказывала «Таким делам», что у нее пытаются изъять девять детей с тяжелыми заболеваниями, у которых, по словам женщины, «мало шансов попасть в другие семьи». Органы опеки мотивируют это тем, что дети не посещают кружки и учатся в школе дистанционно. Ефимова считает, что всему виной конфликт с чиновниками, который также затронул ее сына Анатолия, приемного отца четырех детей.

0

«Ну что вы, мне неудобно, я уже большая». История девятиклассницы Алины, которую забрали в семью из детского дома

Чуть меньше половины воспитанников российских детских домов — ребята от 15 до 17 лет. В этом возрасте для человека решается многое: кем он станет и кто ему в этом поможет. Биографии тех, кто не нашел своего взрослого, складываются похоже: скудный выбор профессиональных сценариев, ограниченный социальный капитал, сложности трудоустройства.

«Такие дела» рассказывают историю экс-президента уфимского благотворительного фонда «Мархамат» Айгуль Гареевой, которая поехала на фотосессию с воспитанниками детского дома и поняла, что Алина — ее человек.

Айгуль и Алина. Фото из личного архива

Алине — пятнадцать. Она стоит у дверей интерната с тремя пакетами вещей и направлением в общежитие при колледже. Это обычная ситуация для выпускника российского детского дома. После девятого класса большинство из них направляют получать среднее профессиональное образование. Так происходит из-за среднестатистической низкой успеваемости. Алина без двух пятерок отличница, но система нечувствительна к индивидуальным случаям. 

Алина стоит не одна. Рядом с ней Айгуль – ее приемная мама. Это нетипично – подростков забирают редко

Лето перед поступлением для Алины многое изменило: она приехала к Айгуль, которую знала уже два года, сначала — просто погостить. Они познакомились на благотворительном проекте. Когда Гареева, будучи депутатом, начала принимать участие в политических процессах, ее стали узнавать в Уфе. Управление опеки пригласило Айгуль сфотографироваться с ребенком из детского дома. Этим ребенком оказалась Алина.

«Я сама к таким вещам отношусь очень негативно. Это несправедливо по отношению к детям. Мы как с обезьянками с ними фотографировались: изобразите дружбу, возьмитесь за ручки. Мне было плохо после этой фотосессии. Но почему-то я согласилась», — рассказывает Айгуль. И оказалось, что не зря.

Айгуль

В начале пандемии семья Гареевых оформила временную опеку над двумя девочками. Еще до знакомства с Алиной Айгуль стала наставником 17-летней Леры, воспитанницы того же детского дома. Все лето 2020 года девочки провели в семье: жили за городом, ходили в поход на гору Иремель. Через два месяца Лера захотела уехать к родственникам, а Алина осталась.

За два месяца семья оформила постоянную опеку над Алиной. Биологическая мать говорила дочери, что это невозможно. «Алина даже немножко поплакала, она так на меня смотрела: это возможно сделать, это не сложно? Так быстро, говорит, вы оформили опеку, наверное, по блату. Она ко мне на “вы” обращается, по имени», — рассказывает Айгуль.

Она говорит, что никакого блата при оформлении опеки не было. «Оформляла обыкновенно, нигде никого не просила. Мне самой как депутату было интересно понять, как проводится эта процедура», — поясняет Гареева.

Сначала Алине было неловко, она стеснялась и переживала. «Алина была не готова, говорила: “Ну что вы, мне неудобно, я уже большая”. Ее нужно было уговаривать», — вспоминает Айгуль. Алине казалось, что она будет обузой в семье, где и так трое детей: 19, 18 и 7 лет.

Алина

Алина родилась в неблагополучной семье. Мать с отцом пили, не работали и не были готовы к родительству. «Им было под 30, и отец сказал маме: “Я еще не готов, а ты, такая никудышная, матерью быть не можешь. И зачем тебе этот ребенок? Делай аборт”. Но срок уже был поздний, и мама решила меня оставить. Папа был против, бил ее во время беременности, а она пила и увлекалась наркотиками», — рассказывает Алина. Когда она родилась, мать оставила ее у отца и бабушки и ушла — «жить и кутить». Алина видела маму очень редко, когда у той получалось отвоевать ребенка у отца. 

Биологическую мать Алины лишили родительских прав, отец отказался от них сам, и опекуном стала бабушка. С ней у девушки были теплые отношения. «Бабуля обнимала меня, целовала. Это очень классно, когда детей любят таким образом», — говорит Алина. В 2018 году у бабушки случился инсульт, и девушка попала в детский дом.

«Там было даже лучше, чем дома, — рассказывает она. — Я вот, когда дома жила, училась на “три”,”четыре”. А там у меня появилась какая-то стабильность — уголок спокойствия, где я могла просто сесть и поучить уроки. Учиться мне нравилось, и я училась без “троек”». И все же Алина до последнего надеялась, что мама выполнит обещание и заберет ее домой. 

Та действительно восстановилась в родительских правах, но забрала только Стаса, единоутробного брата Алины, которому вскоре опять пришлось вернуться в детский дом: матери почти никогда не было рядом, отчим постоянно пил, а ребенок фактически жил один, сам собирал портфель в школу, приходил в шесть утра и ждал, пока откроются двери.

Теперь открылись еще одни: в семью, где не приходится закрывать голову руками, хотя по привычке он все еще защищается при любом эмоциональном разговоре. Айгуль с мужем забрали девятилетнего брата Алины сразу, как узнали, что его отчим умер и Стас снова попал в детский дом.

У Алины тоже был травматичный опыт возвращения в детский дом, и она боялась, что это повторится

«Я сильно провинилась перед женщиной, которая временно забрала меня на лето: сбежала в другой город, у меня там были дела. Когда я приехала обратно, женщина сказала, что мы поедем в детский дом на какую-то проверку. Мы поехали. Там она оставила меня с вещами и не вернулась. Понимаю, что я неправильно поступила, но можно же было поговорить со мной об этом и не сдавать. Я же не вещь — то я в семье, то в приюте, то в детском доме, то опять меня вроде бы кто-то пригрел, и потом по той же схеме», — делится Алина.

Девушка волновалась, что может не понравиться Айгуль – «У меня же другой характер, я другой плоти и крови».

«Она начала оттаивать. Я поняла, что все не зря»

В семье Гареевых Алина год с небольшим, а ее младший брат Стас — пять месяцев. Оба пока еще адаптируются к новой жизни. Айгуль говорит, что она строгая мама: режим, обязанности и никакого разгильдяйства, но никогда в их семье не было места насилию.

Айгуль и Алина. Фото из личного архива

«Отец Алины ее бил. Я так понимаю, это было очень жестоко. Мы сидели за столом, пили чай, и она говорит: “Ребенка же невозможно воспитать без насилия”. Я спросила, за что ее били. Я, говорит, уронила колбасу. Ее убеждали: “Я делаю это ради твоего же блага. Я тебя бью, чтобы ты стала лучше”. И до 15 лет она жила с мыслью, что это норма. Я говорю, ну вот ходит Данис (младший сын Айгуль. — Прим. ТД.), за что можно его побить, скажи мне, пожалуйста? Было видно, как она переосмысляет», — рассказывает Гареева.

Свою заслугу она видит в том, что показала Алине другую реальность, в сравнении с которой та смогла оценить предыдущий опыт общения со взрослыми: «Любой ребенок любит папу, маму — психика так устроена, что мы не можем своего близкого взрослого считать монстром. Мы будем его оправдывать.

Мне было сложно удерживаться и не давать оценки родителям Алины

Она с ними созванивалась, а потом плакала, говорила, что у нее нет никого другого. Сейчас она совершенно спокойно не берет телефон. Она смогла дать оценку взаимоотношениям с родителями и переосмыслить их, войти в зону нормы и опереться на меня: теперь у нее есть, кому позвонить. Сейчас она уже может что-то рассказать, для меня это очень ценно», — делится Айгуль.

Алина говорит, что ее адаптация в семье проходит гладко из-за открытой коммуникации: «С Айгуль мы любим поговорить, бывает у нас. У нее замечательные дети, они сами шли ко мне на контакт, и я не скажу, что мне было трудно». 

Поначалу Алина старалась всегда быть хорошей, послушной, вежливой. Но со временем поняла, что скрывать эмоции незачем.

«Один раз, когда она у нас жила уже несколько месяцев, я спросила ее, как дела, и она вдруг говорит: “Паршиво”. До этого всегда отвечала: “Да-да, все хорошо, спасибо”. Когда она сказала, что у нее что-то погано, я просто подпрыгнула. Она смогла это в себе увидеть, смогла об этом сказать, начала оттаивать. Я поняла, что все не зря», — вспоминает Айгуль.

Семья

Семья полностью поддержала Айгуль и приняла Алину и Стаса: «У меня муж — мусульманин. Мы много помогаем людям. Я считаю, что это вообще нормально. Нам повезло, что нам Бог дал возможность как-то себя проявить в этом. Это какой-то новый этап в семье, в отношениях супругов. Совместная задача, которую вы решаете. От этого ваши отношения становятся лучше. Дети старшие очень сильно переживали, когда узнали про Стаса: “Давай быстрее забирай, чем тебе помочь?”», — рассказывает Гареева.

Айгуль и Алина. Фото из личного архива

Спрашиваю ее, было ли спонтанным решение принять Алину в семью. «Я все время смотрела базу данных, пошла в школу приемных родителей. Сказать, что это упало на голову, — нет», — уверенно отвечает она.

Айгуль предполагала, что возьмет из детского дома совсем маленького ребенка, а о 15-летнем даже не задумывалась. Теперь она считает, что в этом есть большие преимущества.

Во-первых, это не так сложно, как кажется. «Мы сейчас работаем, у нас определенный достаток, и мы понимаем, что в течение трех, четырех, пяти лет ничего не изменится. Это не то же самое, что взять ребенка с одного года до 20 лет. Если брать ребенка с нуля, непонятно, что будет по здоровью. Я очень много работаю, и у меня нет возможности и желания брать декрет. Подросток — совершенно посильная для меня нагрузка. Я могу уделить несколько часов в неделю, быть на телефоне, вместе обедать, ходить в кафешки и быть мамой, которая полностью справляется», — объясняет Айгуль.  

Во-вторых, с подростком легко найти общий язык

«Мы сразу в хороших отношениях. Алина под этим теплом начинает настолько расцветать. Она уже взрослая, она все анализирует. У нее есть, с чем сравнить. Она понимает, что для нее это ресурс. Это тоже очень питает. Мы все на одной волне, вот сейчас уже год прошел, настолько мы стали родными», — делится Гареева.

Наконец, это очень нужно детям, уверена она. «В 15 лет очень тяжело оказаться с тремя пакетами возле детского дома без поддержки, когда у тебя есть опыт только негативного общения со взрослыми. Если не ставить высоких целей: что человек поступит в МГУ и сразу станет учиться, – а просто дать ему тепло, то это возвращается в стократном размере, потому что ребенок в этом возрасте способен оценить хорошее отношение», — уверена Айгуль.

«Все возможно»

Еще в детском доме в конце девятого класса Алина попросила соцпедагогов отправить ее в художественный колледж, ей нравилось рисовать. «Они говорили: “Да-да-да, мы попробуем”. Но им всем не до этого. Им главное — засунуть детей хоть в какой-нибудь колледж с общежитием», — объясняет Алина. Социальные педагоги не думали, что девушка справится с вступительными.

Выпускники детского дома имеют право поступления по особой квоте: для зачисления на бюджетное место им нужно набрать минимальный балл этого вуза. Но такой возможностью из-за незнания и отсутствия помощи взрослых пользуется всего 1% выпускников.

«У нас в регионе 99,9% воспитанников детского дома после девятого класса, несмотря на оценки, отправляют в самые ужасные колледжи. У детей там просто нет шансов. Им говорят: “Вы попадете туда же, куда и ваши родители”», — рассказывает Гареева.

«Благодаря Айгуль у меня появилось осознание того, что все возможно. Когда я была в детском доме, мы толком никуда не выезжали, все время были в одном помещении. Иногда получалось в конкурсе поучаствовать — были в Устюге, в Москве. Но надолго мы там не оставались. Я спрашивала соцпедагогов: “А если я захочу в другой город поступить в колледж?” Мне говорили: “Это очень сложно, зачем тебе это нужно, надо, чтобы опека за тобой присматривала, ты еще несовершеннолетняя, это опасно”», — рассказывает Алина.

Она признается, что до знакомства с Айгуль не задумывалась о будущем всерьез. Окончить как-нибудь девять классов, поступить в какой-нибудь колледж в своем городе и подрабатывать, этим ограничивались самые смелые мечты. С приходом в семью Гареевых Алина начала готовиться к поступлению в хороший художественный колледж, не тот, в который ее отправлял детдом.

Оказалось, что Айгуль и ее муж, как и Алина, увлекаются живописью и у них есть своя мастерская, где можно было упражняться и готовиться к вступительным. Сейчас они уже позади и сданы на «отлично».

Алина задумывается над тем, чтобы сдать ЕГЭ и поступить в Мухинское училище в Санкт-Петербурге, учиться работе со стеклом и керамикой. Айгуль показала Алине другие города, и страх стал рассеиваться. «Я думаю, что все возможно», — заключает Алина.

0

В Башкирии прокуратура обязала местную администрацию устранить нарушения в деле сироты, которому шесть лет не дают квартиру

В Башкирии прокуратура провела проверку информации о том, что 30-летний Ильдар Нигматуллин — сирота с инвалидностью по слуху — уже шесть лет не может получить жилье. Об этом пишет «РИА Новости» со ссылкой на пресс-службу ведомства.

После проверки прокуратура внесла администрации Туймазинского района представление и обязала чиновников устранить нарушения. «РИА Новости» уточняет, что ведомство признало незаконным то, что в 2018 году Ильдара сняли с очереди на жилье.

За Ильдаром Нигматуллиным после выпуска из детского дома было закреплено жилье в селе Райманово, но в 2015 году дом признали ветхим, неблагоустроенным и непригодным для проживания. Тогда Нигматуллина повторно поставили на учет для улучшения жилищных условий. На тот момент ему было уже 24 года, поэтому с учета его сняли. По мнению администрации, Ильдар не мог становиться в очередь после 23 лет.

Ильдару помогает адвокат Нина Романович. В начале июля она подала исковое заявление в суд, а также направила письмо в администрацию муниципального района, в котором попросила главу ведомства взять дело под личный контроль.

Согласно данным Единой государственной информационной системы социального обеспечения, на январь 2020 года в России 279 тысяч детей-сирот старше 14 лет нуждались в жилье. Из них 191 тысяча человек достигли совершеннолетия, но не получили квартир.

0

В Москве суд взыскал долг с отца героини «Таких дел». После смерти матери он стал опекуном, хотя девочка хотела жить с бабушкой и тетей

Раменский суд Москвы потребовал от отца героини текста ТД Екатерины выплатить 212 тысяч рублей  по коммунальным платежам умершей мамы подростка. Иск подала бабушка девушки. Об этом «Таким делам» сообщила юрист Ольга Шайкевич, представляющая интересы семьи.

«После смерти матери половину квартиры унаследовала бабушка и половину — отец как законный представитель девочки, — объяснила Шайкевич. — Он сознательно вступил в наследство, знал о долгах, которые образовались: налоги, пени, неустойки». По мнению юриста, мужчина знал, что обязан был содержать свою долю квартиры, однако не делал этого. В суде он отрицал свою обязанность, отметила собеседница ТД.

Шайкевич добавила, что в Раменском суде есть второй иск против мужчины: за то, что он не содержал ребенка, хотя получал ежемесячное пособие по потере кормильца в 20 тысяч рублей. Судебное заседание назначено на 8 июля.

«За 13 лет после смерти мамы девочки бабушка не получила от него ни одной копейки и содержала внучку на свою пенсию, — подчеркнула юрист. — Он заявил, что откладывает деньги на будущее для дочери. В таком случае почему пособия выплачиваются каждый месяц, а не раз в год? Ребенок хочет есть, пить, получать услуги каждый месяц».

Мама Екатерины умерла в 2019 году от онкологического заболевания. Девочка осталась жить с бабушкой и тетей со стороны матери, но отец ребенка через суд потребовал, чтобы Екатерину передали ему на воспитание. Зюзинский районный суд летом 2020 года удовлетворил иск, Мосгорсуд оставил в силе это решение. Родственники девочки со стороны матери и сама Екатерина выступили против.

0

На Алтае возбудили уголовное дело об истязании приемного ребенка

В Алтайском крае против 43-летней жительницы Камня-на-Оби возбудили уголовное дело по подозрению в истязании приемного сына. Об этом сообщается на сайте регионального СК.

По данным следствия, с января 2020 года по апрель 2021-го женщина избивала и оскорбляла 12-летнего мальчика. В этой семье воспитывались еще двое приемных детей в возрасте 14 и 10 лет. Следователи проверяют причастность подозреваемой к издевательствам и над ними. Всех несовершеннолетних забрали в специализированный детский центр.

Следователь будет ходатайствовать об аресте женщины. Кроме того, СК проверит должностных лиц органов опеки.

Как пишут «Каменские известия», с конца 2020 года ребенок начал сбегать из дома и бродяжничать. Приемная мать, как сообщает издание, его не искала. Когда мальчика в очередной раз обнаружили полицейские, он рассказал, что опекуны били его и двух других детей. Один из них пожаловался, что женщина, разозлившись на плохо выполненные домашние обязанности, ударила его по голове ведром. От силы удара оно сломалось.

Дети говорили, что их неоднократно били по лицу и телу, от этого появлялись шрамы. Но они боялись рассказать об издевательствах, так как их запугивали, отмечают «Каменские известия». Приемные родители свою вину отрицают.

По данным издания, в 2016 году женщина воспитывала девочку, которая тоже подвергалась домашнему насилию. Было возбуждено уголовное дело по статье о побоях, но его прекратили после декриминализации этой статьи.