Архив метки: спасение людей

0

Сила рыбов 

Год назад после курса облучения и химиотерапии Евгения Михайловна лежала пластом и готовилась умирать. Опухоли в легком, позвоночнике и левой ноге с метастазами. Четвертая стадия. Прогноз негативный. Сил нет. Ноги не ходят. От боли хотелось лезть на стену. Ничегонеделание усиливало страдания, мысли множились, не давали покоя: в настоящем одна боль, будущего нет. Вырваться из отчаяния помогла рыботерапия. 

За рыбами «Такие дела» отправились в сухопутную Белгородскую область. Сом в сиреневые пионы, полоску и ромбик, красная камбала в сердечко и синий горошек, охапка разноцветных селедок, лещ в клеточку, форель в голубом с улыбкой и бровями. Работа редакции парализована: выбираем себе рыбов. Смешных, теплых, позитивных, с этикеткой «красивое». 

Евгения Михайловна в своей комнате за шитьемФото: Дарья Крыл для ТД Евгения Михайловна набивает синтепоном детали для рыбовФото: Дарья Крыл для ТД

«По утрам у меня такое же выражение лица, как у вашей камбалы», — пишет заказчик в инстаграме. Я вглядываюсь в рыбью физиономию с глазами-пуговками в кучу и понимаю, что мне тоже срочно нужна такая рыба. Шить забавных разноцветных рыб-подушек Евгения Лисенко начала в декабре прошлого года. На машинке, подаренной ссыльной бабушке НКВД. 

Рыбы буквально подняли Евгению Михайловну с инвалидной коляски, а донаты за рыб уходят на лекарства. Бесплатно выдавать препарат для химиотерапии перестали. 

Шить в настоящем

«Мама, вставай, будем шить!» С такими словами навестить Евгению Михайловну приехала младшая дочка, Юля. На семейном консилиуме решили, что маму нужно срочно чем-то занять и отвлечь от тягостных мыслей. Идея крутилась вокруг оригинальных диванных подушек, которые можно было бы нашить на подарки друзьям и родственникам в преддверии зимних праздников. Креатив старшие сестры доверили Юле. Она художница и дизайнер инклюзивных мастерских «Простые вещи». Придумывать разные необычные штуковины для рукоделия ей приходилось неоднократно. Когда в очередной раз на глаза ей попался мем: «Вы рыбов продоете? Красивое», заполонивший соцсети в прошлом году, Юля подумала: «Будем шить рыбов». Набросала несколько эскизов, собрала ткани и поехала из Питера к маме.

Евгения Михайловна с внучкой ВикойФото: Дарья Крыл для ТД «Красивое» — название семейного бренда с отсылкой к известному мему. Хотя шьет рыб сама Евгения Михайловна, в их создании понемногу принимают участие все члены семьи. Так, надписи на бирках вышивает младшая дочка, ЮлияФото: Дарья Крыл для ТД

Вместе они скроили и сшили несколько разноцветных камбал, форель, селедку и леща. Получилось забавно. Юля показала фотографии в своем инстаграме, и рыбы внезапно бомбанули. «Хотим таких», — дружно писали подписчики. За три дня она получила 15 заказов от знакомых. 

Евгения Михайловна приободрилась. Попросила вместо коляски костыли: на коляске неудобно передвигаться между швейной машинкой и столом с выкройками. Муж и дочки, затаив дыхание, наблюдали за процессом. Юля создала под рыбов отдельный аккаунт — «Красивое» — и придумала вышивать слово «красивое» как бренд на этикетке. Запостила картинки с рыбами и написала пост про маму, рак и рукоделие, которое подняло маму на ноги. 

В новогодние каникулы пост про рыбов появился в популярном петербургском телеграм-канале «Mash на Мойке», посыпались десятки комментариев. Люди писали пожелания здоровья, просили сшить им таких же рыбов, предлагали деньги на лекарства. Когда заказов перевалило за сотню, рыбоделы поняли, что дело принимает нешуточный оборот. К раскрою рыб привлекли Георгия Георгиевича. Шитьем муж Евгении Михайловны отродясь не занимался, но четкая инженерная рука сделала из него первоклассного раскройщика. Чтобы добыть синтепон для набивки, распороли свои диванные подушки, потом закончился запас пуговиц и веселых тканей. Юля после праздников вернулась в Питер. А из Хабаровска к родителям как раз перебиралась средняя дочка, Жанна. Управление рыбьим хозяйством досталось ей. За 10 месяцев они выполнили более 300 заказов и сшили около 500 забавных рыбин. 

Спасительный улов

«Эти рыбы меня спасли. Вытеснили все мысли про боль и смерть. Я подумать не могла, что это кому-нибудь будет интересно. А тут сыпятся заказы со всей страны. Люди пишут столько слов поддержки! Это так трогательно. Меня поначалу после облучения все время мутило. Сижу шью — тошнит. Отошла, продышалась, обратно сажусь шить». 

Евгения МихайловнаФото: Дарья Крыл для ТД Стеллаж с рыбами и заготовкамиФото: Дарья Крыл для ТД

Евгения Михайловна набрала три килограмма и все реже вспоминала про обезболивающие. С уколов перешла на таблетки. Но через раз забывала принимать и их. От костылей перешла к палкам для скандинавской ходьбы, а сейчас ходит уже свободно, без всякой опоры. Голову заполнили мысли про рыбов.

«Поначалу столько ляпов было, — извиняется она перед заказчиками первых рыбов, — то спинка кривая, то шов не получился. Столько распарывали и перешивали, пока разобрались, в какой последовательности лучше все сшивать». 

По картинкам в инсте отлично видно, как от рыбы к рыбе крепла рука и росло мастерство. У первых рыбов рот был ровной строчкой, а весной рыбы начали улыбаться — после просьбы заказчицы сделать форели улыбку. Могут ли быть у рыбов эмоции — большая зона эксперимента для Евгении Михайловны. Попробовали брови, разные формы рта, глаза сердечками, зубастую улыбку. У больших рыб появились мальки и скат — подушка для котиков. 

Все рыбы, которых шьет Евгения Михайловна, непременно улыбаютсяФото: Дарья Крыл для ТД Евгения Михайловна и Георгий ГеоргиевичФото: Дарья Крыл для ТД

Подбирать сочетания тканей помогает Жанна. Она же берет на себя потайные швы после набивки. Потом Георгий Георгиевич собирает мешок рыбов и несет их на почту. Такая вот семейная рыбная артель. 

Георгий Георгиевич и Евгения Михайловна вместе уже 51 год. «Женился-то он на мне назло», — смеется Евгения Михайловна, наблюдая из окна, как муж возится в огороде. На симпатичного старшего брата своей подружки она заглядывалась не один год. А тот был влюблен в другую и юную Евгению в упор не видел. Но пока Георгий служил в армии, девушка его мечты выскочила замуж. Тут-то ему и подвернулась Женечка. Судьбу их решила кассирша в поселковом клубе. Она составляла подходящие, на ее взгляд, пары из одиночек и продавала им билеты на соседние места. Кино в клубе было одним из немногих местных развлечений. Так что вся молодежь росла у нее на глазах. После второй «случайной» встречи на сеансе какого-то длинного индийского фильма Георгий вызвался проводить соседку домой. «Переженила таким образом много пар в поселке», — улыбается Евгения Михайловна. 

В Белгородской области они живут всего три года. Переехали поближе к старшей дочке из приморского Кавалерова. А познакомились в крошечном сибирском поселке.

Милостью божьей 

Женечка родилась холодной осенью 1950 года в Северо-Енисейском, таежном поселке в 600 километрах от Красноярска. Передовое советское государство разрабатывало в этих труднодоступных местах большое месторождение золота. Вместе с вольнонаемными на самых тяжелых работах трудились ссыльные. Их гнали на Крайний Север караванами барж по Енисею. Именно таким путем в начале 1930-х годов попали в тайгу из Воронежской области раскулаченные бабушка и дедушка Евгении Михайловны. Из всех богатств у крестьянской семьи Елецких была только лошадь. За нее и пошли по этапу. Маме будущей повелительницы рыбов тогда было всего 10 лет. Дорога была ужасной. Ледяной трюм. Голодно. Много детей. Детские пеленки, рассказывала Женечке бабушка, женщины сушили теплом своих тел, накручивая мокрую ткань вместо одежды.

Швейная машинка «Зингер», которой премировали бабушку Евгении МихайловныФото: Дарья Крыл для ТД

Деда сразу отправили валить лес, там он и сгинул от цинги. Бабушку распределили в шахты возить тяжелые вагонетки с рудой. В первый же день Анастасии Григорьевне несказанно повезло: она сломала ногу. И хромую работницу перевели на более легкие работы — на ферму, доить коров и ухаживать за скотом. 

«Бабушка считала, что бог ее и детей этой ссылкой спас. В войну потом почти все жители их хутора погибли при оккупации. Очень она богомольная была».

Бабушка не сломалась, наоборот, выбилась в передовики. Привычное крестьянское дело спорилось. Удои били рекорды. И спустя пару лет доярку Елецкую за успехи в труде решено было наградить поездкой в Москву, на ВДНХ. Прямо как в фильме «Свинарка и пастух». Продолжение было не таким романтичным. Начальство открыло личное дело и ужаснулось, какого врага народа чуть не отправили в столицу. На выставку поехала другая. 

«А бабушку премировали этой швейной машинкой. Ей почти 90 лет, — поглаживает чуть облупившийся черный стан “Зингера” Евгения Михайловна. — Я с ней разговариваю. Недавно начала барахлить, я уговариваю ее держаться. У дочки есть современная, электрическая, я пробовала — не то». 

Евгения МихайловнаФото: Дарья Крыл для ТД

На этой машинке Евгения Михайловна обшивала всю семью в годы дефицита. А теперь шьет рыбов. Чтобы подарить людям улыбку. Чтобы не думать о смерти.

«Я сейчас более счастливый человек, чем до болезни. У меня расширился горизонт, мне стало интересно жить. Умирать некогда. Мне хочется дожить до мира». 

Поселок, где живут Лисенко, всего в 20 километрах от границы с Харьковской областью. Первая ракета прилетела в их поселок утром 24 февраля. 

[photostory_disabled]

0

Дышать на глубине ночи

Когда кожа чувствует влагу, Сергей снова проваливается в бассейн. Чувствует, как его тело вдруг обмякает и перестает слушаться, а из легких выходит последний воздух. И наступает тьма.

Только сквозь нее еще несколько секунд слышен голос 13-летнего сына, кричащего на весь бассейн: «Па-па-а-а-а-а!»

Очнется Круглов лишь через несколько дней. В реанимации. Перелом позвоночника, частичный разрыв спинного мозга, полный паралич. 

«После всего, что произошло в моей жизни еще до травмы, я стал фаталистом. Был готов ко всему, — говорит он. — Но раньше все было в моих руках, я мог предпринимать все, что нужно, чтобы выжить, а сейчас я ничего не контролирую…»

После перелома Сергей не мог сам даже дышать.

Его история о том, сколько может выдержать человек. И не сломаться. 

Сергей говорит: «Я бы хотел, конечно, узнать, зачем мне все это… Но пока ответа нет». 

Фаталист

Шесть лет назад Сергей с женой ждали второго ребенка. Шел седьмой месяц беременности, когда Лике стало плохо, поднялась температура. Вечером Сергей отвез ее в больницу. Утром на телефонный звонок врач сказал: «Лучше приезжай». 

Лика умерла ночью, ребенок тоже.

Иллюстрация: Анна Иванцова

«У нее уже вообще не было лейкоцитов в крови, понимаете, ни одного», — пытался объяснять Сергею врач. Рак крови. Cергей винил себя: проглядел, не спас. Винил врачей: не заметили, не спасли. Но перед сыном делал вид, что ничего не случилось, — мама долго болеет, но скоро вернется. Владику было тогда шесть лет. Сергей записал сына в кружок английского, школу программирования и на тхэквондо — отвлечь ребенка, чтобы не чувствовал пустоты дома. Он укладывал сына по вечерам спать, рассказывал сказки, а сам ворочал на сердце невыплаканное горе. Рассказал правду только спустя год. 

«Была зима, поздний вечер, я укладывал Влада спать и начал говорить что-то про ангелочков… А сын на меня так серьезно посмотрел и сказал: “Папа, не переживай, все будет хорошо”». 

Но той зимой Сергей узнал, что у него самого рак. Говорит: «Я просто сам себя съел после смерти жены…» Про свою болезнь он сыну тоже не сказал. 

В питерском центре гематологии им. Горбачевой, куда Сергей приезжал каждые две недели из родной Астрахани, он был самым веселым пациентом в палате: «Там все лежали и умирали, а я входил такой на позитиве и юморил — всему назло. Хотел доказать, что может быть по-другому. Там проходили химию люди со всей страны, и я решил, что раз я приезжаю на машине, то буду показывать ребятам, которые со мной лечатся, город». 

Каждые две недели, сразу после процедур, Круглов забивал свою легковушку бледными людьми с бинтами на локтевом сгибе и вез кататься по Петербургу. Парень из Хабаровска попросился вместо Петергофа и прочих достопримечательностей в питерскую «Икею», которой не было на Дальнем Востоке, — и Сергей помог ему выбрать шкаф. 

Сам, несмотря на строгие запреты врачей, каждый день отжимался и бегал. 

Всего было запланировано шесть курсов химиотерапии — Сергей вошел в ремиссию через четыре. 

…И тогда, впервые после смерти жены, показалось, что жизнь берет свое. За сыном все это время присматривали бабушка и дедушка, карьера (газовик, он работал в «Новатэке») шла в гору, недавно ему исполнилось 33 года.

«Самое обидное, что все так глупо получилось! — говорит Сергей, а я приближаю свое лицо к его лицу, чтобы расслышать шепот, не отводя глаз от его губ и достраивая пропущенные звуки там, где ему на них не хватило дыхания. — Я прыгал с парашютом, гонял на мотоцикле, катался на сноуборде, служил в армии наконец. А сломался так глупо…» 

На геленджикском курорте он, кандидат в мастера спорта по плаванию, врезался головой в бортик бассейна. 

Нет, он не прыгал с разбегу рыбкой. Нет, не был пьян. С ним не произошло ничего из того, что часто предшествует несчастным случаям и страшному диагнозу: перелом позвоночника на уровне С1—С2 и частичный разрыв спинного мозга. Сергей просто плыл. Дельфином, своим любимым стилем, плыл как никогда быстро, хотел похвастаться перед сыном и братом. Но бассейн оказался сделан не по стандартам, короче, чем Сергей привык.

«Последнее, что помню: я понимаю, что не могу поднять голову от воды, воздух заканчивается и сейчас мне нужно будет вдохнуть воду… И я вдыхаю ее». 

«Па-па-а-а-а-а!»

Бассейн. Иллюстрация: Анна Иванцова

Брат Сергея, вытащив его из бассейна, два часа делал ему искусственное дыхание, до самого приезда скорой. 

Потом врачи объяснят, что перелом на уровне позвонков С1—С2, отвечающих за дыхательный центр, и частичный разрыв спинного мозга приводят к гибели либо в первые часы после травмы, либо в первые пару лет от сопутствующих осложнений, пролежней и пневмоний, набрасывающихся на парализованное тело.

Всему назло

Здесь приходит пора сказать о еще одном Круглове. Об отце Сергея. 

Петр Круглов, заслуженный строитель России, помнит все случившееся за прошедшие с момента травмы два года с точностью до часов и минут — помнит фамилии и инициалы всех встреченных за время борьбы за сына людей, погоду в дни встречи с ними и даже станции метро разных городов, на которых они встречались, и расписания самолетов, на которых летал за помощью в поиске специалистов и клиник. Это он преодолел это безапелляционное врачебное «Погибают в первое же время…», чтобы вытащить сына. Ему удалось перевезти Сергея в Москву, в одну из клиник.

Там же строитель Круглов узнал о существовании в природе диафрагмального стимулятора — вживляемого в тело прибора, который электрическими импульсами заставляет диафрагму сокращаться. С ним у Сергея мог появиться шанс «слезть» с аппарата искусственной вентиляции легких.

До Круглова этот дорогостоящий прибор, диафрагмальный стимулятор, ставили в России только детям — детям с риском внезапной остановки дыхания во сне. Было решено, что операцию проведут в случае, если Сергей так и не задышит сам. Шансы, как утверждает его отец, были: диафрагмальный нерв, который управляет дыханием, не был поврежден. Требовалась длительная реабилитация, которая могла бы восстановить работу нерва и функцию дыхания. Но врачи, по словам Сергея, «не занимались его дыханием», а готовили его к операции. Кругловы, отец и сын, утверждают, что в итоге операцию Сергею сделали без согласия самого пациента, который в тот ковидный год был совершенно беспомощен и изолирован от окружающего мира, сам он не мог даже позвонить отцу и был зависим от сотрудников клиники. «Сына не лечили от пролежней и не пытались снять с ИВЛ», — говорит Петр Круглов. 

«Перед операцией рядом со мной сели два врача и предложили надиктовать письмо моему сыну Владу или записать видео», — вспоминает Сергей. Но он не хотел прощаться. Не хотел никаких писем. Он сипло произнес: «Нет». Он собирался пережить и это. 

Имплант установили, но пользы он не принес: по неизвестной причине при подключении он вызывает невыносимую боль со стороны одного из электродов. А Сергей дышит — сам.

Без ИВЛ, без помощи стимулятора, который зашит внутри. Но одному в таком состоянии, даже с несгибаемой волей, не выплыть.

Человек на два часа

«Я не верил, что Сережа задышит сам, я знал это». 

Реабилитолог Владимир Качесов приходит на съемную квартиру Кругловых в Москве и пробует отключить аппарат ИВЛ с тем расчетом, что, если Сергей «продержится» 15 минут без аппарата, значит, и дальше сможет сам. Сергей дышит. Пять минут. Десять. В голове начинает немного гудеть и устает грудная клетка, но дышит. Он впервые дышит сам почти за два года, проведенные под аппаратом, из них в основном в одиночестве палаты, в которую из-за ковидных ограничений не пускали даже отца. Он дышит. Час, два, 13 часов. С самостоятельным дыханием его наконец принимают в реабилитационный центр — и прогресс идет каждый день: разрабатывается голосовой аппарат, появляется чувствительность в конечностях — покалывает, жжет, болит. Чувствительность возвращается по миллиметру, и каждый — как отвоеванная территория. «Эти два часа каждый день, пока идут занятия, я чувствую себя человеком — я двигаюсь!» — говорит Сергей.

Но как только наступает ночь и приходит пора ложиться спать, он перестает дышать. 

Ночь приносит кошмары, в которых он задыхается во тьме, и запаса воздуха хватает еще на три секунды, две, одну — а потом он вдыхает тяжелую плотную воду. Страх задохнуться парализует. И Сергей тихим голосом подзывает сиделку, чтобы она подключила ИВЛ. Так он дышит до утра. 

«Такого никогда со мной не было — ни такого страха, ни тупика, — говорит Сергей, подставляя лицо небу. — Даже когда я болел раком, все было в моих руках, а сейчас я не могу ими даже пошевелить…» Он полулежит в коляске в зеленом дворике реабилитационного центра. С неба на Сергея летят березовые «вертолетики». Он не может снять их с век сам — но ощущает прикосновение моей руки. «Сейчас нет ни одной клеточки в теле, которую я бы не чувствовал!» — с силой выдыхает он.

Маршрут помощи

У папы Сергея иногда опускаются руки. Он искал чуда, стучал кулаком по столу, был готов звезду добыть с неба — Петр Круглов неудобный, неуемный человек, который сделал для сына больше, чем, кажется, было возможно. Но и у таких гигантов духа силы заканчиваются — как воздух под водой. 

Иллюстрация: Анна Иванцова

«Сейчас заканчиваются средства, которые выделяли на Сережино лечение спонсоры, и моей зарплаты не хватает: оплачивать съемную квартиру, сиделку и реабилитацию», — говорит он.

Фонд «АиФ.Доброе сердце», который помогал Кругловым собрать деньги на оплату операции, не оставил их и после того, как его финансовая поддержка была исчерпана, — и Сергея взяли на программу «Сопровождение».

«С 2021 года фонд реализует программу “Сопровождение семей “Маршрут помощи” — это весь тот объем помощи, который мы можем оказать, помимо финансовой, — рассказывает врио директора фонда “АиФ. Доброе сердце” Светлана Горбачева. — Дело в том, что не по каждому пациентскому запросу мы можем дать положительный ответ: часто приходят обращения, которые попадают мимо наших приоритетных направлений помощи, но и в этом случае мы стараемся не отпускать человека с пустыми руками и сопровождаем каждый кейс информационной поддержкой, психологической и юридической, таким образом не отказывая никому». 

…Нам с Сергеем остается только попрощаться, и я знаю, что он чувствует тепло моей руки на своей. Но я еще не задала главный вопрос, без которого не могу уйти. И не знаю, как об этом спросить. 

Тогда Круглов отвечает на незаданный вопрос сам — потому что чувствует пространство каждой клеточкой. Он говорит своим едва слышным голосом — таким, каким разговаривают словно из-под толщи воды. Но по тому, с каким чувством он это говорит, кажется, что он кричит. 

«Я не сдамся. Я буду ходить». 

Сергей Круглов — уникальный пациент, но у фонда «АиФ. Доброе сердце» есть и другие подопечные, по чьим заболеваниям или трудным жизненным ситуациям фонд оказывает не адресную медицинскую помощь, а подхватывает их в программе «Сопровождение»: это и медицинская маршрутизация, и юридические услуги (выбивание положенных по закону лекарств и средств реабилитации, сложная логистика выплат на детей или получения квот, путевок и так далее), и психологические консультации. С весны 2022 года в программу «Сопровождение семей “Маршрут помощи”» попадают и все обращения от беженцев из Украины. Если пользоваться примером Сергея Круглова, то, пожалуй, «Сопровождение» — это про чувствовать другого каждой клеточкой. То, что позволяет сейчас держаться нам всем на плаву. Поддержать эту программу своим участием можно прямо на портале «Такие дела». 

0

Пограничное состояние, или Хроники сумасшествия в «Верхнем Ларсе»

[photostory_disabled]

Тридцатикилометровая автомобильная пробка на трассе, ведущей из России, начиналась практически на выезде из Владикавказа. Люди шли к границе пешком, ехали на велосипедах и самокатах, голодали, мерзли и охреневали от происходящего.

29 сентября ситуацию вроде как удалось стабилизировать: на следующее утро пробка сократилась вдвое. А сутки спустя у КПП не было ни одной легковой машины. Помог так называемый режим повышенной готовности — всех желающих выехать в Грузию отсекли еще на въезде в Северную Осетию.

Вид со стороны селения Балта, Дарьяльское ущельеФото: Анна Кабисова для ТД

Теперь, по всей видимости, легковой автотранспорт в республику будут пускать ограниченными партиями. Но лучший способ пересечь границу — добраться до Северной Осетии самолетом или поездом и воспользоваться услугами местных водителей. Судя по последним сообщениям в чатах, случаи, чтобы кого-то разворачивали на КПП, очень редки, а дорога до Тбилиси занимает всего несколько часов.

Кризис закончился. Многие предпочтут забыть его, как страшный сон. А кто-то запомнит навсегда.

Эмпатичные люди в меньшинстве

Вечер 29 сентября. На парковке у Дома печати во Владикавказе многолюдно, как и в предыдущие несколько дней. Здесь точка сбора волонтеров и место, куда неравнодушные горожане приносят гуманитарную помощь. На газоне много ящиков и пакетов. В них осетинские пироги, супы, салаты, курица, шашлык, средства гигиены, очень много бутилированной воды. Каждые два-три часа отсюда в сторону «Верхнего Ларса» выезжает по несколько машин.

Волонтер разгружает грузовую машину с продуктамиФото: Анна Кабисова для ТД

Для журналиста у волонтеров нет фамилий. Только имена. Некоторые скрывают, чем они занимаются, даже от родных и не уверены, одобрят ли подобное их работодатели. Рассказывают, что недавно подъезжали агрессивно настроенные парни с вопросами: «Что вы тут делаете? Вы понимаете, кому помогаете?» Чудом удалось избежать серьезного конфликта.

«Сергей Меняйло [глава Северной Осетии] не преувеличивает, когда говорит о том, что местные жители в большей степени негативно относятся к пересекающим границу, — считает Алик, один из тех, кто пришел этим вечером к Дому печати. — У многих в республике есть, скажем мягко, пренебрежение к московской тусовке. Мол, это богатые валят за границу, а мы тут застряли, так почему бы на них не подзаработать. Но там же дети, там женщины, там старики, нуждающиеся в помощи. Когда ты понимаешь это, то не можешь сидеть сложа руки».

Лена, координатор группы волонтеровФото: Анна Кабисова для ТД

Алик рассказывает, что среди волонтеров абсолютно разные люди: от простых парней «с района» до депутатов, от хипстеров до домохозяек. С абсолютно разным отношением к тому, что сейчас происходит в стране и за ее пределами. Если можно провести какое-то различие между этими людьми и теми, кто злорадствует, зарабатывает или просто равнодушен к чужому горю, то это будет грань между двумя мирами — сугубо рациональным и эмпатичным.

Эмпатичные люди, очевидно, в меньшинстве. Но именно они наиболее активны и готовы бескорыстно делать то, что считают правильным.

«26 сентября мне кто-то переслал сообщение из большой группы “Верхнего Ларса” о том, что заболели дети и им нужны лекарства, — рассказывает Лена, координатор волонтеров. — Я зашла в саму группу и просто открыла портал в ад: очень много просьб о помощи и какие-то неадекватные ценники за ее оказание. Например, цена на бензин доходила до тысячи рублей за литр, а за сто тысяч предлагали объехать очередь на мотоцикле. Я очень расстроилась. Надо было что-то делать».

Руслан, координатор группы волонтеровФото: Анна Кабисова для ТД

Руслан, муж Лены, создал чат «SOS Ларс» ночью 26 сентября, а уже утром в нем было около пятисот участников. Самые активные включились сразу и начали развозить лекарства, детское питание, еду, бензин адресно нуждающимся. Потом определили точку сбора, куда народ начал массово приносить еду, воду, подгузники, влажные салфетки, туалетную бумагу, корм для животных. А волонтеры стали доставлять все это на место.

«Люди, которые оказались заперты в пробке, по большей части были готовы провести какое-то время в очереди, — объясняет Руслан. — Первые два-три дня ты еще держишься. У тебя есть бензин, еда, вода. Жесть начинается на третий-четвертый день, когда все это заканчивается. Мы попали в пик, начали работать именно в этот момент».

Волонтеры разгружают автомобиль с продуктамиФото: Анна Кабисова для ТД

Среди тех, кто помогал застрявшим в пробке, — семья из Липецка. Андрей, Светлана и семилетняя Ева сами ехали в Грузию, планировали поближе познакомиться со страной, понять, как там относятся к русским и можно ли вести там бизнес. Изучив обстановку по чатам, решили пока не соваться на границу. Остановились во Владикавказе. Второй день приносят полные пакеты с едой к Дому печати.

«Судя по тому, что мы слышим, на границе какая-то дичь творится, — говорит Андрей. — А там такие же люди, как и мы. Если бы вовремя не сориентировались, были бы сейчас на их месте. Так что даже не возникает вопросов — помогаем чем можем».

Амурхан с первого дня работы «SOS Ларс» развозит гуманитарную помощь на мотоцикле. Он в числе немногих, кому удавалось пробиться сквозь заторы к самому верху (волонтеры для простоты используют понятия «верх» и «низ»: наверху — значит у КПП, внизу — у начала пробки).

Наклейка с названием группы волонтеров «SOS Ларс», которую клеили на автомобили и мотоциклы группы волонтеров, чтобы сотрудники ДПС могли отличать их в потоке транспорта в пробкеФото: Анна Кабисова для ТД

«Это картина не для впечатлительных. Настоящая гуманитарная катастрофа. Там дети, старики. Женщины мерзнут, плачут, некоторые с грудными детьми. Нам разницы нет, кто они и откуда, — они заложники ситуации, помогать им — это правильно, — Амурхан подчеркивает, что на мотоцикле у него российская символика, а на пакетах с едой изображены российский и осетинский флаги. — Я никакой не оппозиционер, я искренне за Россию, за Осетию. Просто людей жалко. Я уверен, что все они обязательно вернутся».

«Никакие они не волонтеры»

В сторону «Верхнего Ларса» мы выдвигаемся на трех машинах, к лобовому стеклу каждой приклеен лист с надписью «SOS Ларс». Часов девять вечера. Уже давно стемнело. Сначала проезжаем огромную колонну большегрузов, растянувшуюся по обочине. Пока до них никому нет дела.

Скопление красных габаритных огней задает гнетущую атмосферу: легковые машины и автобусы стоят в один ряд, где позволяет ширина дороги — в два. Объезжаем их по встречной полосе.

Периодически цветовую палитру ночи разбавляют всполохи красного и синего — патрульные машины встречаются примерно через километр, останавливаемся перед каждой. Сотрудники ДПС делают свою работу, которой так не хватало в предыдущие несколько дней. Разворачивают пытающихся проехать без очереди, регулируют движение встречных фур.

Ясмина, волонтер, везет человеку в пробке лекарстваФото: Анна Кабисова для ТД

Со мной в машине Ясмина, она волонтер-медик. На ее лице маска, на руках перчатки — все как положено. В рюкзаке куча таблеток, шприцы, ампулы для инъекций, даже набор скальпелей и шовный материал. Рассказывает, что за эти дни случилось несколько серьезных инцидентов: перелом, открытые раны, ножевые ранения. К счастью, в этих случаях к пострадавшим оперативно добиралась скорая.

«У меня тут каждый третий-четвертый ребенок с кашлем. Люди стараются экономить бензин, отапливают машины плохо, а по ночам температура падает ниже десяти градусов. Сегодня четверых детей прослушала — у всех бронхит».

Третий день с людьми из очереди работают двое волонтеров-медиков. Ирина приезжает после работы. У Ясмины отпуск, поэтому все свое свободное время она проводит у «Верхнего Ларса». Сегодня она была там с утра до пяти вечера, приехала в город, чтобы покормить кошку, и снова вернулась в ущелье.

«Сегодня три упаковки “Кеторола” улетело, по 20 ампул в упаковке. У людей от постоянного сидения невероятные мышечные и суставные боли. Нарасхват мочегонное — отекают ноги, особенно у сердечников. Большая проблема с диабетиками, не хватает инсулина».

Очередная остановка. Слышна брань в наш адрес. Кто-то обращается к полицейским: «Никакие это не волонтеры, они просто так повесили листы, нет у них никакой помощи». Агрессию можно понять: тут, внизу, самая большая проблема — желающие проехать без очереди.

Ясмина рассказывает про девушку на тридцать седьмой неделе беременности: «Ей вот-вот рожать. Мы с ней совершенно случайно столкнулись, когда ей стало плохо. Вот курирую ее вторые сутки, пока все в порядке. Была девушка, у которой случился выкидыш. На нервной почве. Ей остановили кровотечение, рекомендовали вернуться во Владикавказ, но она отказалась — они с мужем были уже наверху. Насколько я знаю, они уже пересекли границу».

Скопление автомобилей в пробкеФото: Анна Кабисова для ТД

В ущелье работают две бригады скорой помощи. Но на десять тысяч человек это капля в море. К тому же у скорой строгий протокол: она не останавливается, когда едет на вызов, даже если люди тормозят ее и просят о помощи. Наверху есть стационарный медпункт, но толку от него немного: медики сидят на месте, а люди в очереди предпочитают не покидать свои машины. Так что волонтеры-медики нарасхват.

«Был случай нервного срыва, — продолжает Ясмина. — Мужчина не мог прийти в себя, у него были панические атаки, суицидальные мысли, он уже ничего не хотел. Они с женой в итоге не смогли поехать дальше, развернулись. Несколько раз мне приходилось делать инъекции прямо на ходу. Человек был за рулем, а очередь двигалась. Просила приспустить штаны и делала укол в бедро».

Человек надевает теплую одежду. Поворот на «Суаргом». Несколько десятков человек, которые собирались пешком переходить границу, вынуждены были ночевать в горах под открытым небомФото: Анна Кабисова для ТД

На этот раз останавливаемся надолго. На дороге заграждения. Чтобы проехать, приходится вести переговоры. Оказывается, сегодня в очередной раз изменили правила пересечения границы. Теперь сделать это нельзя ни пешком, ни на велосипеде. На небольшой площадке толпа людей, которых это новость застала уже в ущелье. Дальше их не пропускают. Что-то разглядеть позволяет только свет фар проезжающих машин. Много молодежи. Чемоданы, переноски с животными, сваленные в кучу бесполезные велосипеды. В коляске маленький ребенок, заваленный одеждой. Его стараются согреть. Остальные уже мерзнут.

Спрашиваю у Ясмины:

— Что будет с этими людьми, если они вот так проведут тут всю ночь?

— В лучшем случае их просто продует. В худшем — воспаление легких.

Правило чрезвычайных ситуаций

Наконец окончательно останавливаемся. До верха еще километров восемь. Дальше проехать не разрешают. Где-то там впереди у Ясмины пациент — пожилая женщина с инвалидностью второй группы, после химиотерапии. Надо проверить ее состояние. По геометке в телеграме до нужной машины пятьсот метров. Я беру с собой немного воды и еды, и мы идем пешком.

В свете редких фонарей застывшая вереница машин, выстроившихся в два ряда, выглядит мрачно и обреченно. На боковых стеклах много одежды: где-то она сушится после стирки в горной реке, где-то просто выполняет роль занавесок. На зеркалах — пакеты: с едой, которая может пропасть в прогретом салоне, и другие, с мусором. Мусора много и на обочине. По большей части он уже слился с пейзажем, бросаются в глаза только отдельные кучи с характерным запахом.

Автомобиль в пробкеФото: Анна Кабисова для ТД

Время — около полуночи. Продвигаемся медленно.

«Я врач, все в порядке у вас? — Ясмина подходит к каждой машине, где видит приоткрытое водительское окно. — Дети есть? У них все хорошо?»

Кто-то жалуется на давление. Кто-то — на боль в горле. Я предлагаю еду. Многие отказываются. Видно, что им неудобно.

Подходим к автобусу Москва — Ереван. У дверей небольшая группа мужчин. Рассказывают, что внутри женщина, которая чем-то отравилась. Ясмина поднимается в салон. В этот момент пробка начинает двигаться. Пассажиры быстро заходят внутрь, но успевают не все: перед последним закрывается дверь. Тот начинает тарабанить в стекло, сначала робко, затем все настойчивее. Водитель смотрит в его сторону, но как будто сквозь него. Потом отворачивается и отпускает сцепление. Автобус трогается и вскоре исчезает за ближайшим поворотом.

«Ну и дела, — произносит Арсен, мой новый знакомый. Он слегка шокирован, но не злится. — Если бы автобус сейчас до самого КПП доехал, я бы даже порадовался. Но это нереально».

Пакет с осетинскими пирогами загружают в багажникФото: Анна Кабисова для ТД

Дальше вверх я иду уже с ним.

Арсен рассказывает, что они выехали из Москвы 24 сентября. До Осетии добрались часов за двадцать. Остальное время здесь, в пробке, — пятые сутки. У кого есть деньги — тратят. Но у многих их вообще не осталось: пассажиры автобусов в принципе не особо состоятельные люди. Его главная эмоция — разочарование. «Зарабатывать на бедах других людей — это не по-человечески. Такие деньги счастья не принесут, другой бедой отольются — закон жизни. Я такого беспредела нигде не встречал. Видел, как велосипед продавали. Маленький совсем, моему сыну восемь лет — у него такой же. За тридцать тысяч рублей. Ну что за суки? Стакан растворимого кофе — двести рублей, сосиска в тесте — триста. Даже в Москве таких цен нет».

Тем временем сверху прибегает Ясмина, освободившись из краткосрочного автобусного плена. Продолжаем искать ее пациентку, но быстро понимаем, что геометка была привязана к местности и после того, как очередь продвинулась, задача серьезно усложнилась.

«Возвращаемся, — командует она. — Если мы будем так тратить свой ресурс ради одного человека, то не сможем помочь другим. Правило чрезвычайных ситуаций».

Унизительный квест

Пограничный пункт пропуска «Верхний Ларс» никогда не считался удобным местом пересечения границы. Особенно в пик туристического сезона. Зажатая между скал Дарьяльского ущелья Военно-Грузинская дорога здесь периодически теряет всякое очарование, превращаясь в площадку для унизительного квеста.

Сотрудники ППС пытаются организовать движениеФото: Анна Кабисова для ТД

Таксисты и ВИП-персоны, объезжающие многокилометровую очередь по встречке. Сотрудники ДПС, наверняка не бескорыстно закрывающие на это глаза. Нерасторопные работники таможни. Антисанитария, обусловленная отсутствием элементарной инфраструктуры. Постоянные скандалы и даже потасовки в очереди, на преодоление которой можно потратить десятки часов. Водители автобусов, внаглую собирающие себе в карман деньги с измученных ожиданием пассажиров под предлогом «я сейчас договорюсь с пограничниками, чтобы нас быстрее пропустили». Все это происходит здесь постоянно. Но с объявлением мобилизации и началом массового исхода проблема масштабировалась многократно.

В какой-то момент платежеспособный спрос на внеочередное пересечение границы резко превысил предложение. Это и положило начало хаосу. К трем рядам машин, ждущих своей очереди на правой полосе, добавились еще три на встречке (здесь цена за место доходила до восьмидесяти тысяч рублей). Впереди весь этот поток ждало однополосное бутылочное горлышко въезда на КПП, где обстановка накалилась до предела. Непрекращающиеся склоки то и дело перерастали в потасовки, а однажды дело дошло даже до поножовщины.

«Было время, когда работники таможни, чтобы добраться на пересменку, шли пешком, — объясняет Инга, координатор волонтеров. — Соответственно, пока у них была пересменка, все полосы стояли. Это длилось полтора-два часа. И так два раза в сутки. Спрашиваешь: “Что происходит?” — “ДПС не работает”, — отвечают».

Впрочем, в каком-то смысле ДПС все-таки работала и даже неплохо зарабатывала.

28 сентября появилась информация о том, что после многочисленных сообщений о поборах на границе ФСБ задержала нескольких сотрудников ДПС. Позже в республиканском МВД подтвердили, что пятеро сотрудников действительно отстранены от работы на время доследственной проверки. Их подозревают в получении взяток — от пяти до десяти тысяч рублей. Глава пресс-службы МВД по Северной Осетии Зарина Кочиева перенаправила «Такие дела» с запросом о ходе дела в СК. На момент публикации ответа из СК редакция не получила.

Брошенный вдоль Военно-Грузинской дороги автомобильФото: Анна Кабисова для ТД

«Я слышала, как люди хвастались, что за ночь смогли заработать миллион, — рассказывает Инга. — Народ по дешевке продавал машины перекупщикам — за двести — триста тысяч. Кто-то просто бросал машины и уходил пешком, чтобы успеть пересечь границу, пока еще можно».

Нарастающие опасения, что в любой момент для мужчин призывного возраста могут закрыть границу, подогревали панические настроения. Добавил масла в огонь и приезд к КПП мобильного военкомата. Правда, вскоре стало понятно, что большинству бегущих от мобилизации он ничем не угрожает. Глава республики заявил, что там будут вручать повестки исключительно жителям Северной Осетии, которые пытаются выехать за пределы страны. Судя по всему, это действительно так. По крайней мере, никаких случаев массовых вручений повесток пока не наблюдалось.

«Одна женщина попросила просто посидеть в ее машине часок, чтобы она смогла хоть немного вздремнуть, — вспоминает Руслан. — Не воду, не еду просила, а чтобы кто-то подменил ее ненадолго за рулем. Ее муж пошел через границу пешком. А одной в машине не уснешь — пробка постоянно двигается. Она не спала трое суток».

Молодой человек в шортах и футболке греется возле костраФото: Анна Кабисова для ТД

На несколько дней государство просто отстранилось от выполнения своих функций близ границы, пустив все на самотек. Будто в назидание уезжающим. Работали только законы дикого рынка и принципы выживания. Первыми проезжали те, кто платил деньги. Предпочитавшие стоять в очереди по правилам проводили в ожидании по четверо-пятеро суток. И тоже платили. За бензин, еду, жизненно необходимые лекарства.

Местные жители, которые решили воспользоваться случаем и заработать, не могли не видеть, что в очереди много туристов, семей с детьми, жителей Армении, возвращающихся домой, беженцев из Украины. Но проще было представить всех, кто стоял в пробке, безликой массой, не достойной жалости, — богатыми мажорами, трусами, предателями Родины, чтобы не испытывать сомнений и угрызений совести.

Те, кто покинул страну, надолго запомнят эти истории о стремительном обогащении продавцов велосипедов, о беспринципных таксистах с их безумными тарифами. О том, как полицейские вымогали взятки задолго до подъезда к границе, об угрозах и шантаже в адрес тех, кто шел пешком.

«Мне безумно жалко всех»

Сейчас ситуация другая. И истории другие.

О людях, которые приспособились готовить еду в котле на горелке, собирая по соседям ингредиенты, а потом делили ее с окружающими. О парне, который, не желая менять привычный образ жизни, каждое утро совершал пробежки вдоль очереди. О коте, который сбежал из переноски и благодаря мощной кампании по его поиску в сети через сутки обнаружился в Элисте.

Пес девушки, которая ночует под открытым небомФото: Анна Кабисова для ТД

Мы пересказываем эти истории в час ночи, ежась от холода на небольшой освещенной фонарями площадке, куда продолжают приходить люди. Подходят дальнобойщики, робко спрашивая, можно ли им тоже взять немного еды, приходят люди издалека с пакетами, чтобы набрать провизии на несколько машин. Кто-то, пряча глаза, приходит второй, третий раз подряд, набирая каждый раз сколько может унести.

Девочки-волонтерки помогают найти необходимые продукты, разливают горячий чай.

«Сегодня людей не так много, — говорит одна из них. — А вчера тут было не протолкнуться. В полчетвертого ночи я еще здесь была. Остались только влажные салфетки. Люди все равно подходили — многим просто нужно было общение. Приходили поговорить. А вначале было очень много агрессии. Мы только подъехали, люди сразу обступили нашу машину — думали, мы без очереди хотим прорваться, кричали, возмущались. Когда поняли, что мы волонтеры, извинялись и благодарили».

Эльмира приезжает сюда уже третий день подряд. «В первый день здесь было особенно страшно, — рассказывает она. — Застали жуткую драку, машины стояли по три ряда в каждой полосе, гул от криков, женщины в обморок падали. Километров шесть мы шли вверх пешком, раздавали сэндвичи. Люди даже по отношению к нам были негативно настроены, пугались, отказывались. Когда мы видели детей, говорили: “Не хотите брать себе — возьмите детям”.

Мне всех безумно жалко: и тех, кто бежит из страны, и тех, кто не бежит. Некоторые просто домой едут. Парень здесь был один, в Армению возвращался, по-русски совсем не говорил. А у него бензин закончился. Остановился, а помощи попросить не может… Больше всего детей жаль, я столько грудничков видела. Домой вернулась — заснуть не могла: все это в голове крутилось».

Мужчина в автомобиле принимает продукты у волонтеров, которые идут вдоль пробки, чтобы раздавать привезенную еду, воду и средства гигиеныФото: Анна Кабисова для ТД

Подходит девушка в каком-то пограничном состоянии. Розовый спортивный костюм порядком измят и несвеж. Улыбается, но это, скорее, нервное. Долго пытается сообразить, что взять детям, чтобы покормить их, когда проснутся. Останавливается на бананах. Просит чая. «Пять дней не пили ничего горячего, — ее улыбка становится еще шире. — Младшему — пять. Хорошо, что не плачет. Для него это все как приключение: вокруг горы, можно камушки в реку покидать…»

«Свобода — это все, что у нас есть»

Два часа ночи. Мы с волонтерами возвращаемся к той точке, откуда закрыт проход для пешеходов. Люди, обреченные провести ночь под открытым небом, где-то нашли старые палеты, развели огонь. Из портативной колонки звучит бодрый и очень уместный речитатив ОксимиронаФизическое лицо включено в реестр иностранных СМИ, выполняющих функции иностранного агента  : «К черту старый дом. Пересоберем».

«Наверное, это лучшее, что я видела за последний год», — говорит девушка у костра. Утверждение, конечно, спорное, но ей виднее. В любом случае, эту ночь она запомнит навсегда. Под скалой, у огня, без представления, что тебя ждет дальше, но в окружении близких по духу людей. В двух шагах от свободы.

У поворота на «Суаргом», где остановили пеших, люди развели костер, чтобы погреться. Им предстоит ночевать под открытым небомФото: Анна Кабисова для ТД

Выгружаем здесь оставшуюся еду и воду. Подходим к костру погреться.

«Некоторым людям сложно сделать первый шаг, — говорит Юля из Питера. Это она о своем парне, который долго не решался уехать. — Мы выходили на митинги, боролись. Но в какой-то момент просто перестали верить, что в этом есть смысл: автоматически выходишь, получаешь палкой по голове и сидишь. Наступила какая-то дурацкая стабильность, когда страшно вообще что-то делать, а любой шаг вправо-влево — неизвестность.

Когда случилась мобилизация, я говорю: “Все, это последняя капля”. Он: “А вдруг мне не пришлют повестку?” Я: “Да какая уже разница”. За один день собрались. Сидели, мониторили чаты, сходили к нотариусу, подтвердили документы. Парень уволился с работы, купили билеты, сели на поезд. Мы поняли, что свобода — это все, что у нас есть».

Уже в поезде они узнали, что лучше всего пересекать границу на велике. В Прохладном была часовая остановка, успели на такси съездить в спортивный магазин, купили велосипеды, а на перроне во Владикавказе выяснилось, что они уже бесполезны.

Юля — преподаватель английского. В свое время ей удалось выпустить настолку по Достоевскому, собрав деньги на проект с помощью краудфандинга. Надеется, что в Грузии эти навыки пригодятся.

«Думала, гори оно все огнем, поеду с одним чемоданом. Но когда сидела в последний день, смотрела на комнату, думала: а как же мои растения? И очень стало грустно. Надеюсь, что соседи разберут».

Квартира у Юли ипотечная. Брошено абсолютно все. Остался только чемодан с вещами и воспоминания.

Дарьяльское ущельеФото: Анна Кабисова для ТД

«Я сейчас на антидепрессантах, мне нельзя пить. Но первым делом, когда приеду, выпью бокал гранатового вина и съем хачапури по-аджарски. Деньги есть. Но мы принципиально не хотим тратить их здесь. Мы хотим тратить их там. На новую жизнь».

0

«Могущество страны рушится на глазах, когда мы не можем достать нашего Брата»

Зал ресторана под завязку заполнен посетителями — обычное дело для вечера пятницы. Сентябрь еще балует теплом, поэтому многие стараются вырваться из Владикавказа на природу, а нижняя часть Кобанского ущелья с ее живописными пейзажами и многочисленными заведениями общепита — пожалуй, самый простой и удобный вариант сделать это. От города всего 20 минут пути.

В какой-то момент снаружи начинает доноситься странный гул — как будто со стороны гор приближается тяжелая техника, очень много тяжелой техники. Столы пустеют: люди высыпают на дорогу, чтобы понять, что происходит. Гул нарастает.

Уже полностью стемнело, и, кроме огней ресторана, местность освещает только цепочка фонарей, уходящая вверх по ущелью вместе с дорогой. И вдруг фонари начинают гаснуть. Один за другим. Как будто надвигающаяся гулкая тьма пожирает пространство. Посетителей ресторана охватывают дикий, животный страх и желание бежать прочь что есть силы. И люди бегут.

Им везет: повредив только часть заведения, сель останавливается. Никто из ужинавших и персонала серьезно не пострадал. А вот у тех, кто находился выше — на пути этой массы из льда и камня, — шансов выжить не было.

Когда станут понятны масштабы случившегося, это назовут крупнейшей в России гляциальной катастрофой.

Идеальное место для съемок

«С Тимофеем Носиком (исполнительный директор фильма “Связной”. — Прим. ТД) мы столкнулись на проходной Горьковской киностудии, — рассказывает Сослан Макиев, актер, сценарист и режиссер. — Я приехал туда, чтобы озвучить свою дипломную работу, с которой он мне как раз помогал — здесь, в Осетии. Так и так, говорит, ищем локацию для съемок нового фильма, нужна твоя помощь. В то время на Северном Кавказе было еще неспокойно, и Северная Осетия лучше всего подходила в плане безопасности. Хорошо, говорю, поедем, какие проблемы».

Сослан МакиевФото: Николай Жуков

Место для съемок нашли быстро. Кармадонское (оно же Геналдонское) ущелье подходило идеально. По сценарию фильма молодой парень возвращается из армии в родное горное село, встречается с родней и очень скоро понимает, что ему здесь не место.

Фильм «Связной» должен был стать второй режиссерской работой Сергея Бодрова — младшего. Его съемки начались 19 сентября на территории владикавказской колонии. Второй съемочный день проходил в ущелье — у селения Тменикау. Должны были снять несколько сцен. Но уже вечером этого дня не стало почти всей киногруппы, персонала, который помогал организовывать работу в ущелье, актеров и лошадей владикавказского конного театра «Нарты», принимавших участие в съемках. В общей сложности 43 человек.

«Ночью накануне мне приснился сон нехороший, — продолжает Сослан. — Я смотрю на ледник, а он сияет в лучах солнца. Говорю: “Посмотрите, какая красота”. И вдруг из этого сияния лицо девушки появляется. Восточный типаж, узкий разрез глаз, очень красивая. Я смотрю на нее, оторваться не могу, а она все ближе и ближе ко мне. И вдруг как вцепится ногтями мне в лицо. Я дернулся и проснулся. В комнате темно, и луна сквозь просвет в облаках прямо в окно светит. Было очень жутко».

Кармадонское ущельеФото: Cominf.org/cominf.org/node/1166481136/commons.wikimedia.org

С утра было не до воспоминаний о странном сне. День начинался нервно, на место приехали позже запланированного — подвел транспорт. Выбились из графика. Во время сцены разговора отца с сыном на дальнем плане по горному серпантину должны были идти груженые КамАЗы в сопровождении «Мерседеса». Сослан координировал их движение. «Дело уже к вечеру было. Смотрю, ближайший к нам ледник (не тот, который потом сошел, — его не было видно за изгибом ущелья) переливается в лучах заката как бриллиант розовый. И я по рации говорю: “Посмотрите, какая красота”».

10 страшных минут

«Ледяная масса, извиваясь подобно гигантской змее, ринулась вниз, влезая то на правую, то на левую сторону ущелья, сокрушая все на своем пути. Люди, лошади, скот и камни огромных размеров перетирались как в толчее», — писал геолог Эдуард Штейбер о сходе ледника Колка в 1902 году. Сто лет спустя кошмар повторился, только в гораздо большем масштабе.

20 сентября 2002 года в 20 часов 7 минут включились автоматические станции, следящие за сейсмической активностью в районе Казбека. Они зафиксировали колебания, которые позже будут интерпретированы как первые движения ледника. Колка начал раскачиваться. Через пару минут произошел обвал, и весь ледник сорвался с места, ударился о морены соседнего ледника Майли и гигантским валом воды, камней и льда обрушился в долину реки Геналдон.

Общий вид остановившихся ледовых масс у Кармадонских ворот. Съемка через 16 дней после схода ледникаФото: Igor Galushkin. NASA/commons.wikimedia.org

«По нашим расчетам, на разных участках скорость схода ледника доходила до 381 километра в час, — рассказывает Владислав Заалишвили, директор геофизического института Владикавказского научного центра РАН. — А длина ледово-каменного потока изменялась от пяти до трех километров при высоте 150—200 метров. Сейсмический эффект около селения Кали был сопоставим с шестибалльным землетрясением».

Владислав ЗаалишвилиФото: Николай Жуков

За семь минут ледовая масса со страшным грохотом буквально пропахала ущелье на 16 километров, снося линии электропередачи, базы отдыха и жилые дома. Масштаб катастрофы мог быть гораздо больше, если бы не Скалистый хребет на ее пути. Ледовый вал врезался в него, изменил направление, ударил в перпендикулярную стену (внутри которой как раз проходит тоннель, теперь печально известный на всю страну) и потерял значительную часть своей энергии. Основная часть ледника осталась именно здесь, а дальше сквозь теснину Кармадонских ворот вниз по долине устремился сель с обломками породы и льда. Он прошел еще 11 километров и снес по дороге несколько баз отдыха, прежде чем остановиться в семи километрах от поселка Гизель.

Сход ледника продолжался немногим более 10 минут и унес жизни как минимум 125 человек. 106 из них до сих пор считаются пропавшими без вести.

День съемок. Второй и последний

Воспоминания о последних часах перед любой большой трагедией всегда поражают мрачной предопределенностью. Банальные действия, простые фразы, случайные шаги, на которые в обычной жизни не обращаешь внимания, так и норовят выстроиться в судьбоносные цепи событий, от которых веет мистикой.

Артист конного театра Казик Багаев вместе с коллегами утром ехал в машине на место съемок, но попросил высадить его у дома. Он был с поезда — хотел оставить чемодан, переодеться и попасть в ущелье немного позже: было несколько вариантов уехать с другими участниками съемок. Поздно вечером он позвонил Лейле Теблоевой (актриса конного театра и жена погибшего в этот вечер актера Виктора Засеева). Рассказал, что везде опоздал и не уехал. «Что же ты мне сразу не позвонил? — вздохнула она. — Я тоже подумывала поехать, мы бы с тобой туда на такси добрались».

Народный мемориал в Кармадонском ущельеФото: Николай Жуков

Режиссер Сослан Макиев заранее заказал у женщины в Тменикау (селении, рядом с которым проходили съемки) три пирога и по старинной традиции предложил Сергею Бодрову помолиться. «Говорю, места тут особенные, со своей энергетикой, помолимся, чтобы все хорошо прошло». — «Сослан, умоляю, не сегодня», — ответил Бодров. «Ладно, не сегодня».

Съемки закончились около семи вечера, уже начало темнеть. Одна из машин выезжала раньше основной колонны. Сослан рассказывает, что Наталья Вотрен, ассистент оператора, сильно нервничала и во что бы то ни стало хотела уехать на ней. Места в машине было мало, Наталье пришлось сесть на операторские кофры, что было очень неудобно. И все это ради совсем небольшого выигрыша по времени — каких-то 10—15 минут. Эти минуты и спасли жизнь пассажирам той машины.

Самому Сослану после съемок пришлось подняться в селение: приехал администратор конного театра, захотел посмотреть, как там содержатся лошади. А на обратном пути Сослана перехватила женщина, у которой он заказал три пирога — те самые, для молитвы. Нужды в них уже не было, но женщина настойчиво просила: «Пожалуйста, возьмите, покушайте, я старалась». Пришлось снова вернуться — не пропадать же пирогам — и разделить их с остававшимися в селении участниками группы. Тем временем уже совсем стемнело.

Погибшие актеры конного театраФото: Николай Жуков

«Едем вниз, — вспоминает Сослан. — И вдруг сильный порыв ветра — чуть машину не сдвинул — и поток воды нас накрывает. Ничего себе ливень, думаю. Дворники включил, смотрю: нет никакого дождя. И дороги впереди нет. Подошел к краю, оттуда холод дикий и где-то вдали шум, камни громыхают. А масштаба ты не осознаешь. Первая мысль: дорогу завалило, где-то до завтра надо взять бульдозер, чтобы съемки не остановились. Шаг вперед сделал, намок, понял, что там какая-то жижа. Темно, ничего дальше двух метров не видно. А вдали черноту прорезают два световых столба, бьющие прямо в небо. Два луча света в абсолютной ночи. Я стою, всматриваюсь и не могу понять, что это, никак не могу себе объяснить. И только когда они накренились, я все понял».

Это была машина, которая выехала из селения чуть раньше.

До Владикавказа Сослан добирался пять часов окольными путями через два перевала. Группы на месте не оказалось.

«Но ты же не понимаешь, что произошло. И когда только рассвело — я даже домой не ездил, в гостинице поспал на диване — в пять утра на такси вернулся. Когда доехали до того места, где сель остановился, увидели эту груду камней и кусков льда, тогда все стало ясно. Тут у меня ноги и подкосились».

Лæггадгæнæг

«Когда случаются такие катастрофы, наверное, всем, кто потерял близких, кажется, что погибли самые лучшие, — говорит Агунда Бекоева. — Но тут просто невозможно отделаться от этой мысли. И с каждым годом я в этом все больше убеждаюсь. Как будто там решили собрать всех лучших людей и просто забрать в какой-то момент».

Ирина МисиковаФото: из семейного архива

Агунде было девять лет, когда ледник забрал у нее маму. Ирину Мисикову хоронили дважды. В первый раз без тела — в конце сентября, когда стало понятно, что никто не выжил. Второй раз — в октябре, когда ее тело все-таки обнаружили.

«Это был такой двойной ад, — вспоминает Агунда. — Но, наверное, больше для моих родных, чем для меня. Я понимала, что это смерть, что мамы больше нет, но я не плакала. Пришла какая-то прострация. В промежутке между похоронами папа взял меня на место трагедии. Единственное, что я помню, — черную непонятную грязь повсюду. Очень много грязи. И людей, которые разбрасывали над ней цветы. Так выглядела скорбь».

Ирина Мисикова была филологом. Больше 20 лет проработала в научной библиотеке. А последние пару лет — корректором в республиканском парламенте. В Кармадонское ущелье отправились большой компанией, отмечать день рождения одного из сотрудников. На базу отдыха Северо-Осетинского государственного университета. Там они все и остались.

В момент трагедии Ирине было 43 года. Агунда помнит маму как необыкновенно красивую, яркую и удивительно чуткую, стремящуюся помочь всем, у кого возникали проблемы.

«Ее первый муж умер. А его мать — мамина первая свекровь — прожила довольно долго, я ее хорошо помню. Мы жили бедно, но мама умудрялась несколько лет откладывать деньги, во всем себе отказывая, чтобы прооперировать ее: у свекрови было очень плохое зрение. Это мог сделать кто-то другой, но именно она, ее невестка, очень за это переживала. И помогла. И так во всем. Есть такое осетинское слово — “лæггадгæнæг”, которое можно перевести на русский примерно так: “человек, который стремится быть добрым и внимательным к каждому”. Это как раз про нее.

Агунда БекоеваФото: Николай Жуков

Есть видео, где мама приходит с работы, начинает читать Борхеса, а потом они с папой обсуждают последний фильм Кончаловского. Папа тоже не отставал, но мама была невероятным интеллектуалом. И если я что-то соображаю в языках и гуманитарной сфере, то только благодаря ей. Все это было заложено в первые 10 лет моей жизни. Мама смогла устроить меня в лучшую школу, а дома у нас было столько книг, что мне ни разу не пришлось ходить в библиотеку.

Похожа ли я на нее? По характеру точно нет. На нее мало кто был похож. Разве что внешне похожа».

Просветительская деятельность Агунды, борьба против домашнего насилия, чуткость и внимание к людям, попавшим в беду, хорошо известны многим в республике. Она гораздо больше похожа на маму, чем ей кажется.

«Дальше земли не упаду»

Спасательные работы длились 19 с половиной месяцев. Но их ход можно описать в нескольких строчках.

В результате обследования зоны бедствия были найдены тела 19 человек. Три из четырех тоннелей в районе катастрофы оказались прошиты насквозь селевой массой, и все усилия были сосредоточены на том, чтобы попасть внутрь самого длинного из них, где теоретически могли оставаться выжившие.

127 тонн взрывчатки ушло на то, чтобы расчистить площадку над его северным порталом. 42 метра вертикального колодца (шурфа) к предполагаемому входу в тоннель пробивали сквозь толщу льда вручную. Из-за небольшой ошибки в расчетах найти вход не получилось.

На месте схода ледника КолкаФото: Владимир Веленгурин / «Комсомольская правда» / PhotoXPress.ru

Затем были попытки обнаружить под стометровым слоем льда свод тоннеля и пробиться через него. Для этого на место была доставлена бурильная установка. 20 скважин было пробурено, прежде чем попытки увенчались успехом.

Но северная часть тоннеля оказалась затоплена водой, находящиеся внизу водолазы ничего не обнаружили. Бурить продолжили южнее. После того как удалось спуститься в свободную от воды часть и убедиться, что она пуста, поиски решено было прекратить.

Эти факты не дают почти никакого представления о том, что на самом деле происходило в поисково-спасательном лагере.

«Почти все, что было сделано за эти месяцы, сделано без помощи государства, — говорит Сослан Макиев. — Государство пришло, посмотрело и на третий день сказало, что ничего сделать нельзя. Генералу Легошину [начальнику отряда “Центроспас” МЧС России] задали вопрос про тоннель: “Вы можете ответственно, стопроцентно сказать, что там нет людей?” — “Стопроцентно не могу, — ответил он. — Но шанс такой маленький, что проверять не стоит”».

У людей, которые думают о своих пропавших близких, всегда немного другое отношение даже к самым ничтожным шансам. И когда МЧС объявило, что продолжать поисково-спасательные работы не имеет смысла, люди сами эти работы продолжили. Пришлось остаться и сотрудникам МЧС — чтобы обеспечивать безопасность лагеря.

«Ребята там были-то нормальные. Поддерживали нас, подсказывали, помогали. Сделали ступеньки на склоне, навесной мостик через трещину. Они действовали в рамках тех задач, которые были им поставлены. Задачи лезть в тоннель у них не было. Но докладывал о продвижениях всегда человек в форме МЧС, так что создавалось впечатление, что именно спасатели там работают».

Одной из самых сложных задач было пробить сквозь толщу льда вертикальный шурф. Работа продвигалась медленно: паковый лед прочнее горной породы. Но процесс не останавливался ни на минуту — работали посменно. Колодец, в который опускались добровольцы, сдавливало со всех сторон оседающим льдом. Доски и бревна, поддерживающие каркас, звенели от напряжения.

Сослан опускался несколько раз. «Там страшно было находиться даже минуту. Тусклая лампочка, темнота, холод, вода сочится со всех сторон, ледяные стены, которые грозят схлопнуться, а ты стараешься не обращать на это внимания и ковыряешь дорогу в неизвестность. Мы попросили спуститься одного шахтера, чтобы оценить ситуацию. Он вылез оттуда бледный, сказал: “Вы такие смелые, потому что не понимаете, насколько это опасно”».

Поисковая бригада на месте схода ледника КолкаФото: Владимир Веленгурин / «Комсомольская правда» / PhotoXPress.ru

Дорога от лагеря к месту проведения работ проходила через нагромождения льда и камней. Точнее, вначале не было никакой дороги. Ее пришлось прокладывать собственными силами и постоянно биться за ее существование в теплое время года, когда лед таял, оседал и шел трещинами.

«Сначала у нас был небольшой старенький ЧТЗ. Алексей Атаманенко на этом бульдозере пошел по огромным щелям и сделал нам дорогу со словами: “Дальше земли не упаду”. Потом появился тяжелый “Чебоксарец”. Но техника часто ломалась, и часть людей, вместо того чтобы отдыхать после колодезных работ, вынуждена была чинить тракторы. А потом приехал маленький шустрый “Катерпиллер” — Валентине Николаевне (мать Сергея Бодрова. — Прим. ТД) удалось договориться о нем по частным каналам — и в два счета справился с огромным объемом работ.

А если бы таких бульдозеров было, например, шесть? Мы бы не просто подошли к скале, а весь этот ледник распотрошили максимум за месяц. Не нужно было бы ничего взрывать и бурить. А месяц вполне можно было продержаться в тоннеле, с учетом того что у съемочной группы были с собой еда и теплая одежда.

Я смотрел, как работает “Катерпиллер”, и мне было так обидно. У нас ведь такая страна — огромная, могущественная. И все это могущество на твоих глазах трещит по швам и рушится, когда мы не можем всей страной достать нашего Брата и тех, кто с ним».

«Плакать в лагере не разрешали»

Сослан Макиев настороженно относится к журналистам. Впрочем, не он один. Большинство тех, кто работал в лагере, старается вообще избегать общения с прессой. И на то есть причины.

«Чего только не писали о спасательном лагере. Что государство тратит на нас огромные средства и даже что мы тут якобы деньги водочные отмываем. А о том, что нам нужна техника, не написали ни разу. Зато постоянно рисовалась картина, как мы тут весело сидим на природе, готовим еду, наслаждаемся хорошей погодой».

Макиев говорит, что внешне все действительно выглядело так. В первые месяцы у ледника стояло более 300 человек — родственники, друзья пропавших, просто добровольцы со всей страны. Разбили палатки, жили одной большой семьей. В лагере не было траурных настроений — и это бросалось в глаза, но никто со стороны не мог и представить, каких это стоило усилий.

Поисковая бригада на месте схода ледника КолкаФото: Владимир Веленгурин / «Комсомольская правда» / PhotoXPress.ru

«Плакать в лагере не разрешали. Заплакал — иди отсюда. Если плакать — вон там. И женщины на самом деле уходили на склон и там плакали. Потом приходили, успокоившись. Чтобы друг друга не деморализовывать. Иначе ты заплачешь — и она заплачет, и я заплачу. Плакать будем или искать?»

С продуктами лагерю помогали обычные люди: кто мешок картошки принесет, кто соленья, кто мясо. В теплое время года из мяса делали тушенку и закрывали в банки — чтобы не пропало. Еду готовили на огне в больших котлах. «Я сам несколько раз готовил. Как-то плов сварил, карпов целиком зажарил — не кусочками какими-то, а как положено. Понимаю, как это могли воспринимать. Но это же не вся картина. Ты приезжай сюда, когда зуб на зуб не попадает, когда дрова мокрые, когда ураганный ветер срывает палатку и ты стоишь под снегопадом, греешься у печки».

Сослан периодически покидал лагерь: занимался снабжением, поддерживал связь с городом. Но были и те, кто прожил на леднике с первого до последнего дня поисков.

«Люди буквально бросали свою жизнь, работу, привычный комфорт. Столько было людей, что обо всех невозможно рассказать. И не рассказать нельзя. Например, Володя Сухин. Ему на тот момент было 72 года. Он приехал, чтобы найти своего соседа Валеру, они вместе рыбачили. Оставил семью и прожил здесь все время. В таком возрасте. Ради соседа».

Константин (Кот) Джерапов — еще одна поистине легендарная для лагеря фигура. Успешный бизнесмен, он потратил на поиски пропавших не только невообразимое количество сил, почти два года жизни, но и практически все свои деньги.

«Это было еще в самом начале, — вспоминает Сослан. — Но на местные власти уже давили из Москвы. Речь шла о том, чтобы нас физически вывезти из ущелья силами МВД. В республиканском правительстве шло совещание по этому поводу. Я помню, мы сидели в палатке, когда раздался звонок. Кот ответил: “Хотите нас выгнать силой? Нас 300 человек, мы все охотники, и у нас есть взрывчатка”. И положил трубку. Никто больше не пытался избавиться от лагеря».

Поисковая бригада на месте схода ледника КолкаФото: Владимир Веленгурин / «Комсомольская правда» / PhotoXPress.ru

Если отношения обитателей лагеря с государством и СМИ можно было назвать сложными, то от простых людей они чувствовали только поддержку. В лагерь приходили письма.

«Баженова Надежда Петровна — представляешь, я до сих пор помню ее имя! — из Нижнего Тагила. Ей уже тогда было больше семидесяти. Вместе с письмом она прислала ею связанные шерстяные носки и тысячу рублей. “Купите на них себе сахар”, — написала. А еще: “Я не умру, пока вы не докопаетесь”».

«Он для меня не умер»

«Когда я рассказываю про отца, многие люди, зная, что он погиб, как-то смущаются, чувствуется неловкость, — говорит Батраз Засеев. — А мне, напротив, очень легко говорить о нем. Потому что человек для меня не умер. Я бывал на похоронах родственников, и, когда видишь мертвого человека, мозг твой это понимает и принимает. А тут нет ощущения, что нет человека».

Тело Виктора Засеева так и не нашли. Он был одним из актеров конного театра «Нарты», принимавших участие в съемках «Связного». Батразу в тот момент было девять лет.

«В Северной Осетии его знали если не все, то очень многие. Рекордсмен СССР, десантник, каскадер, актер, педагог — он успел проявить себя в самых разных сферах. Правда, одно время я старался не говорить, кто мой отец. Был у меня такой комплекс. Казалось, люди подумают, будто я пользуюсь его известностью. А потом вдруг решил: он о себе ничего уже не расскажет. Если я этого не буду делать, кто-то и не узнает о нем, а кто-то, возможно, забудет через несколько лет. Человек продолжает жить именно в наших воспоминаниях. Надо, чтобы его помнили».

У театра «Чё», в котором играет Батраз, есть спектакль «Мама на Востоке». В нем актеры рассказывают реальные истории из жизни, в основном о своих мамах. Но есть там и воспоминания о Викторе. К 20-й годовщине трагедии в Кармадонском ущелье Батраз планирует сделать подобную новеллу, посвященную отцу.

Батраз ЗасеевФото: Николай Жуков

«Однажды он купил три велосипеда — мне тогда было лет семь-восемь. На одном ездил сам с самым младшим из нас — Урузмагом. И мы с Сосланом. Ездили через весь город к водной станции. Потом я много таких же семей велосипедистов видел. А тогда это выглядело очень необычно, нас знал весь Владикавказ. Недавно нашли его блокнот с записями тех времен: “Опять подрались. Этот лучше. Этот сачкует”. Это он заметки делал для себя. Серьезно подходил к делу.

Мы с братьями ведь практически родились в конном театре. Я помню, как мы наблюдали за репетициями, за тем, как отец преподает, а потом сажали деда, бабушку, родственников, родителей и показывали придуманные сценки и постановочные драки».

Сейчас Батраз, как в свое время Виктор, играет в театре, снимается в кино. Но в основном преподает сценическое движение. В МХТ, во ВГИКе, в школе Константина Райкина, в Институте современного искусства.

«Повлиял ли отец на мою судьбу? Он и продолжает влиять. Если раньше он мог не знать о каких-то моих косяках, то теперь он вообще все время за мной следит и все обо мне знает. Это сильно мотивирует».

Причины катастрофы

«Мне никогда не было страшно в горах, — рассказывает Агунда. — Но в июне этого года мы поехали с компанией отдыхать в Геналдон. Я сразу почувствовала дуновение какого-то невероятного холода. И тогда кто-то показал — сзади нас ледники. Казалось бы, просто ответил на вопрос. Но меня такой ужас охватил. Я читала много раз, как происходил сход. Пыталась представить, что люди чувствовали в этот момент, как быстро это произошло, было ли им больно. Как они слышали сумасшедший грохот и ощущали холод… Я развернулась и села перед костром так, чтобы видеть ледники. Сидеть спиной к ним я не могла».

Агунда говорит, что это был единственный раз, когда детальное знание обстоятельств кармадонской трагедии сыграло с ней злую шутку. Обычно эффект был обратный. «За эти годы я прочитала, наверное, все, что было написано на эту тему. И когда стала хорошо разбираться, когда начала понимать природу катастроф, мне стало спокойнее».

Схема движения ледника Колка 20 сентября 2002 года. Подготовлена геофизическим институтом ВНЦ РАНФото: Геофизический институт ВНЦ РАН

Многие исследователи сходятся во мнении, что ледник Колка буквально выскользнул из своего ложа. Причиной тому могло стать большое количество воды, скопившейся под его толщей. Что, в свою очередь, могло быть спровоцировано необычайно дождливым летом и донным таянием льда вследствие вулканической активности Казбека. Иначе сложно объяснить столь стремительный обвал ледника, особенно учитывая довольно небольшой уклон поверхности его вместилища — 7—9 градусов.

Владислав Заалишвили объясняет, что сейсмографы зафиксировали сильный импульс — удар, определивший начало схода ледника. Но направление удара — сверху или снизу он пришелся — определить невозможно. Снизу удар мог быть гидродинамическим (воздействие большой массы накопившейся воды) и газодинамическим (выброса газа), а сверху на Колку мог рухнуть один из висячих ледников. Заалишвили не исключает ни одного из вариантов и даже сочетания нескольких факторов. И, собственно, этот вопрос является главным предметом разногласий между учеными.

Колку принято называть «пульсирующим» ледником. Пульсация предполагает медленное перемещение массы льда на начальном этапе подвижки ледника, его дробление, изменение структуры. Так было и в 1902 году, и в 1969-м. Катастрофа 2002 года произошла по совсем другому сценарию. Внезапно.

— Вариантов спрогнозировать сход не было? — спрашиваю у Владислава Борисовича.

— У меня, во всяком случае, точно не было — отвечает он. — Да и ни у кого их не было, давайте скажем прямо.

Тоннель

Многие из наблюдавших за поисково-спасательной операцией так и не смогли понять, что же двигало людьми, которые упорно продолжали прорубаться сквозь лед и камень, даже когда не осталось никаких шансов найти выживших. Таких упрямцев со временем становилось все меньше, на последнем этапе не более 30 человек — они просто не могли уйти, не доказав (прежде всего себе), что сделали все, что могли.

И тогда действительно было сделано все возможное. Часть тоннеля оказалась заполнена водой, и откачать ее не получилось. Через узкий колодец можно было попасть в сухую часть тоннеля. Но извлечь весь заблокировавший проход песок тогда было нереально. Это можно было бы сделать сейчас.

«Думаю, что в тоннеле может находиться как минимум одна машина», — считает Сослан. Он вспоминает рассказ Азы Сидаковой, местной жительницы, которая видела двигавшуюся колонну машин съемочной группы. Аза шла доить корову, и только приступила, как вырубился свет: это ледник снес линии электропередачи.

Кармадонские воротаФото: Николай Жуков

«Я сам мерил шагами расстояние, которое она прошла к коровнику, прикидывал время. Колонна могла несколько метров не доехать до тоннеля, несколько метров переехать его, с большой долей уверенности можно предположить и то, что колонна была как раз внутри.

Есть и еще одна деталь. В воде, заполнявшей тоннель, мы нашли зарядное устройство для аккумуляторов, принадлежащее Тимофею Носику. Оно пластиковое, то есть хрупкое, но абсолютно целое — без единой царапины. Как оно могло там оказаться? Конечно, его могло принести течением. Но куда более вероятно, что машина, в которой он находился, где-то поблизости от места находки».

Сослан подчеркивает, что речь идет не о том тоннеле, где нарисован портрет Бодрова и висит мемориальная табличка. Тот расположен в теснине и был мгновенно прошит насквозь селевой массой. Тоннель, где теоретически могли оставаться выжившие и где, собственно, шли поисково-спасательные работы, находится перед Кармадонскими воротами, довольно высоко над ущельем. Ледово-каменная масса накрыла его сбоку, завалив оба входа, но оставив внутри пустоты. Из 286 метров тоннеля добровольцам в свое время удалось обследовать только часть. 110 метров запаковано по сей день.

Долина реки Геналдон через 20 лет после схода ледникаФото: Николай Жуков

«Нижняя часть до сих пор завалена, оттуда сейчас вытекает родник. А верхняя — свободна. И ты можешь пройтись по тоннелю ровно до того места, до которого в свое время дошел Кот, уперевшись в стену из песка. Чтобы сейчас пройти тоннель до конца, надо совсем немного — спецтехника и желание. Конечно, это не добавит мира, если там обнаружат Бодрова. Но если он действительно в тоннеле, ему там тоже не место».

Сослан пытается рассмотреть ситуацию с точки зрения режиссера, который решил бы снять полноценный фильм об этой катастрофе. «Это не получится сделать. Потому что в истории нет конца. Если в тоннеле оставались выжившие, которые погибли, не дождавшись помощи, — это один финал. Если тоннель пуст — совершенно другой. Но сейчас мы определенно не можем утверждать ни первое, ни второе».

Колка не прощает ошибок

«Пока чаша ледника не заполнится, вряд ли есть повод опасаться нового схода, — считает Заалишвили. — А сейчас она полна только наполовину. С другой стороны, критическую массу при определенных условиях ледник может набрать за полгода. Поэтому он требует постоянного внимания».

По словам ученого, в последние годы ведутся регулярные съемки этого района с помощью спутников. Но этого мало. К тому же потенциальная опасность для жителей горных территорий исходит не только от ледников. Казбек — это спящий вулкан. И пусть его корневая система сейчас менее активна, чем того же Эльбруса, от него всего можно ожидать. Но к сожалению, многие процессы, с ним связанные, сейчас не изучают. Нет оборудования.

Ученый объясняет, что для развития системы инструментального мониторинга необходимо заменить существующие сейсмические станции на современные и, что принципиально важно, обеспечить мгновенную передачу данных на мониторы и серверы геофизического института ВНЦ РАН — только тогда можно будет говорить о полноценной системе раннего предупреждения. Сейчас же данные со станции, установленной рядом с Колкой, снимают вручную. То есть для этого каждый раз приходится пешком подниматься к леднику.

Владислав Борисович называет сумму 10—12 миллионов рублей. Именно столько необходимо в общей сложности для совершенствования системы мониторинга и предупреждения схода ледника. Смешные деньги с учетом важности задачи. Но их нет.

Зафиксированные случаи схода ледника Колка датируются 1834, 1902 и 1969 годами. Но опасность ледовых катастроф была известна местному населению с давних времен.

Мемориал жертвам схода ледника КолкаФото: Николай Жуков

«Люди, живущие в ущелье, памятуя о том, что ледник сходит постоянно, строили дома повыше, — говорит Агунда. — И мне удивительно, как этот опыт был полностью проигнорирован, когда внизу стали строить жилые дома и базы отдыха. Есть же документальные свидетельства о жертвах и разрушениях — обо всем этом просто забыли. Я этого и сейчас боюсь — что со временем все забудется и будут совершены все те же ошибки. Колка их не прощает».

— Насколько эта тема сейчас обсуждается?

— Не сказать, что она в фокусе внимания. О Кармадоне, конечно, помнят, но тут ведь вот в чем дело. За последние десятилетия в Осетии столько всего происходило, кроме этого, — и теракты, и вооруженные конфликты. Всевозможные трагедии случались так часто, было столько горя, что у нас уже, наверное, коллективное ПТСР .

Агунда рассказывает про своего дядю Казбека Мисикова, который не без труда пережил смерть родной сестры в 2002-м, а спустя два года со всей семьей оказался в числе заложников в бесланской школе. К счастью, все они остались живы, а самому Казбеку, отслужившему в свое время в саперных войсках, даже удалось незаметно для террористов обезвредить одну из бомб.

Подобные истории, когда трагедии каскадом накрывали людей в Северной Осетии, не уникальны.

«Многие семьи здесь такие, — вздыхает Агунда. — Нас же не так много».

Редактор — Инна Кравченко

0

Неля и ее кошмар

«Вот сила была!»

Неля сидит на кухне приюта «Покровской общины» в ярко-красном свитере и задумчиво перебирает пальцами, постоянно трогает лицо и смотрит куда-то сквозь меня и в сторону. Один глаз у нее практически не видит из-за катаракты, есть проблемы и со слухом. На вопросы Неля отвечает после паузы:

«Мать умерла в Харцызске, там и похоронена. Отец снова женился в Донецке, купил машину. Мы сперва с ним ездили там — кино развозили по клубам. Потом он пошел на шахту работать, на Засядько. Работал до самой пенсии, я там училась в школе. Потом на “Точмаш” пошла».

Из-за ранней смерти матери детство Нели не было простым: старшая сводная сестра ее обижала, родные братья не защищали. Но все равно те времена — конец пятидесятых и шестидесятые — самые светлые в жизни, о них она рассказывает охотно, даже смеется своим воспоминаниям.

Неля СладкомедоваФото: Лиза Жакова для ТД

«Я когда устроилась на “Точмаш” работать, меня как начали пугать, что на станке токарном то волосы закручивает, то руки отрывает, я вообще боялась до станка подойти, еще там штамп этот: бум-бум, — весело говорит Неля. — А потом, когда научилась на токарном станке работать, всё, понеслось… Там болванка — тридцать килограммов, представьте, а я девчонка, только со школы. Я приду домой — отрубаюсь. Меня отец на руках в кровать относил от телевизора, не могла уже. Я не знаю, как я еще на танцах на таких каблуках танцевала после работы? Вот сила была!»

Там же, на «Точмаше» — заводе точного машиностроения — Неля познакомилась с первым мужем, родила дочь. Но через несколько лет брак распался. «Из-за матери его мы разбежались, — кратко объясняет Неля. — Потом второй муж — от него сын у меня родился. Восемнадцать лет прожили».

«То дочка погибла, то сын в тюрьме»

До конца восьмидесятых жизнь Нели была вполне спокойной и упорядоченной: дети росли, с мужем у них были хорошие отношения. Неля работала, как она говорит, «в связи», то есть на почте, — долгие годы разносила письма, гуляла по городу, работа ей очень нравилась.

Стабильность позволяла переносить даже серьезные невзгоды, например ужасный пожар, который уничтожил их дом и чуть было не унес жизнь маленькой тогда еще дочери, она едва успела выбежать из здания на улицу. Дом — со всеми документами и вещами — сгорел дотла, но документы восстановили, а новую жизнь начали в двухкомнатной квартире в другом районе Донецка, выданной государством. Неля устроилась работать на хлебозавод неподалеку. Вскоре начались девяностые. В новом мире жизнь изменилась до неузнаваемости.

Неля СладкомедоваФото: Лиза Жакова для ТД

Трагедией, с которой началась черная полоса, стала смерть дочери в конце девяностых. Девушке только исполнилось восемнадцать, она съехалась со своим первым парнем, и он в пылу ссоры жестоко ее убил. «Какой-то ненормальный, посадили его», — почти шепчет Неля. Но легче от правосудия не стало. И беды посыпались одна за другой.

Через несколько лет сын связался с плохой компанией и оказался на скамье подсудимых, а затем и за решеткой: посадили семнадцатилетнего парня на целых семь лет. Этой трагедии не выдержал муж. Страшно переживая за сына, скоропостижно скончался почти сразу после приговора. Вслед за ним ушли и родители мужа, вместе с которыми семья жила в квартире. Неля осталась совершенно одна.

«Сын в тюрьму попал в 2003-м, — говорит Неля, глядя в никуда. — Потом, в общем, братва какая-то… наехала. Я думала: лучше квартиру отдам — за сына боялась. Очень боялась».

Неля СладкомедоваФото: Лиза Жакова для ТД

«Черные риелторы» заставили Нелю отписать им квартиру и выгнали ее на улицу. Некоторое время женщина жила в каптерке на стадионе, где работала уборщицей, а когда сын вышел из заключения, поселилась с ним в съемной квартире. Но вскоре молодой человек женился. «Невестка придиралась чего-то все время, — рассказывает Неля. — Если у нее борщ скиснет, я виновата, а меня целый день и дома не было. То не так, это не так… Я от них уехала».

«Как в рабстве работала»

Всю жизнь Неля много и тяжело работала и не привыкла просить помощи у людей. Поэтому, вновь оказавшись без крыши над головой, не стала обращаться к родным старшим братьям, которые теоретически могли ее как-то поддержать, а решила, что разберется сама. Главное — найти хорошую работу, пенсии на достойную жизнь и аренду жилья категорически не хватало.

«Я на вокзале железнодорожном на остановке сидела, подошли цыгане, меня спросили: “Не хочешь заработать? За детьми будешь смотреть” — что-то такое», — говорит Неля. На странное предложение она согласилась, настолько отчаянной была ситуация. К тому же новые знакомые обещали совершенно бесплатно перевезти ее в Петербург, где Неля рассчитывала заработать денег на съем жилья, получать украинскую пенсию.

Все пошло наперекосяк с самого начала. Вместо Петербурга ее и других согласившихся — в основном людей с тяжелой инвалидностью без рук и ног — привезли в Краматорск и заставили попрошайничать на вокзале. Все деньги у Нели и ее коллег, естественно, отбирали, тщательно обыскивая каждый вечер. На руки она не получала ничего, платой за своеобразный труд было место в переполненной квартире и скудная еда. «Как в рабстве работала», — вспоминает Неля то время.

Неля СладкомедоваФото: Лиза Жакова для ТД

«Цыгане» вскоре действительно перевезли Нелю и еще несколько человек в Петербург, точкой их работы стал Московский вокзал — самый оживленный и многолюдный в городе. Схема здесь оказалась прежней: Неля попрошайничала на вокзале, деньги отдавала «цыганам», которые сняли для своих рабов трехкомнатную квартиру неподалеку. Примерно в то время у Нели украли сумку со всеми документами, а с нею — и возможность вернуться домой. Да и дома у нее уже не было.

В рабстве Неля провела около года, но потом все-таки сбежала. Жила на улице, потом в работном доме, где получала 500 рублей в неделю за уборку помещений, потом снова на улице. Бродяжничала, но всегда находила способ хоть немного заработать и, несмотря на тяжелейшие условия жизни, никогда не пила, старалась следить за собой. Вернуться на родину или выйти на связь с родственниками не пыталась.

«Уже смысла не было туда ехать, ну поеду я, а где я там буду жить? К родственникам сунусь? У них свои семьи, — говорит Неля. — А теперь что я поеду? Там война. Люди оттуда бегут».

«Неля в безопасности»

Жизнь на улице серьезно отразилась на здоровье Нели: спать на вокзалах и плохо питаться — не лучшее занятие для женщины семидесяти лет. Вместе с подругой Неля хотела устроиться на очередную работу и переехать в хостел, но попасть туда без документов не смогла.

Счастливый случай подвернулся два года назад: Неля разговорилась на вокзале с приятной молодой женщиной — Анастасией — и рассказала ей обо всех своих злоключениях. Анастасия раньше работала в «Покровской общине» — благотворительной организации, помогающей пожилым и людям с инвалидностью, оказавшимся на улице, поэтому не понаслышке знала о проблемах бездомных.

Неля СладкомедоваФото: Лиза Жакова для ТД

Девушка предложила Неле переехать в ее пустующую комнату в коммуналке и стала бескорыстно ей помогать. Правда, на то, чтобы заняться восстановлением документов или выйти на родственников Нели, у Анастасии не хватало времени и сил, но кров и пропитание стали огромной поддержкой.

В коммуналке Неля прожила около полутора лет и жила бы дальше, но из-за привычки к уличному быту и забывчивости несколько раз затопила квартиру снизу — в общем, стала источником проблем. Соседи попросили Анастасию поискать для Нели новый дом. Тогда девушка обратилась к бывшим коллегам — в «Покровскую общину». И как только освободилось подходящее место в приюте, Неля переехала.

Здесь она живет в комфортной женской комнате. В общине можно не думать о еде и крыше над головой, общаться с другими постояльцами, гулять и заниматься любимым делом. Для Нели это рисование, которое она обожает еще с юности.

Еще Неля получила недоступную ей прежде медицинскую помощь — в общине ее осматривает и консультирует Святой Евгеньич — знаменитый питерский врач, который помогает бездомным. Он выписал лекарства, которые купила «Покровская община», теперь Неля чувствует себя получше, хотя ноги плохо ходят до сих пор — сказываются годы жизни на улице.

Постепенно идет работа и над документами, без которых Неля не сможет получать пенсию или плановое лечение. Но с этим вопросом все пока очень сложно — добиться хоть какой-то официальной информации из Донецка сейчас нельзя. Есть небольшая надежда, что Неля попадет в программу помощи беженцам. Хотя и это неточно — в Россию она приехала еще в 2011 году, задолго до нынешних событий.

«Восстановить документы сейчас практически нереально, еще буквально несколько лет назад был какой-то шанс, сейчас все изменилось, конечно, — говорит социальный работник “Покровской общины” Евгения Кипитинская. — Но, по крайней мере, сейчас Неля в безопасности, и, пока она живет в приюте, мы что-нибудь придумаем».

Неля СладкомедоваФото: Лиза Жакова для ТД

«Покровская община» ежегодно помогает вернуться к достойной жизни десяткам людей, которым больше не на кого надеяться: предоставляет кров и пищу, помогает пройти лечение и восстановить утраченные документы, устраивает в дома престарелых и другие государственные учреждения. Но сейчас помощь нужна самой «Покровской общине». Многие ее сотрудники работают всего на треть ставки, а остальное время проводят в приюте как волонтеры, но даже при таком подходе средств не хватает.

Пожалуйста, пожертвуйте немного денег «Покровской общине»! Уже тридцать лет она помогает людям, с которыми жизнь обошлась особенно жестоко. Эти средства пойдут на оплату труда психолога, повара, социальных работников и других сотрудников организации, без которых комплексная помощь бездомным просто невозможна. Спасибо вам!

0

Верить больше не во что

«Зачем я забрала его с войны?»

Пока бабушка говорит, Миля несколько раз заходит на кухню и обиженно шепчет: «Ты же обещала!» Бабушка обещала Миляне не плакать, но плакать она начинает сразу, как только я усаживаюсь на маленькой темной кухне.

— Двадцать два года назад мы с мужем были предпринимателями, — рассказывает Ольга Федоровна. — Начинали с ящика окорочков и раскрутились до пятнадцати продавцов на рынке. Сын отслужил в армии и захотел остаться по контракту. А тогда начиналась война в Дагестане, я ему сказала: «Если останешься, я сама туда приеду, ты меня знаешь…» И он вернулся домой…

Ольга Федоровна закрывает лицо руками.

— Да, из-за меня он вернулся домой… У друга родилась дочка, они отметили это, и сын, он много не пил никогда — занимался спортом, такой цельный парень был, — пошел к девочке своей. По дороге его убили. Расчленили. И закопали… Сорок дней я его искала везде — от милиции до гадалок. А потом звонок: приходите на опознание. Муж пошел… Там много было, в пакетах… Потом нашли убийцу — он моего сына убил из-за дутой цепочки золотой. Такие тогда были модные цепочки, казалось, что в них много золота…

Ольга Федоровна беззвучно трясется на табуретке. За дверью кухни слышатся шорохи — Миля хлопает дверью и закрывается в ванной, — бабушка идет к ней, я слышу, как Миля выговаривает, что после операции на сердце бабушке нельзя нервничать. Но разговор у нас такой, что не нервничать не получается ни у кого.

Ольга Федоровна с фотографией сынаФото: Олег Сотник / банк еды «Русь»

— Я тогда на три месяца выпала из жизни, — уже на кухне продолжает Ольга Федоровна. — Бизнес мой рухнул, образовался долг в 800 тысяч. А времена были такие, что, если бы я долг сразу не погасила, меня бы закопали… Я заложила квартиру. Работала на рынке уже одна на двух прилавках. А дальше пошло как снежный ком: у мужа киста легкого, операция. Потом мама слегла с онкологическим заболеванием — очень долго лечили, но она умерла. Долги росли, заклад погасить никак не получалось.

Маша едет в Таганрог с мультиваркой

Вся эта трагедия разворачивалась на глазах у младшей дочери Ольги Федоровны, Маши. Девочка выучилась в авиационном колледже, заочно поступила на юрфак, вышла замуж. Ольга Федоровна говорит, что мужа дочери приняла сразу — он был похож на ее погибшего сына. Такой же открытый, говорливый и так же фанатично любил молоко.

— Они захотели продать квартиру, что досталась Маше от бабушки, а деньги вложить в ремонт старого дома зятя. К тому времени уже Миляночка родилась, я понимала, что в доме всем будет лучше. И согласилась… Так мы оказались вообще без какой-либо жилплощади, — опять не сдерживается Ольга Федоровна. — А потом Машу посадили на десять лет.

В кухне повисает тишина.

— Маша же с ним развелась — он пил, издевался над ней, а потом она застала его с той, с которой он сейчас живет. Прямо у них дома… Маша забрала дочку и ушла. Мы снимали ей квартиру — у меня тут свекровь уже лежачая была, свекор тяжелобольной. Все в одной квартире. Маша помыкалась и уехала в Москву на заработки. Нашла там место в недвижимости. На каникулы Милю забирала, все было хорошо… Ну а потом… У нас тогда квартира была арестована. Я боялась, что нас выгонят на улицу, жалобы писала. Мы тут все были на нервах, а Маша, видимо, дурочка, подумала, что сможет так нам помочь… У меня умирает свекровь, Маша едет в Таганрог на похороны и везет мультиварку, которую ее попросила передать соседка своим родственникам на вокзале. В мультиварке было 3,5 килограмма наркотиков.

Карандашные рисунки из тюрьмы

Ольга Федоровна показывает в телефоне фото дочери: Маша высокая, стройная, с очень выразительными чертами лица. Такие девушки обычно рекламируют платья и косметику, и странно видеть их в тюремных интерьерах. Впрочем, подобных фото у Ольги Федоровны в телефоне нет.

— Мы долго не говорили Миле, где мама. Я все боялась, что в садике ей скажут или в школе, но, спасибо, никто ничего не сказал. Когда Миля спрашивала, почему мама не звонит, я отвечала, что она в больнице. И только через год, наверное, когда началась борьба за ребенка с его отцом, я посадила Милю смотреть фильм — там тоже мама попала в тюрьму. И объяснила шестилетнему ребенку, что в жизни бывает всякое…

Миля говорит, что тогда ничего не поняла — просто знала, что мама ее любит и к ней вернется. Сейчас ей одиннадцать лет. Она самая высокая в классе. Хорошо учится, занимается черлидингом и рисует. В папке с рисунками попадаются и мамины. На первом подпись: «Миляночка, у мамы нет цветных карандашей, поэтому разукрась ты…» Миля ответственно разукрашивала — все пять лет, что мама была «на зоне». А теперь, когда Машу перевели в колонию-поселение и они на постоянной телефонной связи, письма уже не нужны.

Письмо от МашиФото: Светлана Ломакина

Все эти годы, пока дочь отбывает наказание, Ольга Федоровна борется за внучку: Маша, когда попала в тюрьму, написала заявление, что передает Миляну под опеку матери. Бывший муж никакого интереса к дочери не проявлял. Но когда документы на опеку были собраны, решил вернуть дочь себе. Суд выиграл, алименты с него сняли. Но Миля по-прежнему живет с бабушкой, и никаких выплат на содержание девочки семья пенсионеров не получает.

— Нужно снова судиться, но я больше не могу. И Миля уже большая, все понимает. Каждое заседание для нее нервы и слезы.

На истории об отце Миля и сама включается в разговор: показывает их переписку. Она просит десять тысяч рублей на поездку в Москву на соревнования по черлидингу; отец замечает, что она появляется, только когда нужны деньги.

— Но он же мне тоже ничего просто так не пишет, — возмущается девочка. — И никак в моей жизни не участвует. Помню, как-то пришел ко мне на чер [черлидинг], а я его боюсь с детства. Меня трусить начало: уйди, говорю. А он лезет и лезет, я расплакалась — чужой мужчина его оттащил.

— А почему боишься?

— Я была совсем маленькая, но помню, как он обижал и оскорблял маму, когда был пьяный. И как мы ночью прятались в ванной… Я бабушке ничего не рассказывала, чтобы ее не волновать.

Неудобно, стыдно, другим нужней

Миля со своими наградамиФото: Олег Сотник / банк еды «Русь»

Бабушка округляет глаза. Миля переводит разговор на свои медали. Она самая высокая и сильная в классе, в свои одиннадцать лет выглядит на тринадцать, поэтому в чере Миля выполняет поддержки. Черлидинг — спорт довольно травматичный, но Миля никогда не плачет. И в этот раз, когда из-за денег она не поехала на соревнования в Москву, тоже перетерпела.

— На что вы живете? — спрашиваю у бабушки.

— Моя пенсия — тринадцать тысяч рублей. Из них десять тысяч уходит за съемную квартиру. Дедушка наш работает таксистом. Немножко денег Миле присылает мама — у нее сейчас зарплата «на поселении» двенадцать тысяч рублей. Я мою полы в подъезде, иногда сиделкой подрабатываю. Так, по копеечке…

Из-за этих копеечек Ольга Федоровна и попала в банк еды «Русь» — сама бы никогда не пришла: неудобно, стыдно, другим нужней. Но знакомая мама из черлидинга, на глазах которой и разворачивается история семьи, сама предложила туда обратиться. Теперь раз в месяц Ольга Федоровна получает продуктовый набор: консервы, масло, крупы, муку, макароны, сахар, печенье…

Вроде бы ничего особенного, но такие наборы — это не только помощь, но и праздник. Дедушка Миляны по образованию повар, поэтому, когда в доме появляется вот такой продуктовый набор, поздним вечером после работы дед закатывает рукава и начинает колдовать на кухне.

— Он такой выдумщик! — оживляется Ольга Федоровна. — Когда мы продуктами занимались и оставались нераспроданные кусочки, он то солянку сделает, то бигус, то пиццу испечет.

— Он теперь в тиктоке смотрит рецепты! — с гордостью за деда добавляет Миля.

Шесть миллионов тонн продуктов

…В те вечера, когда дедушка что-то сочиняет на кухне, в семье Клочко неприятности на время отодвигаются. Бабушка и Миля превращаются в кулинарных наблюдателей, затем — в дегустаторов: едят жареный лаваш с сыром, или маринованные кабачки, или роллы по-таганрогски. За столом говорят только о хорошем.

Миля к девятому классу хочет стать тренером черлидинга для малышей — в их спорте это возможно; дедушка мечтает накопить денег на поездку в Ялту — туда давно приглашают знакомые; а бабушка мечтает выиграть в «Спортлото». Уже два года подряд каждую неделю она покупает один билет.

— Выигрывали?

— Один раз — сто рублей. Но я верю, что когда-то мы выиграем!

Ольга Федоровна с МилейФото: Олег Сотник / банк еды «Русь»

Эта вера «в “Спортлото”» помогает им жить. Им и тысячам тысяч других семей, которым помогает благотворительный фонд «Банк еды «Русь». Только за прошлый год фонд раздал больше шести миллионов тонн продуктов. Их получили люди, оказавшиеся на грани выживания. Кто-то вышел из тюрьмы, кто-то попал в долговую яму, кто-то лишился работы, тяжело заболел, потерял опору под ногами…

По сравнению с другими подопечными фонда у Клочко все не так плохо: у них есть пусть съемное, но жилье, они любят друг друга и верят в чудо. Пусть чудо это и зовется «Спортлото».

Помогите, пожалуйста, банку еды «Русь»! Важно любое, даже небольшое, пожертвование! А банк еды поможет своим подопечным — и тогда «выигрышных билетов» будет больше.

[photostory_disabled]

0

«Вы просто не видите жизнь людей в подвалах»

1994 год. Чечня. Роза Музаева, зажмурившись, бежит через висячий мост на окраине Грозного. Рядом бегут ее дети. Вокруг грохочет: район регулярно обстреливают. Мост под прицелом у снайперов. Роза понимает, что их могут убить с обеих сторон. Но дочка так плакала и просила: «Мама, давай убежим!», что быстрая смерть на мосту уже не кажется страшнее медленной — в подвале. А за мостом Старая Сунжа. Там они спасутся, если добегут. И она решилась.

Роза бежит по мосту и молится.

Предпоследняя из восьмерых

Роза Музаева родилась в Казахстане в 1955 году, в период высылки ее семьи из Чечни. Родители смогли вернуться в Грозный, только когда ей исполнилось два года.

Семья бедствовала, родители выбивались из сил, чтобы прокормить восьмерых детей.

— Я была предпоследняя, мне доставались только обноски от старших сестер. Я даже не смогла пойти на выпускной в десятом классе из-за того, что у меня не было платья и обуви.

Помочь Розе с выпускным пыталась соседская девочка, предложив ей свадебное платье своей тети. Роза была маленькая, а взрослое платье — длинное. Резать было нельзя. Девочки его подшили, но получилось очень грубо, идти в таком на праздник было невозможно. Роза до сих пор не может забыть, как ее одноклассники гуляли, катались на лодках, а она сидела дома и плакала до утра.

Роза в своем саду. ГрозныйФото: Светлана Булатова для ТД

В 22 года Розу выдали замуж в село Урус-Мартан. Мужа она не выбирала. После учебы в Махачкалинском автодорожном техникуме Роза проходила практику в автоколонне. Ее будущий муж Зайнди работал там водителем на тракторе, Роза выдавала ему путевые листы. Однажды она попала в больницу. Зайнди зашел ее проведать — и потом приходил почти каждый день.

— Как-то раз с ним была сестра, и она сказала: «Ты с больницы придешь — и вы, наверное, поженитесь?» Я удивленно ей ответила: «Нет, у нас об этом даже речи не было». Но когда я выписалась, на второй же вечер он пришел к нам домой со своими родными. Я вышла на крыльцо в чем была — в халате, в тапочках. И они меня забрали. Так я и вышла за него замуж.

Турецкие занавески

Сейчас на окраине Грозного у Розы Музаевой с мужем Зайнди большой дом. Красивая мебель, богатые шторы и люстры, уют.

— У нас так недавно совсем, — говорит Роза, накрывая на стол.

Ей 67 лет. Она худая, маленького роста. Ее детская ладошка умещается в моей руке.

— Мы с мужем переехали в Грозный из поселка вскоре после свадьбы. Жили в землянке и строили этот дом. 13 лет ушло на стройку — денег не было, вкладывали в дом помаленьку, во всем себе отказывали. Я за это время родила троих детей. И только мы въехали — началась война…

Роза молчит, смотрит в окно.

Роза в своем саду. ГрозныйФото: Светлана Булатова для ТД

— Мы смотрим с мужем телевизор и плачем, — продолжает она. — Все всколыхнулось. Сейчас в Украине все повторяется, как было у нас. Только теперь весь мир может смотреть, что там происходит. Всю правду можно видеть. И рассказывать о ней можно. А у нас тогда (во время чеченской войны) журналистов не пускали. И интернета не было… Мало кто знал, что тут было.

Роза никогда не забудет день, когда она повесила в комнатах дорогие турецкие занавески. Когда последняя занавеска заняла свое место на карнизе, началась первая бомбежка.

Роза с детьми укрылась в подвале, в котором еще не просохли цементные стены. Зайнди остался наверху.

— Нас было там десять соседей плюс я и трое детей. Подвал маленький, три на три. Ни окон, ни удобств, — вспоминает Роза. — Сыро, нет воздуха. Сидишь и слушаешь, как проносятся самолеты. Если самолет летит, значит, сейчас будут бомбить. Кажется, что бомба упадет прямо на тебя. И все внутри сжимается от ужаса.

Женщины были в шоковом состоянии, только я соображала. Когда затихали самолеты, я выскакивала во двор, ставила два кирпича, разводила огонь и пекла лепешки. Воды наберу, лепешки схвачу и обратно бегом в подвал. В туалет мы ходили на ведро, запах стоял невыносимый. Это было самое ужасное. Выносила эти ведра тоже я.

Моя младшая дочь была в истерике. Все время плакала: «Мама, давай убежим, давай убежим!» А как мы убежим, куда?

Роза готовит в гостях. Село Гехи-ЧуФото: Светлана Булатова для ТД

Спустя неделю в подвале слушать плач детей стало невыносимо. Роза спросила мужа: «Что будем делать?» Зайнди ответил: «Как ты хочешь — так и решай». И Роза, пересилив страх, решила бежать из города в Старую Сунжу. Это была своего рода перевалочная база, оттуда можно было вернуться в родовое село мужа Урус-Мартан, где было спокойно.

— Чтобы туда добраться, нужно было перейти висячий мост через реку. С нашей стороны засели наемные федеральные войска, с другой — боевики, — вспоминает Роза. — Мы не знали, под какой обстрел попадем, когда пойдем через мост. Тогда люди никуда не выходили из подвалов. Все, кто мог, уже уехали. Мы бежали через мост и молились. И перебежали живые.

В Старой Сунже было много беженцев. Розу с семьей приняла у себя дома незнакомая женщина. Они прожили у нее неделю. Спали в одной комнате на расстеленном на полу одеяле.

— И когда дорога открылась, мы уехали со знакомыми на грузовике, — рассказывает Роза. — Из-за объездов горячих точек ехали трое суток. Наткнулись на разбомбленную машину — снаряд убил целую семью, трупы лежали посреди дороги. Это было так жутко… Я снова молилась, чтобы мы доехали живыми.

В Урус-Мартане у матери Зайнди уже жили беженцы. Там же и Роза с семьей провела первую чеченскую войну.

— В один из дней приехал наш сосед и рассказал, что в наш дом попала бомба. Говорит: «Роза, твои занавески порхают на улицу, все копченые. Крыши нету…» И так мне стало обидно, так больно. Я себе во всем отказывала, чтобы купить эти турецкие занавески. Мы ведь даже пожить в достроенном доме не успели…

Снова война

Когда война закончилась, семья Розы вернулась домой. Крыши не было, но остались стены.

— Мы жили в разбомбленном доме и восстанавливали его, — вспоминает Роза. — Зимой месили замерзшую глину, растапливали ее и мазали стены. Только перекрыли крышу — снова началась война.

Роза работает по хозяйствуФото: Светлана Булатова для ТД

На этот раз спасаться от бомб Роза с семьей уехала в Назрань. А Зайнди остался дома, потому что не мог бросить двух бычков, которыми они только-только обзавелись. С бычками в Назрань он отправился пешком.

В Назрани Роза с родными сняла подвальное помещение: бетонные стены, ни окон, ни пола, ни света, ни газа. Спали штабелями на сколоченных топчанах.

— Я переживала, что муж не дойдет до нас, погибнет по дороге. Но он дошел. Одного бычка мы продали, а другого зарезали и долго кушали. Если бы не бычки, не знаю, как бы мы выжили.

Из подвала Розину семью переселили в палаточный лагерь для беженцев. В десятиместной палатке их было 36 человек.

— Помощь нам давали на десять человек, и мы ее на всех делили. Добывала ее я: по полдня стояла в очереди, чтобы получить тушенку, горох… Это была невыносимая жизнь, поэтому, как только в 2000 году разрешили возвращаться в город, я поехала на разведку. Хотела узнать, цел ли наш дом, можно ли в нем жить. Обстановка была еще напряженная, то тут, то там стреляли. В Грозном людей практически не осталось — только старики. Но стены нашего дома уцелели — это была такая радость! Меня приняли наши русские соседи. Постелили постель, в которой я уже долгие годы не спала, накормили. На второй день дали на дорогу хлеб, соленые огурцы, варенье, проводили. И я уехала обратно в Карабулак за семьей.

Человек в беде

От Грозного ничего не осталось, город был в руинах. Но дом Розы с недоделанной крышей уцелел. Работы не было, восстанавливать дом было не на что.

Соседский двор. ГрозныйФото: Светлана Булатова для ТД

До войны Роза была «квартальной» на своем участке — вроде старосты, связующей между жителями и администрацией района. Она собирала сведения о проблемах и доносила до чиновников, чтобы оказать помощь, делала важные объявления.

Когда в администрации узнали, что Роза вернулась, передали ее контакты чешской организации «Человек в беде» — иностранцы тогда приехали в Чечню помогать пострадавшим после войны. Розе предложили подработку: составить списки людей, которые остались в поселке (тогда так называли их окраину), чтобы им помочь.

Роза начала обходить дома и переписывать людей, раздавать от организации гуманитарную помощь. Несмотря на то что вокруг все отстраивались и налаживали жизнь, в городе было неспокойно. Блокпосты на каждом перекрестке, повсюду военные. Вечерами люди сидели дома тихо, как мыши: часто проходили зачистки.

— Однажды вечером к нам пришли люди в форме: «Есть дома мужчины?» Дома были муж и 19-летний сын. Они разбудили сына и увели, посадили в «Урал». Сказали, что подозревают в нем террориста. У нас тогда часто так увозили людей, и они пропадали без вести. Я сказала: «Раз мой сын террорист, то я тоже террористка! И запрыгнула на «Урал». Соседи видели, что нас увозят, и пошли следом. Они кричали, что нас надо отпустить, что мальчик не террорист. Мы доехали до КПП, и сына завели туда. Я и соседи (уже набралось человек двадцать) остались ждать снаружи. Только благодаря тому, что нас собралось так много, сына удалось спасти. Через полчаса его оттуда вывели. Мы с мужем сразу же отправили его обратно в Назрань, в палатки.

В теплице РозыФото: Светлана Булатова для ТД

В 2002 году Роза с мужем привели дом в порядок, начали обживаться. И тут случилось наводнение, дом полностью затопило.

— Мы снова остались без крыши, — вспоминает Роза. — Выгребли из дома воду, тину и начали восстанавливать его в третий раз. И тут эта организация, «Человек в беде», мне предложила постоянную работу: помогать людям, которые живут в подвалах.

«Подвальщики»

После войны в подвалах разрушенных домов Грозного остались в основном русские старики, которым некуда и не на что было уехать. Многих бросили родственники. Этих людей в чешской организации называли «подвальщики».

— Мне нужно было обойти все подвалы в четырех районах города, отыскать людей, которые лишились дома. И взять их под опеку, — рассказывает Роза. — Люди жили в ужасных условиях. В сырых, грязных, закопченных помещениях. Без газа, света и воды. Пищу готовили на кострах. Я возила им гуманитарную помощь: еду, лекарства, мыло. Когда я приезжала, они все вылазили из подвалов. Черные, худые…

У многих не было элементарных вещей: одеяла, куртки, шапки, зубной щетки. Это была тяжелая работа — разгружать продукты, загружать. Целый день мотаться по подвалам. Но мне было так жалко этих людей.

Роза навещает соседей — Мадлен и ее дедушку ЮсупаФото: Светлана Булатова для ТД

Однажды на раздачу гуманитарной помощи пришла бабушка и рассказала Розе, что собирается поехать к своему зятю. Ее дочка умерла, а внучка и зять жили где-то под Ростовом. Роза посоветовала: «Прежде чем ехать, напиши им письмо, спроси, примут они тебя или нет». Роза уже сталкивалась с историей, когда одна бабушка поехала к сыну, а ее не приняли и отправили обратно в Чечню. Сын прямо так и сказал ей: «Мы тебя не ждали, лучше бы ты осталась дома». Она вернулась в свой подвал и каждый день плакала.

— Бабушка послушала меня и написала зятю письмо, — говорит Роза. — Получила ответ: «Не приезжай, ты для меня посторонняя. Живи, где жила». Она пришла ко мне в офис в слезах. Я представить не могла, какую боль она чувствует! Что думали все эти люди, брошенные собственными детьми… Я помогала ей и часто навещала просто так, чтобы поговорить.

Мне за работу платили 500 рублей в месяц и еще давали муку, масло и сахар. Это было очень мало, но мы радовались и этому. На эти деньги мы потихоньку восстанавливали наш дом.

Роза хранит дома фотографии со времен ее «подвальной» работы. На фоне развалин подопечные Розы и она сама — с продуктовыми пакетами и коробками.

Роза показывает фотографии из своего архиваФото: Светлана Булатова для ТД

За время работы с «подвальщиками» Музаева оказала помощь сотням людей. Многих она по сей день помнит по именам.

Например, хорошо помнит Александра Тихонова, дедушку, который 50 лет проработал на заводе «Красный молот». Станки и инструменты, которые там изготавливались, шли на экспорт по всему миру. А потом Александр вышел на пенсию, тяжело заболел и слег. В войну его сын уехал, оставив отца умирать в подвале.

— Когда я пришла к нему, он вначале испугался. Люди отвыкли видеть хорошее, боялись всех и всего. Он был очень плох, лежал без движения. Я ему начала возить продукты, он стал вставать, самостоятельно кушать. Нашел себе палку, потихоньку выходил на улицу. Его соседи были удивлены. Сказали: «Мы думали, он умрет, а ты его подняла на ноги! Это чудо». Но я не думаю, что это чудо. Просто брошенным людям было важно, чтобы о них кто-то заботился, говорил с ними. Они выговаривались мне, обиды свои рассказывали. «Доченька, не уезжай», — просили. И мне приходилось слушать… А водитель всегда психовал, что меня долго нет.

Роза вспоминает, что так привыкла по полдня проводить в подвалах, что не замечала ни грязи, ни вони. При этом находиться в одном подвале со стариками не могли даже врачи.

— Как-то со мной в подвал вызвалась поехать новенькая медсестра. Мы приехали к лежачей бабушке Зое, которая ходила в туалет под себя. Бабушку нужно было помыть и переодеть. Медсестра выскочила из подвала на улицу со словами: «Ты извини, я не могу находиться в такой вони». Но не бросать же ее! Я, если честно, и не замечала этого всего. Как-то сын со мной поехал в подвалы помогать, был в шоке от запаха. Мне одна бабушка дала пирожок, я его стала кушать. А когда мы вышли оттуда, он сказал: «Мама, как ты это ешь, ты видела ее руки?» А руки у нее черные, закопченные. А я привыкла просто…

Однажды Роза оставила заявку на помощь для Заводского района. Там «подвальщикам» нужны были обувь и постели. Ей передали войлочные ботинки, она погрузила их в машину и поехала развозить. Роза всегда развозила гуманитарную помощь с охраной, потому что то тут, то там в городе все еще вспыхивали конфликты, а на постах их досматривали военные.

В тот день перед машиной, в которой ехала Роза, взорвали БТР. Она была в шоковом состоянии, но все равно довезла обувь до адресатов.

— Помню, один дедушка, Медведчук Олег, сказал мне: «Доченька, зачем ты мне обувь привезла? Мне она не нужна. Ты бы лучше мне селедку привезла…» В городе тогда не было магазинов, только иногда собирался стихийный рынок. Я понятия не имела, где взять селедку, но мне так хотелось порадовать этого брошенного дедушку! Он в одиночестве жил в разрушенном доме, где уцелел только первый этаж.

Две недели я искала для него селедку. И наконец удалось заказать из Дагестана. Как я обрадовалась! Сразу повезла этому дедушке. Приехала, а жильцы из соседнего дома сказали, что он умер неделю назад. Мне было так больно, что он умер, не дождавшись… Когда я вижу селедку, всегда его вспоминаю.

Взрыв БТР прямо перед носом у Розы — не единственное опасное происшествие за годы работы. Роза постоянно рисковала жизнью и в прямом смысле развозила гуманитарку под пулями. Она со своей командой попадала под обстрелы, нарывалась на боевиков в заброшенных зданиях, пока искала нуждающихся в помощи.

Роза моет чеснок, собранный на огородеФото: Светлана Булатова для ТД

Однажды Розе к виску приставили пистолет: «Ты помогаешь русским, а мы с ними воюем!» Этот человек был в маске, но водитель Розы по голосу узнал своего соседа. После коротких переговоров их отпустили. У Розы целый день тряслись руки от страха.

— Пристрелить нас могли на любом блокпосту. Что-то не понравится — и все. Как-то нашу машину на полном ходу остановили автоматчики. Меня грубо вытащили из машины, я вывихнула ногу. Они прицелились в упор, и я умоляла нас не убивать, говорила, что мы ничего плохого не делаем, только помогаем бедным. Нас отпустили.

Нога распухла, Роза с трудом добралась до дома. Муж спросил: «Что с тобой? Что случилось?» Она соврала: «Неудачно спрыгнула, когда загружали муку».

— Дня три я лежала, не могла прийти в себя от шока и боли, но так и не смогла рассказать мужу, что произошло на самом деле. Я боялась, что он запретит мне работать.

— Как вы не боялись?

— Меня поддерживали люди, которые радовались, когда я привозила им помощь. Многие мне были как родные. Как я могла их бросить?

Новые родственники

— Одна бабушка все время просила забрать ее к себе. Очень хотела жить со мной, а не в подвале, — рассказывает Роза. — «Я тебе всю пенсию отдам, только забери меня!» У меня разрывалось сердце, я даже однажды мужу сказала, что вот, просится бабушка к нам жить. А он сказал: «Ну давай же, приводи всех!» Мы жили в полуразрушенном доме. Трое детей, плохие условия… А я еще троих чужих детей тогда привела из палаточного лагеря в Назрани.

Роза кормит курФото: Светлана Булатова для ТД

Девочек восьми и пяти лет и трехлетнего мальчика мать оставила в палаточном городке и пропала без вести. Дети жили в палатке больше трех месяцев, а потом их эмчеэсовцы привезли в Грозный, в детский сад для сирот. Но в то время весь детский сад вывезли на отдых, за детьми некому было смотреть. И Роза решила приютить их у себя.

— Они были такие худые, грязные, запуганные. Им в МЧС дали длинные футболки вместо платьев, они были налысо подстрижены. Привела их домой. Муж и дети на меня молча смотрят, мы — на них. Потом дети спросили: «Мама, это кто?» — «Это наши новые родственники». «Ну ты даешь! — сказал муж. — Ты еще бы всех своих стариков сюда привела!» Но выгонять не стал.

Роза и Зайнди заботились об этих детях пять месяцев: кормили, одевали, водили в садик и воспитывали наравне с родными. А потом удалось отыскать их родственников.

Муж не упрекал Розу за ее работу. Однажды он целый день искал свою куртку, пока жена не призналась, что отдала ее незнакомому мужчине.

— В Заводском районе в подвале жил человек, у которого была всего одна рубашка. Печку в подвале топили только по вечерам, мужчина сильно мерз. Я взяла куртку мужа и отвезла ему. Подумала, что ему она нужнее… Когда я призналась, Зайнди не ругался, он все понял. Да, нам с детьми в то время тоже жилось очень непросто. Лишних вещей и еды не было. Но когда мои дети жаловались на жизнь, я говорила им: «Вы просто не видите жизнь людей в подвалах. У нас хотя бы есть крыша над головой. У нас все хорошо».

Девочка из армейского одеяла

Однажды к Розе пришла 17-летняя чеченка, из «подвальщиков», которой Роза тоже помогала.

Девушка сообщила, что у нее будет ребенок, и попросила его кому-нибудь предложить, потому что сама она не сможет о нем заботиться. Живота не было видно: девушка затягивала его шарфом. Роза обещала подумать, что можно сделать.

Роза кормит курФото: Светлана Булатова для ТД

Через две недели девушка пришла снова. «Я родила девочку. Мы можем ее кому-нибудь отдать?»

Взять ребенка согласилась соседка Розы Лариса, она училась с Розой в одной школе.

— Она сама приемная дочка, ее мама была русская, отец азербайджанец. Мать у нее умерла, когда только началась война, остался отец. Он был очень строгий, своенравный. И я побоялась: «Ты что… Сначала посоветуйся со своим отцом, узнай, что он скажет». На следующее утро она пришла ко мне и сказала: «Отец согласен. Если она здоровая, я ее беру».

В то время у нас в городе не было ни больницы, ни поликлиники. Только девятая больница принимала раненых. Рядом с нашим офисом открылся детский садик для сирот и полусирот. Там работала женщина-медик, я попросила ее осмотреть девочку, и мы поехали в подвал.

Надо было видеть, в каких ужасных условиях, в каком состоянии был этот ребенок! Там были сырость, копоть, они прямо в подвале готовили еду. Спали на полу, на досках. На этом вот деревянном подиуме лежала новорожденная, завернутая в солдатское одеяло.

Медсестра развернула девочку: голубоглазая, пухленькая, на вид совершенно здоровая. Лариса привезла ее домой и назвала Мадлен.

— Два месяца эта девочка лежала без движения, ни ручку, ни ножку не поднимала. Лариса, заподозрив нехорошее, пришла ко мне: «Роза, ты знаешь, эта девочка неподвижная. Не шевелится и не реагирует. Я не знаю, что делать».

Молитва РозыФото: Светлана Булатова для ТД

В то время к нам в Грозный как раз приехали «Врачи без границ». Мы показали им Мадлен, и они сообщили, что у девочки ДЦП. Куда только Лариса ее не возила! Они месяцами лежали в больницах, но, конечно, вылечить не смогли. Сегодня этой девочке 20 лет, она в инвалидном кресле. Отец Ларисы, 98-летний дедушка, говорит, что, если бы не Мадлен, он давно бы умер. Несмотря на то что он был согласен взять только здорового ребенка, он ее очень полюбил. Ухаживал за ней все детство и ухаживает до сих пор.

Бесконечность помощи

В 2004 году «подвальную» программу организации «Человек в беде» закрыли. Роза временно осталась без зарплаты. Однажды вечером в дверь постучали. Роза открыла — на пороге стояла бабушка, которой она когда-то посоветовала написать письмо зятю.

— Она нашла мой адрес и пришла с ведром муки. Протянула ведро и 50 рублей. Я отказывалась брать у нее эти деньги, но она сказала: «Если не возьмешь, я обижусь. Ты меня поддерживала, теперь я поддержу. Я пенсию получаю, а ты ничего не получаешь».

В 2008 году я встретила ее в городе. Она уже тогда жила в своей квартире. У меня в то время сестра лежала в больнице, я торопилась к ней. Она сказала: «Роза, подожди, мне надо что-то тебе сказать очень важное!» Я ответила: «Извини, я сейчас не могу говорить, мне в больницу надо бежать. Давай в следующий раз. Я знаю, где ты живешь. Я приду — и поговорим».

Я пришла к ней на следующий день, а в ночь накануне была перестрелка. От испуга у нее случился разрыв сердца, и она погибла. От соседки я узнала, что она хотела завещать мне свою квартиру.

Вскоре после закрытия программы помощи «подвальщикам» «Человек в беде» открыл в Грозном организацию «Семья», которая проводила образовательные курсы для малоимущих. Компьютерные, швейные, медицинские и кондитерские. Курсы посещали люди разного возраста, от подростков до пожилых. Приходили и «подвальщики» — посидеть, поговорить, выпить чаю, получить гуманитарную помощь. Роза Музаева стала руководителем этого центра и преподавателем курсов кулинарии для девочек. Также она продолжила работать с «подвальщиками».

Молитва РозыФото: Светлана Булатова для ТД

Центр просуществовал на Кавказе до 2011 года, а потом Розу пригласила на работу чеченская правозащитная организация «Нийсо». Роза и ее новые коллеги выезжали в отдаленные горные села и проводили кулинарные курсы для девочек.

— Мы ездили с продуктами и оборудованием в районы, откуда женщины не могли приехать в город. Жители давали нам помещение, посуду. Мы жили там по несколько месяцев, обучая девочек готовить сложные блюда — от национальной до европейской кухни. Параллельно с этими девочками я работала социальным психологом — помогала им в развитии, в понимании себя и своих потребностей.

Девочки и женщины, которые ходили ко мне на курсы, сейчас сами готовят манты, пироги, торты, сдают их в ларьки и в магазины. Некоторые накрывают столы на свадьбы. Это большое материальное подспорье, потому что в селах для женщин нет работы.

Недавно организацию «Нийсо» ликвидировали, как и многие на Северном Кавказе. У Розы Музаевой больше нет работы, но она продолжает помогать людям. И до сих пор занимается помощью нуждающимся — ей постоянно звонят и к ней приходят люди с самыми разными бытовыми запросами. Роза ищет поддержки у благотворительных организаций и обычных людей.

Она развозит лекарства, одежду и продукты (в основном овощи со своего огорода) одиноким старикам, подсказывает, к кому можно обратиться с тем или иным вопросом. Не получает за это деньги и не берет, если предлагают.

Роза навещает соседейФото: Светлана Булатова для ТД

Роза до сих пор общается с Ларисой, которая удочерила Мадлен, и помогает им лекарствами, продуктами и одеждой.

Одна дочка Розы живет во Франции, вторая — в Грозном. У сына пятеро детей, они живут с Розой под одной крышей. И их крыша наконец-то не просто кусок шифера, а крепкая и красивая.

У Розы много друзей по предыдущим работам, ее чешские коллеги пишут книгу на основе ее воспоминаний.

«Черноты не осталось»

Муж Розы Зайнди переживает, что после рассказов Розы о войне я могу подумать, будто они не любят русских. Он говорит:

— Вы не думайте, у меня к русскому народу ненависти нету из-за того, что тут было, вся эта каша-маша. Я не могу обвинять весь российский народ в этом. Душевных, чистых, хороших людей там очень много найдешь.

Роза подхватывает:

— Черноты не осталось, злости не осталось. Но война — это очень плохо. Это самое страшное, что может быть с людьми.

Когда по телевизору или в интернете показывают, как сейчас в Украине люди живут в подвалах, Роза плачет.

— Я их очень хорошо понимаю, — говорит она. — Я бы очень хотела поехать туда помогать. Бедные люди, страдают ни за что.

Но Зайнди ни за что не отпустит Розу. Ее время прошло. И нужна она здесь.

Редактор — Инна Кравченко

0

Занималась боксом, не носила косынку, танцевала

Эту историю мы публикуем вместе с изданием «Гласная».

Тамара Бугаева невысокая, седая. На шее и нижней части лица у нее — едва заметные шрамы: в девяностые на Тамару напали в подъезде, облили кислотой и сняли золото. Несколько лет после этого Тамара моталась по больницам, делала пластические операции. «Это было кошмарное время, — вспоминает она, — но я бы прошла через это еще раз, если бы можно было обменять страдания на Динару».

До исчезновения внучки Динары Тамара была полной, но теперь сильно похудела и часто болеет. Мы встречаемся в Грозном, куда Тамара приехала навестить сестру. Когда внучка пропала, Тамара уехала из Грозного в Нальчик, к дочери. Говорит: «Видеть не могла этот город». И до сих пор не хочет возвращаться в Грозный.

Тамара вспоминает, как ночью с 7 на 8 ноября 2011 года ее внук Ислам, которому тогда было девять лет, проснулся.

«Как вскочил: “Где Динара?! Никуда не пускайте ее!” — рассказывает Бугаева. — Я пошла в ту комнату, разбудила ее: “Динара, Ислам с ума сходит из-за тебя”. Он говорил ей, что увидел во сне, прям как в фильмах: что-то прикладывают к ее лицу и заталкивают в машину… Она его обняла, он уснул».

На следующий день Динара бесследно исчезла.

Воспитанная и скромная

Семья Динары необычная по меркам Чечни. Эльза Заникоева, дочь Тамары, родила Динару в Грозном в 1994 году, буквально накануне первой чеченской. Когда девочке было три, ее родители уехали в Нальчик.

«У отца Динары в Германии жила сестра, — рассказывает бабушка. — Она предложила им переехать к ней, в Европу. Эльза не хотела меня бросать и отказалась уезжать. Они договорились, что муж поедет один, а они с Динарой приедут позже. Но там он снова женился, и Эльза здесь вышла замуж во второй раз. Родила сына Ислама, ему сейчас 19 лет».

Тамара Бугаева, бабушка пропавшей ДинарыФото: Дарья Асланян

Ребенок, особенно девочка, выросшая с отчимом, — это совершенно не по-чеченски. Это, можно даже сказать, вызов. Обычно в случае развода детей оставляют с мужем, а если он не горит желанием или не имеет возможности растить потомство — то с его родителями. Не с мамой и уж точно не с бабушкой по линии мамы. В семье Динары все было ровно наоборот. Всю свою жизнь Динара с бабушкой были очень близки, девочка даже носила ее фамилию — Бугаева.

«Когда она родилась, бомбили город. И через два дня зашли войска. Нельзя было даже взять справку, что она родилась, у нас была мясорубка. Моя дочь была на моей фамилии, Динаре тоже такую и дали. Я Динару, считай, с трех лет воспитывала, ради нее жила и ради своих детей. Эти (дочь Эльза с новым мужем. — Прим. ТД) были молодые, работали».

В 2010 году Тамаре захотелось вернуться на родину, в Грозный. Она предложила внучке поехать с ней. Мать Динары не возражала. А отчим, как я поняла из наших разговоров, вообще присутствовал в жизни Динары размытым пунктиром.

«На чеченском, своем родном языке, Динара тогда уже плохо разговаривала. Я ее забрала в Грозный к себе, чтобы язык немножко развязался, чтобы с законами нашими она познакомилась, — рассказывает Тамара. — Устроила ее в школу, в девятый класс. И Ислама забрала, они с ней какие-то неразлучные были. Она занялась пением на чеченском языке. И пошла здесь на бокс, она в Нальчике боксом занималась. Побеждала в соревнованиях, тренировала детей. Я все ее грамоты собирала. Какая это была девочка! Красивая, белокожая! Во-о-от такие глаза у нее! Фигура и ручки такие, будто нарисовали! Я говорила ей: “Динарка, посмотри на свои руки, на боксера не похожи!” И очень талантливая она была. Пела и танцевала, участвовала в концертах. На большие концерты я ее не пускала. На одном концерте в Дагестане она спела две песни, и техничка мне сказала: “Вот эту девочку похитить хотят, уводите ее черным ходом”. И я увела, не дала ей две песни допеть».

По словам бабушки, у Динары «весь день был расписан»: «Утром она уходила в школу, в обед возвращалась домой, перекусывала и бежала на пение. Потом в школу бокса: она тренировала малявок на полставки. Если тренировок не было, шла работать в парикмахерскую по ногтям. У нее была цель — самостоятельно зарабатывать. Она все время говорила мне: “Баба, я хочу встать на ноги, хочу работать”. Вот и пошла на курсы ногти делать. Так ее любила хозяйка парикмахерской!»

Все свое свободное время Динара проводила с подругой Аминой и младшим братом Исламом. Жениха, по рассказам бабушки, у нее не было.

Отделение полиции № 1 УМВД РФ по Грозному, куда обратились родственники пропавших девушекФото: Дарья Асланян

«Она была для меня все, а я был все для нее, — вспоминает брат Динары Ислам. — Все детство я был с ней, мы вместе гуляли, вместе что-то делали. Помню, как мы босиком шли под дождем, никого не стесняясь. Она заправляла за мной постель, чтобы не ругалась бабушка. Она помогала всем вокруг, просто так тренировала детей во дворе, бегала с ними. Помню, когда я прищемил палец, она так переживала за меня!

У нее была одна цель: карьера. Она мечтала продвинуться финансово. И когда к ней подходили парни, у нее было на них ноль внимания. У нее точно никого не было. Если бы был парень, я бы знал».

«Нельзя говорить, что у нас тут пропадают»

8 ноября 2011 года около 16 часов Динара, предупредив бабушку, вышла из дома к подруге Амине.

«Она ушла в ботиночках, в той же юбке, что ходила дома, маленькую черную косынку надела. У нее столько нарядных платьев, золото, деньги — все на месте осталось. Позже позвонила мне, сказала: “Я скоро приду”. И я занялась мясом на кухне. Смотрю — темнеет уже. Звоню Динаре: “Ты где?” — “Я вот здесь стою”. Я подумала, что она уже в подъезде, и бросила трубку. А ее нет и нет. Позвонила снова — телефон вне зоны действия сети. Я выбегаю. Дом обошла, все обошла. Туда-сюда смотрю — нигде нету. Что же делать?»

Весь вечер Тамара сидела у окна, пока не позвонила бабушка Амины. Спросила, дома ли Динара. Сказала, что им с Аминой кто-то позвонил, они вышли во двор и Амины до сих пор нет дома.

Тамара теребит в руках фотографию Динары и трет глаза. «Она приехала ко мне на такси, мы, две бабушки, плачем, говорим что-то, она мне, я ей… А утром бросились на поиски».

Из материалов уголовного дела № 10001, возбужденного 23 декабря 2011 года:

«В ходе предварительного следствия установлено, что 08.11.11 года около 18 часов 00 минут Адаханова Амина Магомедовна, 15.02.1994 года рождения, и Бугаева Динара Сулеймановна, 29.12.1994 года рождения, вышли из квартиры 22 дома № 36, расположенного по улице Старосунженская Ленинского района города Грозного, после чего местоположение последних неизвестно».

Мать Амины Адахановой Зарема пошла в 1-й отдел полиции Грозного на следующее утро после исчезновения дочери. Там ей сказали, что заявления о пропаже человека принимают только на третий день. Весь день они с мужем прочесывали поля, огороды, заброшенные дома и подвалы. Потом полицейские все-таки приняли заявление.

Ислам, младший брат Динары. Ночью перед ее исчезновением он плохо спал, ему снился кошмар о том, как его сестру похищаютФото: Дарья Асланян

«Возбуждать дело не хотели. Следователь мне сказал: “У нас информация, что вы знаете, где ваши дети, но скрываете”, — рассказывает Зарема Адаханова. — Я там со всеми поругалась. Такое пренебрежение! Я мать, у меня горе, а они издеваются, как будто мы им тут мозги делаем, а наши дети где-то лазают!»

«Они откровенно смеялись над нами, — вступает в разговор Эльза Заникоева. — Помню, я сижу, рассказываю следователю про пропажу дочери, а сзади стоят другие сотрудники и чмокают губами мне в затылок».

Осознав, что дело плохо, Зарема обратилась к знакомым с грозненского телевидения. Договорились, что она сделает в эфире заявление о пропаже дочери. «Когда я пришла в назначенный день, знакомые сказали, что такую информацию им давать запретили. Нельзя говорить, что у нас тут пропадают, что убивают».

«Меня заставили это сказать»

Уголовное дело по факту исчезновения девушек было возбуждено 23 декабря 2011 года. Изначально оно находилось в производстве у следователя Ленинского межрайонного отдела города Грозного СК РФ Музаева. Предварительное следствие в течение последующих восьми лет приостанавливалось «в связи с неустановлением лиц, подлежащих к привлечению в качестве обвиняемых». Затем возобновлялось по ходатайству потерпевших и передавалось другим следователям, которые, в свою очередь, снова безрезультатно ходили по кругу.

Одной из версий, которую с самого начала рассматривало следствие, была поездка девушек в Петербург. В материалах дела есть одинаковые показания Залины Мадаговой и Амины Башаевой, якобы подруг Амины и Динары, — о том, что они все вместе договорились о поездке в Питер. Со слов девушек, они добрались на автобусе до Хасавюрта, откуда собирались ехать дальше. В последний момент Залина и Амина передумали уезжать и отправились домой. А другая Амина с Динарой остались ждать автобус до Москвы, чтобы оттуда рвануть в Петербург.

В эту версию родные пропавших девушек не верят.

«Я была в следственном комитете, когда эта девочка, Залина, давала показания про поездку в Питер, — рассказывает мама Амины Зарема Адаханова. — Я сижу молча, слушаю, что она говорит. А она не знает, кто я. Когда она закончила, я к ней повернулась и показала фотографии Динары и Амины: “Ты их знаешь?” Она посмотрела и говорит: “Нет, не знаю”. А я ей: “А ты понимаешь, что ты про этих девочек сейчас говоришь? Вот с ними ты собиралась в Питер ехать!” И ее показания все равно учли. Когда я вышла от следователя, эта девушка меня догнала и сказала: “Простите меня, тетя, меня заставили это сказать”. Я ее больше не видела, она куда-то пропала».

Сережки, которые Динара купила маме на свою первую зарплатуФото: Дарья Асланян

Как следует из материалов уголовного дела, вскоре после этого первоначального допроса Залина изменила показания: есть ее объяснение, что она выдумала показания «по просьбе сотрудников полиции». Имена сотрудников она при этом не называет.

В 2013 году, судя, опять же, по материалам дела, Залина Мадагова ушла из дома и бесследно исчезла. Ее родственники не знают, где она.

«Нас не воспринимали всерьез»

Родные Амины и Динары характеризуют девушек исключительно с положительной стороны. Однако в материалах дела есть свидетельства знакомых Динары — ребят из ее же школы — о том, что они якобы видели, как девушка распивает спиртное и в целом «ведет разгульный образ жизни». Тамара Бугаева это категорически отрицает: «Динара была воспитанная и скромная девушка. Это наговоры. Человек при тебе спит, растет, одевается, купается… Если бы что-то было, я бы заметила».

Сейчас, спустя десять лет, я не смогла найти этих «знакомых», которые, будучи еще несовершеннолетними, рассказывали про «разгульный образ жизни» — его якобы вела Динара. Я не имела возможности спросить их, а что они, собственно, имели в виду. Но, думаю, уже одного факта, что Динара открыто, не стесняясь, ходила на бокс, многим вполне могло хватить для того, чтобы назвать ее жизнь разгульной.

Тем не менее эта характеристика — «разгульная» — оказалась принципиально важной для чеченских следователей.

«Куда бы мы ни пошли, нас никто не воспринимал всерьез, — вспоминает Тамара. — В следственном комитете на меня наехали: “Вы прекрасно знаете, где ваша внучка! Наверняка в лесу где-то шляется, наркотики принимает!” Я начала им возражать, а они мне: “Ты что, слишком умная, не боишься?” Вели себя отвратительно, никакого желания помочь я не видела».

И все-таки следователи вызывали Тамару и других родных и знакомых Динары и Амины на допросы. Пробивали телефоны пропавших девушек. Выяснили, что последний раз Амина появилась в сети в городе Шали (30 километров от Грозного). И даже ездили на родовые захоронения Адахановых и Бугаевых.

«Мне не объяснили, зачем они ездили на кладбище, — говорит Бугаева. — Проверяли, наверное, не убиты ли они и не похоронили ли мы их тут».

Вероятнее всего, следствие проверяло версию «убийства чести».

Это довольно распространенные на современном Кавказе преступления, связанные с умышленным убийством женщин их близкими родственниками — мужчинами. Так они «реабилитируют» честь семьи, если становится известно о «проступке» или «неподобающем» поведении женщины.

Эльза и ТамараФото: Дарья Асланян

Исследованиями «убийств чести» много лет занимается организация «Правовая инициатива»Некоммерческая организация включена в реестр НКО, выполняющих функции иностранного агента  . В 2020 году она выпустила уже второй отчет «Убитые сплетнями». С 2011 по 2019 год юристы организации проанализировали 43 приговора по уголовным делам, связанным с «убийствами чести», в трех северокавказских республиках — Дагестане, Чечне и Ингушетии. Согласно фабулам рассматриваемых дел, были убиты 48 человек, из них 44 женщины и четверо мужчин. Всех жертв убийцы заподозрили в «неприличном» и «неподобающем» поведении.

Вот цитата из исследования «Правовой инициативы»:

«Если судить по показаниям обвиняемых, то в 100% мотивом всех преступлений было аморальное поведение потерпевших. В приговорах такого рода поведение трактовалось следующим образом: измена партнеру, как настоящему, так и бывшему; потерпевшая жила половой жизнью, как правило после развода; ушла из дома (несовершеннолетняя); курила; подвозили до дома мужчины; длительное время не появлялась дома; употребляла алкоголь; общалась в соцсетях с мужчинами; работала допоздна».

В частности, в отчете «Правовой инициативы» приводится такой кейс: в 2015 году в Дагестане отец убил родных дочерей, Азу и Седу (имена изменены), за поздние прогулки. Согласно материалам следствия, он нанес Азе и Седе множественные ножевые ранения и закопал их тела на горе за селом. Он получил 15 лет колонии строгого режима.

Двоюродный брат убил Раису (имя изменено) в 2010 году по мотивам «чести»: нанес смертельные удары ножом, тело закопал в лесополосе. Раису считали пропавшей без вести. Через шесть лет брат явился с повинной — и суд Чечни приговорил его к шести годам колонии строгого режима.

Маликат (имя изменено) пропала в Дагестане в 2010 году. Тело задушенной девушки нашли на кладбище. Мать убитой довела дело до суда. Виновным был признан дядя Маликат. Он считал, что племянница ведет себя недостойно и позорит семью. Следователю он сказал, что «смыл пятно» с рода путем убийства. Виновный был приговорен к семи годам лишения свободы.

Вот еще одна цитата из исследования «Правовой инициативы»:

«Только немногие из подобных дел доходят до суда. Обычно вопросы, касающиеся семьи (“убийства чести”, похищения невест, изнасилования и так далее), мы стараемся решить посредством переговоров, внутреннего урегулирования. Такое выносить на публику не принято» (следователь, Дагестан).

Скамейка во дворе дома, где жили подруги. Тамара Бугаева рассказывает, что на этой скамейке они с внучкой часто сиделиФото: Дарья Асланян

Действительно, огромная масса подобных дел так и остается нерасследованной: родственники скрывают преступления, правоохранители разбираются с ними спустя рукава. И даже если дело об «убийстве чести» доходит до суда, виновный зачастую получает необъяснимо мягкий приговор. Узнать общее количество вынесенных приговоров по такого рода делам крайне затруднительно: принятые судами акты либо публикуются несвоевременно, либо вообще не публикуются на официальных сайтах.

Тамара Бугаева категорически отметает версию «убийства чести». «Если бы родственники за что-то ее убили, мы бы не искали ее, не переживали столько. А чтобы кто-то ее за недостойное поведение убил — это тоже исключено. Девочка была недоступная».

«Вела разгульный образ жизни»

Не доверяя следствию, Тамара сама по крупицам собирала свидетельства людей и слухи относительно того, куда могли пропасть девушки. Параллельно за границей поисками Динары занимался ее родной отец.

«За несколько месяцев до исчезновения Динары ее отец приехал за ней, хотел ее забирать. Она сказала: “Папа, я закончу девять классов — и мы с бабушкой приедем на каникулы”. А потом она потерялась. Отец ее долго искал оттуда, из-за границы. Но его сбила машина, и он остался калекой. И больше искать не мог».

В разговоре со мной, описывая все успехи и неудачи собственного расследования, Тамара вспоминает, как в 2011 году ей пришла эсэмэска с незнакомого номера: «Не переживайте. Клянусь, я их из-под земли достану». Бугаева перезвонила отправителю, им оказалась та самая Амина Башаева, которая давала показания о поездке девушек в Питер. Амина рассказала бабушке, что в день исчезновения Динара звонила ей и плакала, просила помощи. А потом в трубке якобы послышались мужские голоса и у Динары отобрали телефон. Эти показания Тамары Бугаевой приобщены к материалам дела. При этом во время допроса сама Амина Башаева о звонке Динары не упоминала.

Из этого нельзя сделать вывод о том, что кто-то говорит неправду. Но очевидно, что родные хватались за любую соломинку.

Копаясь в материалах дела, я обнаружила, что Тамара Бугаева рассказывала следствию про молодого человека по имени Ибрагим, работавшего «где-то в силовых структурах в Шалинском районе». По ее показаниям, Ибрагим приметил Динару во дворе и часто приезжал к ней на служебной машине. Динара показывала его бабушке и называла «своим ухажером».

«Летом, бывало, во дворе молодежь собиралась. Магнитофон выносили и танцевали. А рядом милиция, военные крутятся, патрули, — вспоминает Бугаева. — И ребята как-то остановились там и приметили Динару. А среди них был Ибрагим. Он дружил с одной девочкой, Элизой, приезжал в основном к ней. Но положил глаз на Динару. А Динара его отвергала. Она и не знала, что такое с мальчиком любовь крутить. Ей и некогда было».

Город ГрозныйФото: Дарья Асланян

Бугаева рассказывает, что взяла у Элизы телефон Ибрагима и попыталась у него выяснить, не знает ли он, где Динара. «Он сказал, что до Динары никакого дела не имеет, сказал: “Моя девушка Элиза”, — рассказывает Тамара. — Но потом перезвонил мне: “Клянусь, я не сяду на свою пятую точку, пока не найду ее. Я тебя обрадую, я ее найду”. Несколько раз он мне звонил, потом перестал».

Следователи разыскали и допросили Ибрагима Мадаева только в 2013 году, спустя два года после пропажи девочек. На тот момент он служил в МВД по Шалинскому району младшим сержантом ППСП. Был женат, имел двоих детей.

Из показаний Ибрагима следует, что они с Динарой действительно общались.

«В сентябре 2011 года я со своим другом по имени Аюб, он является сотрудником ГИБДД, катались в г. Грозный. На мобильный телефон Аюба позвонила девушка Динара. Она попросила помощи, так как к ней приставали какие-то парни. Аюб согласился ей помочь, и мы поехали в микрорайон Олимпийский проезд. Когда мы приехали, я впервые увидел Динару. На внешность она была очень красивой девушкой. Аюб знал Динару уже давно. Он поговорил с каким-то парнем и уладил конфликт. После того как они все уладили, мы поехали в кафе. С Динарой больше никого не было. Мы поговорили в этом кафе, Динара сбросила гудок с моего телефона на свой мобильный, после этого мы общались по телефону».

По словам Ибрагима, Динара курила, «могла употребить спиртные напитки, наркотические вещества и вела разгульный, аморальный образ жизни. Она не молилась и не придерживалась моральных правил и норм, принятых в исламе». И конечно, он «не имел с ней серьезных отношений, потому что знал о ее образе жизни».

С бабушкой Динары Ибрагим, по его словам, общался один раз, когда насильно привез Динару в исламскую поликлинику, чтобы «проверить на наличие в ней джинна». Бабушка позвонила Динаре в тот момент, когда они были в поликлинике. Ибрагим, по его словам, объяснил ей, зачем привез туда ее внучку. Больше они якобы не разговаривали и не виделись.

Тамара Бугаева этот разговор, упомянутый в допросе Ибрагима, не помнит.

По поводу исчезновения девушки Ибрагим следствию ничего объяснить не смог.

«Последний раз она просила у меня взаймы денег, а я не смог ей отдать. После этого она мне не звонила. По поводу ее исчезновения я не имею никакого понятия».

«Полиция нравов»

Саида Сиражудинова собирала свидетельства об «убийствах чести» в рамках исследования «Правовой инициативы». По ее словам, местные рассказывали, что существует некая «полиция нравов» — люди, выслеживающие девушек, которые «неправильно себя ведут» — например, не носят платок, много разговаривают по телефону, — и похищающие их с целью убийства.

Сложнее всего работать со случаями «бесследно исчезнувших девушек». Родственники редко заявляют о пропаже, потому что знают, что с ними случилось. Что касается «блюстителей морали» — когда убивают «чужие», об этом еще сильнее опасаются говорить. Поэтому никакие подробности таких историй неизвестны.

Город ГрозныйФото: Дарья Асланян

Тем не менее свидетельств работы «полиции нравов» на Северном Кавказе достаточно.

Так, в 2008 году шесть девушек в разных районах Чечни убили выстрелами в упор из автоматов и пистолетов. Все украшения и деньги остались при них. Основной версией следствия стал самосуд. Со слов родных, которые опознавали тела погибших, девушки вели аморальный образ жизни: занимались проституцией.

Уполномоченный по правам человека в Чечне Нурди Нухажиев заявлял «Коммерсанту»: «К сожалению, есть у нас такие женщины, которые стали забывать о кодексе поведения горянок. В отношении таких женщин их родственники — мужчины, считающие себя оскорбленными, — порой совершают самосуды».

Наталья Эстемирова, представлявшая тогда грозненское отделение правозащитного центра «Мемориал»Некоммерческая организация включена в реестр НКО, выполняющих функции иностранного агента  , говорила «Кавказскому узлу»Некоммерческая организация включена в реестр НКО, выполняющих функции иностранного агента  : «Это не традиционное убийство. Такие случаи бывают, когда родственники наказывают девушку, которая “тень бросает” на семью. Но все это делается очень скрытно. А тут все сделано демонстративно».

По «нравственным» же мотивам в конце февраля 2017 года чеченские силовики развернули в республике «охоту на геев». Они задерживали мужчин по подозрению в гомосексуальной ориентации, издевались над ними, морили голодом и пытали. Многих возвращали семье едва живыми после побоев. Силовики разглашали родственникам информацию о сексуальной ориентации задержанных и недвусмысленно намекали, что только убийство может спасти честь семьи.

Информация в докладе Human Rights Watch об этих случаях свидетельствует о том, что облавы были санкционированы республиканским руководством.

Публичные дома, гадалки и Кадыров

Тамара продолжала свое расследование. Пенсия у нее была мизерной, а поиски требовали денег. В 2013—2014 годах Тамаре пришлось продать квартиру.

Она распечатывала фотографии внучки и расклеивала их по городу, разносила по кафе, магазинам и другим людным местам. Однажды знакомая на рынке подсказала Тамаре, что ее внучка может быть в публичном доме. Где тут неподалеку публичные дома, она точно не знает, но знают таксисты. И Тамара стала платить таксистам за то, чтобы они искали ее внучку там.

Подъезд дома, в котором жила Амина. В день исчезновения Динара должна была зайти к подругеФото: Дарья Асланян

«В Чечне у нас таких домов нет. Но есть в Дагестане, в Кабардино-Балкарии… Приезжала я, например, в Махачкалу, ловила таксистов, платила им и просила их найти мне ребят, которые готовы туда (в публичный дом) зайти и поискать Динару, — объясняет Бугаева. — Таксисты находили мужчин, я давала им фото Динары, и они, прикидываясь, что выбирают девочек, заходили внутрь и искали. По 15, 10 тысяч я им за это платила. Так я обошла четыре публичных дома в Дагестане, один в Нальчике. В Нальчике я прикинулась продавцом белья и сама прошла внутрь. Динары среди девочек там тоже не оказалось».

Еще Тамара платила гадалкам, которые уверяли ее, что внучка жива и скоро найдется. Собирала дома стариков, накрывала для них столы, чтобы они молились за Динару. Дарила им подарки. На день рождения Динары каждый год покупала торты и раздавала детям во дворе и соседям. Она бесконечно занимала деньги на поиски внучки у родственников (некоторые долги не отдала до сих пор).

Однажды Тамаре показалось, что она наконец нашла свою Динару.

«Как-то посреди ночи ко мне пришли двое. Один в штатском, второй в форме, по имени Магомед. Их привела моя знакомая, у которой были связи с военными. Она сказала, что видела Динару и Амину в ОРЧ (оперативно-разыскная часть МВД Чеченской Республики. Тамара произносит “УРЧ” и не знает толком, что это такое. — Прим. ТД) на улице Алтайской.

Слухи такие ходили тогда у нас, что их так накапливают, потом отправляют, делают им документы и через Турцию отправляют… Все это тогда людьми говорилось. Как кто-то у нас потеряется, говорят: “Наверное, в УРЧе сидит”.

Рассказали мне, что наши девочки нашлись, их держат в подвале в УРЧе. Описали Динару: мол, одна такая хрупкая, все время лупит грушу, которая там у нас для своих висит. Сказали, что отпустить их они не могут. Я попросила дать мне ее увидеть хотя бы издалека. Мужчина в форме сказал, что поговорит с охраной и попробует меня провести. Договорились, что в три часа дня он мне позвонит.

Я собрала пакет со сменной одеждой для Динары и не спала всю ночь. Весь день сидела как на иголках, так долго тянулось время! В три часа мне не позвонили. Я позвонила Магомеду сама. Он обещал скоро приехать, а потом вместо него мне с этого номера позвонил другой человек. Грубо сказал: “Что тебе сказали — это ложь. Мы попутали девочек, ваших там нет, там другие. И если еще раз ты позвонишь сюда, не обижайся”. Что со мной было, ужас!»

Тамара Бугаева, бабушка ДинарыФото: Дарья Асланян

Все это Тамара рассказывала следствию. Однако в материалах дела и в ее рассказе мне ее слова немного разнятся. На допросе она рассказывала, как по телефону просила Магомеда разрешить ей повидать Динару в ОРЧ. Тот якобы обещал приехать к ней, но в результате приехал другой человек. «Средним» тоном он сказал Бугаевой, что Магомед, который к ней приходил, ошибся: доставлены в ОРЧ были другие девушки.

О том, что это были за девушки, почему они были доставлены в ОРЧ, кто такой Магомед и звонил ли он в самом деле бабушке, следствие даже не задумалось, не попыталось искать ответы на эти вопросы.

В один день Бугаева сумела прорваться к главе Чечни Кадырову и подкинуть ему записку с просьбой помочь найти внучку.

«Весь департамент культуры, где занималась Динара, знал, что она пропала, все переживали, — рассказывает Бугаева. — И однажды мне знакомая оттуда сказала, что к ним придет Кадыров. Она посоветовала мне где-то спрятаться и, когда он войдет в здание, подбежать к нему и попросить о помощи. Я решила попробовать».

В день приезда Рамзана Кадырова Тамара написала записку: «У меня есть информация, о которой вы не знаете, мой номер…» и спряталась в раздевалке. Когда Кадыров зашел в холл, Бугаева вылезла из укрытия и быстро к нему подошла.

«Я сказала: “Рамзан, пожалуйста, можно тебя обнять?” Он со мной обнялся, а я ему в ладони сунула записку. Охрана его зло на меня посмотрела, и я ушла. Мне потом все говорили, что меня за такое убьют. Я очень переживала. И вдруг звонок: “Это ты сейчас записку давала Рамзану Ахматовичу? Кто ты такая и где ты живешь? И что у тебя за информация?” Я сказала, что по телефону ничего не скажу. Приедете — скажу в лицо. Я все приготовила: медали Динары, дипломы, грамоты, сертификаты. И с этой папкой встала на улице. Приехали две машины, пригласили меня сесть. Я сама трясуся, но села. Смотрю — Рамзана нет. “Где Рамзан? Я вам ничего не скажу, только ему”. А там был его родственник, Кадыров Ислам. Тогда он был мэр города».

Мост, на котором девушки должны были встретиться в день их исчезновенияФото: Дарья Асланян

Действительно, Ислам Кадыров — племянник Рамзана Кадырова, стал мэром Грозного в 25 лет. В 2016 году он уже «дорос» до заместителя председателя правительства, а в 2017 году его отстранили от всех должностей и поместили под домашний арест. В сети появилось видео, в котором Кадыров избивает и унижает задержанных по подозрению в мошенничестве местных жителей и угрожает ложным обвинением в финансировании терроризма. После разбирательства Ислам Кадыров был отстранен от всех должностей.

Тамара вспоминает: «Ислам Кадыров велел говорить все ему, обещал, что все передаст Рамзану. И я рассказала ему все, что знала об исчезновении Динары. Он выслушал и сказал: “Мы ее будем искать”. И взял с собой ее фото.

Мне потом часто звонили, говорили: “Не переживайте, мы ищем”. И потом сказали мне, что проверили каждую дачу, каждый дом. Проверяли, откуда Динара в последний раз выходила на связь. И что ее след оборвался. Я очень им благодарна за участие».

«Склоняемся к версии похищения»

«Я верю, что она живая. И точно знаю, что здесь ее нет», — говорит мама Динары Эльза Заникоева. У нее в ушах сережки, простые круглые шайбы, ей их подарила Динара. Эльза много лет носит только эти шайбы, и когда говорит об этом, у нее краснеют глаза.

Когда Динара пропала, Эльзе было так худо, что она падала на ровном месте. Долго болела и до сих пор не пришла в себя. Именно поэтому первые несколько лет активными поисками занималась бабушка — мама, по ее словам, «была невменяемая, себя не узнавала».

За годы поисков дочери Эльза перебрала множество версий того, что могло случиться. Больше всего она верит в то, что ее дочь украли и продали за границу.

«Она точно никуда не собиралась уезжать. Она же оставила дома деньги и паспорта, куда ты без документов поедешь? Да и бежать ей было не от чего. Бабушка ее обожала, брат тоже. У нее была счастливая жизнь».

Зарема, мама Амины, одной из двух пропавших девушекФото: Дарья Асланян

Мама Амины Зарема вспоминает, как кто-то посоветовал ей поискать помощи в филиале Красного Креста. Она пришла туда и «увидела других мамаш в слезах, у которых также пропали дочери». «Так я поняла, что не одна такая», — говорит она.

Интереса к расследованию нет

Адвокаты на Северном Кавказе давно не удивляются обращениям по поводу похищенных девушек. Только к адвокату Малике Абубакаровой из Грозного начиная с 2003 года обращались 20 человек, которые потеряли родственниц. Многие обратившиеся боялись идти в полицию. «У меня, например, было обращение, которое не дошло до следствия: девушку похитили на автобусной остановке, — рассказывает Малика. — Ее родителей напугали тем, что, если они будут предпринимать активные действия по поиску, исчезнет и их сын. Также и Тамаре Бугаевой угрожали люди из разных структур».

«Тамара Бугаева пришла к нам с этим делом в конце 2019 года, — рассказывает Малика Абубакарова. — Полгода мне не давали ознакомиться с материалами. А когда это все-таки получилось, выяснилось, что уже четыре года не ведется никаких следственных действий, дело просто лежит на полке. На мой взгляд, объективные меры по установлению причин исчезновения девушек не предпринимались. Притом что многие фигуранты, владеющие определенной информацией, были установлены. Очевидно, что к расследованию этого дела интереса у следственных служб нет. Поэтому действия сводятся к очередным приостановлениям следствия и отменам этих приостановлений, без попыток установить виновных».

Зарема, мама Амины, одной из двух пропавших девушек, показывает фотографии дочериФото: Дарья Асланян

Малика не помнит, чтобы хотя бы одно подобное дело следствие довело до конца и виновный был бы назван. Есть только догадки, что за похищениями стоят люди из силовых структур. Просто потому, что организовать похищение и не оставить следов — довольно сложно. Именно поэтому, возможно, следствие и не ведется должным образом: на него могут давить.

Единственной возможностью восстановить справедливость была жалоба на бездействие следственных органов в ЕСПЧ. «По делу Адахановой я хотела обратиться в Европейский суд. Но из-за того, что оно долго было на паузе, это оказалось невозможно: истекли сроки обращения».

Но зато Малике удалось обратить на проблему внимание Европейского суда и добиться компенсации по другому похожему делу.

Найти мертвую или живую

Луиза Межидова пропала 31 октября 2011 года. Девушке было 22 года, она училась на юридическом и работала в магазине. Луиза жила в Грозном вместе с мамой, Лейлой Межидовой. Но в момент пропажи Лейла ночевала в другом доме, который также принадлежал семье.

«После того как Луиза пропала, я не живу, — говорит Лейла. — В тот день я созванивалась с дочкой вечером. Я работала допоздна, и Луиза сказала, что тоже задержится: привезли товар.

У нас был второй дом, я после работы поехала туда. Позвонила Луизе узнать, дома ли она. Она сказала, что да. Это был наш последний разговор — ночью она ушла из дома, и больше ее никто не видел».

Следствие установило, что в ту ночь Луизе позвонил Ибрагим Мадаев (тот самый знакомый Динары). Лейла объясняет, что Ибрагим был другом ее сестры, женатым. Они с Луизой были в хороших отношениях.

«Он ей сказал, что едет со дня рождения друга, и попросил выйти на пять минут на улицу, — рассказывает Межидова. — Луиза вышла из дома в тапочках и домашнем халате. С подъезда ее и увезли».

По словам Лейлы, когда Ибрагим давал показания в первый раз, он сказал следствию, что состоял с Луизой в интимных отношениях. В ту ночь она добровольно ездила с ним в ресторан, а потом уехала домой на такси. «По делу он прошел как свидетель, хотя это единственный человек, который видел ее живую последним! — Лейла задыхается от слез. — Таких девочек у нас не одобряют, поэтому Ибрагим и дал такие показания, чтобы ее не искали».

Город ГрозныйФото: Дарья Асланян

По словам Лейлы, когда дело перешло к другому следователю, Ибрагим изменил свои показания. Сказал, что между ним и Луизой ничего не было, он просто свозил ее в ресторан, а потом она уехала.

«Дело постоянно закрывали за неимением подозреваемого, — говорит Лейла. — Мне его помогала открывать адвокат — мы тут же писали заявление».

Малика Абубакарова подключилась к этому делу в 2012 году. Как и в случае с Динарой и Аминой, расследование пропажи Луизы тянулось 10 лет: следствие ходило по кругу и так и не смогло установить виновных в исчезновении девушки.

«Дело Луизы практически идентично делу Бугаевой и Адахановой, — говорит адвокат. — Интересно, что в нем фигурирует один и тот же человек, Ибрагим Мадаев, который мог бы проходить подозреваемым, но никаких должных следственных действий в его отношении не проводилось. В обоих делах он на допросе говорит об аморальности девушек. И из-за этой якобы аморальности следствие толком и не велось».

Но в каком-то смысле справедливость в этом деле все же восторжествовала: с помощью адвоката Лейла Межидова дошла до ЕСПЧ. В 2021 году суд признал, что расследование не велось должным образом, и назначил ей компенсацию.

«Я заплакала, когда получила эти деньги, — говорит Лейла. — Хоть какая-то справедливость. Да и деньги нужны… Но я предпочла бы искать свою девочку. Очень хочу найти ее, мертвую или живую».

Как и матери Динары и Амины, Лейла уверена, что ее дочь похитили и продали за границу.

Закрытая тема

Адвокаты, работающие с подобными делами, вывели закономерность: пропавшие девушки — молодые, красивые, «модельной внешности». Есть и еще одна важная деталь: пропавшие девушки были чуть более «светскими», чем принято в республике. Они жили свободнее и могли позволить себе больше, даже общаться с мужчинами.

Вероника Антимоник, соосновательница фонда «Безопасный дом», считает, что в истории пропажи Амины, Динары и Луизы нельзя исключать «убийство чести».

Но если говорить о вероятном сексуальном рабстве, то девушек чаще вербуют, чем открыто похищают. Вошедшие в доверие люди в переписке или при личной встрече предлагают им что-то, на что они соглашаются, и они уезжают с вербовщиками по доброй воле. А дальше преступники используют разные механизмы контроля, от запугивания до наркотиков.

Тамара Бугаева, бабушка пропавшей ДинарыФото: Дарья Асланян

«Девушек не всегда увозят далеко, — говорит Антимоник. — Иногда их удерживают в том же регионе в закрытой квартире, где заставляют оказывать секс-услуги. Существует еще так называемая халяльная проституция в Дагестане. Насколько нам известно, там есть бордели, куда приезжают мусульманские мужчины. Имам совершает брак, мужчина оплачивает и получает секс-услуги, а потом совершается развод. И конечно, существует вывоз за рубеж. Самый большой трафик — в Турцию и Эмираты. Там заключаются принудительные браки (девушек продают в гаремы) или девушек вовлекают в проституцию».

По словам Антимоник, девушек везут из самых разных регионов России. «По нашим представлениям, с двухтысячных годов и до пандемии — по несколько сотен девушек в месяц в каждую из стран — Турцию, ОАЭ».

Утверждать, что Динару и Амину похитили с целью продажи в сексуальное рабство, нельзя. Никаких доказательств этому нет.

Карина Б. (по ее просьбе из соображений безопасности имя изменено) в нулевых была активисткой в Чечне, работала с женщинами, занималась вопросами гендерного равенства. Уже давно живет за границей.

«Во времена, когда пропали Динара и Амина, я жила в Грозном, — говорит Карина. — Про сексуальный трафик я никогда не слышала, но тогда часто пропадали девушки, которые были связаны с сотрудниками правоохранительных органов. Они могли быть их подругами, могли состоять с ними в сексуальных связях. И могли быть убиты из морально-нравственных соображений приближенными Кадырова или теми же самыми правоохранителями. Поэтому следствие, скорее всего, просто закрыло глаза на преступление».

***

Эльза Заникоева и Зарема Адаханова не теряют надежды обнять своих дочерей. Зарема оплачивает старую сим-карту, которой не пользуется с 2004 года: этот номер знала Амина. «Вдруг она позвонит? Дай Аллах мне не умереть, пока я ее не увижу».

P. S. Пока готовился этот материал, расследованием исчезновения Динары, Амины и Луизы занялись следственные органы из Москвы — об этом «Таким делам» и «Гласной» сообщила Лейла Межидова. «Приезжал следователь, допрашивал, сказал, что хочет раскрыть это дело. Появилась надежда».

0

«Тут не спешат помогать»

После начала «спецоперации» беженцы потекли в Крым отовсюду: из регионов Украины, занятых войсками, из Донбасса, из пунктов временного размещения в других частях России. По словам руководителя республиканского МЧС Сергея Садаклиева, в регион через пункты пропуска прибыло более 150 тысяч человек. К такому потоку Крым оказался не готов. Изначально республика планировала принять 4788 беженцев, из них 544 в Севастополе. Сейчас в городе официально на учете состоят 7918 нуждающихся в помощи. Неофициально их в три с лишним раза больше.

Крымское МЧС попросило правительство исключить республику из числа регионов для размещения беженцев, чтобы освободить гостиницы для туристов. Украинцев планируют разослать в другие регионы, в основном в Башкортостан и Удмуртию. Пока же у пункта раздачи гуманитарной помощи проправительственного движения «Мы вместе» в Севастополе по адресу: улица Ленина, 18, стоят многочасовые очереди за едой. Собирают ее Красный Крест и жители Крыма — которые опасаются пострадать за то, что помогают беженцам.

Надеются на поддержку добрых людей

Телеграм-чат «Беженцы Севастополь» полон просьб о помощи людей, нуждающихся в еде, лечении и деньгах на аренду квартиры. «Ситуация критическая. Дети маленькие, что делать дальше, не знаем. Надеемся на поддержку добрых людей», — молит одна участница. «Будьте осторожны, не устраивайтесь водителем в грузовое такси ***, — предупреждает другая. — Муж отработал 25 дней, ничего не дали. Официально не устраивают — и теперь докажи, что ты там работал».

О почти одинаковых бедах рассказывают беженцы и с украинскими флагами, и с георгиевскими ленточками на аватарке.

Двадцать третьего февраля, накануне «спецоперации», Екатерина выехала с мужем и пожилой мамой из Донецка в Россию. С нею были два маленьких ребенка — ее собственный и брата. Самого брата мобилизовали в армию ДНР. Первоначально семью разместили в Курской области. Беженцев кормили и обеспечивали крышей над головой, однако вскоре стало ясно, что работы там нет. Семья понадеялась найти ее в курортном Крыму. Хотя муж еще до вторжения получил российское гражданство, легально устроиться не удалось: для этого нужна регистрация, а она платная. Неофициальный контракт вышел боком: зарплату постоянно задерживают и неизвестно, заплатят ли вообще. Потратив последние деньги на аренду квартиры, семья зарегистрировалась в пункте «Мы вместе».

«Говорили, что будут выдавать продукты каждые десять дней, — жалуется Екатерина. — В первый раз я с двухлетним ребенком простояла часа четыре, даже беременных не пропускали. Второй раз еду выдали через две недели и в два раза меньше. Крупы, муку, макароны, бутылку масла, четыре банки консервов на семью. Что люди принесут. Даже сахара не было. В третий раз получили талон. Бытовую химию по нему дали в мизерном количестве, а о продуктах сказали, что нет и неизвестно, когда будут. Я звонила две недели подряд, ситуация не поменялась. Однажды появились продукты, но их выдавали только многодетным».

Семья выживала на запасах крупы и консервов, привезенных из Курска. После призыва о помощи в соцсетях незнакомая крымчанка принесла курицу и йогурты. Свой мотив она объяснила просто: «Я знаю, что такое голод». Семья растягивает оставшуюся еду и надеется, что муж все же получит зарплату. В Донецк Екатерина возвращаться не хочет: по рассказам родственников, там не работает водопровод и «бьют хуже, чем в 2014-м, в десять раз».

Другая семья с двумя детьми попала в Крым из-под Харькова — путь эвакуации в Украину перекрыли, а гибнуть под бомбежкой не хотелось. Они поселились в Феодосии. Там ситуация еще хуже, чем в Севастополе.

«Мы, беженцы, сами должны выискивать, выпрашивать, — рассказывает Мария (имя изменено по просьбе героини). — Раз в месяц приходим в пункт гуманитарной помощи — и нам дают то, что принесли люди. Как правило, крупу и немного консервов, тушенки не было ни разу, только рыба и паштет. Средств гигиены практически нет. Тут есть центр гуманитарной помощи “Единой России”, но они все отправляют в Донбасс, Запорожье и Херсон. В лагерях беженцев на материке лучше, там трехразовое питание. Но никто не знает, сколько это продлится».

Мария мечтает вернуться домой. Но это пока невозможно, и она пытается приспособиться к жизни там, где очутилась.

«Крым всегда был отдельным государством. Тут не спешат помогать. На просьбу о помощи отвечают: “Идите работать, в Крыму легко никогда не было”. Муж и старшая дочь работают. Но эти люди не понимают, что мы остались без всего. Совсем. Мы просто пытаемся выжить».

Два источника помощи

«Наш регион не входит в число получающих господдержку, — говорит Сергей Титов, руководитель севастопольского отделения Красного Креста. — Здесь только два источника гуманитарной помощи — пожертвования севастопольцев и наша организация».

В Красном Кресте Сергей работает бесплатно, как волонтер. К середине дня его мобильник почти сел  — по его словам, ежедневно он отвечает более чем на сотню звонков беженцев. От беседы по видео Титов отказывается — «слишком агрессивен и несдержан в выражениях», но по телефону обрисовывает серьезность проблемы.

«Такого количества беженцев на душу населения, как в Севастополе, нет ни в одном регионе России. Всего в городе зарегистрировано около 7,9 тысячи нуждающихся в помощи. В апреле Красный Крест выдал для них полторы тысячи продуктовых наборов. В мае — порядка 400. Каждый рассчитан недели на две. Второго июня из центрального аппарата организации пришло 60 тонн продуктов. Потребности Севастополя — 150—180 тонн. Склад мы вынуждены снимать за свои деньги, поскольку город предоставил помещение, негодное для разгрузки еды. Грузчиков тоже оплачиваем сами».

Беженцы из Херсонской области на пункте пропуска «Армянск» на российско-украинской границе в КрымуФото: Дмитрий Макеев / «РИА Новости»

По словам Сергея, сейчас в приоритете — помощь жителям разрушенных украинских городов. Беженцы в Крыму не столь важны. Никто пока с голоду не умер, в больницу с истощением не попал — и нечего правительство ругать.

«Севастополь — не город для беженцев, это военный город, — чеканит руководитель Красного Креста. — Сейчас, когда на Украине погибают наши ребята, гуманитарную помощь для беженцев приносят меньше. Вся надежда, что поможет Россия».

Договариваться с федеральным центром, по мнению Титова, должна организация «Мы вместе»: «У них полномочия, склады, поддержка правительства. Мы помогаем чем можем. Вся эта нагрузка на 90 процентов легла на жителей Севастополя».

Председатель регионального общественного добровольческого движения «Мы вместе — Севастополь» Виктория Кашлякова от комментариев «Таким делам» отказалась, сославшись на занятость. В тот же день, 6 июня, на странице организации в соцсети «ВКонтакте» появилась запись, что за время «спецоперации» беженцам выдано более 211 тонн гуманитарной помощи, собранной Красным Крестом и крымчанами, — немногим больше, чем ежемесячная потребность. Не считая названия движения, самый частый тэг на странице — #СвоихНеБросаем.

Волонтеры и провокаторы

Житель Севастополя Михаил (имя изменено) решил помочь стекающимся в город беженцам сразу после начала конфликта. Он призывал в соцсетях помочь голодающим, собирал деньги, покупал продукты: «Все, что я привозил, огромная толпа разбирала за пятнадцать минут. Я был уверен, что скоро все наладят. Но в последние годы низового движения нет, безопасно работать могут лишь государственные волонтеры. Хорошо, что они есть, но этого мало».

Движение «Мы вместе» выдает беженцам талоны, но некоторые жалуются, что полтора месяца не могут получить по ним продукты: не доходит очередь.

«Многие вынуждены унижаться, просить, с раннего утра стоять в очередях, — рассказывает Михаил в беседе с журналисткой Ксенией Бабич, тоже родившейся в Крыму. — Люди разных политических взглядов привозят еду, но мало и нерегулярно. Нет даже примерного расписания, все стихийно, в хаосе».

Ксения полтора месяца ждала, что ситуация нормализуется. А затем рассказала о проблеме в фейсбуке.

«Сбежавшие от бомбежек оказались в Крыму в ужасающем состоянии, — возмущается она. — После моих постов об этом узнало больше людей. Они приносят вещи, продукты. Будь помощь системной, в пунктах раздачи регулярно была бы еда. Но власти безразличны, а волонтеры боятся последствий — таких, как у пензенских коллег, которые свернули помощь из-за давления. Думают, напишу о проблеме, объявлю сбор денег, а ко мне заявятся полицейские — что за активизм ты развел? Появляются провокаторы, доносчики».

Поэтому Михаил избегает публичности. Обращается только к друзьям, просит жертвовать деньги, еду.

Пока волонтеры втихую собирают продукты, а правительство республики мечтает отправить беженцев подальше, на пункте раздачи гуманитарной помощи продолжают собираться голодные люди. Звонят каждый день — есть ли еда? Дадут ли ее всем, у кого талоны, или только многодетным семьям? Сколько часов стоять в очереди?

«В Европу мы не хотим, — говорит беженка, покорно ждущая продукты. — Оставаться здесь — тоже. Разве что пересидеть недолго. Мне хочется, чтобы не было ***** и у нас остался дом. Я просто хочу домой».

[photostory_disabled]

0

За гречневой стеной

К моему приходу Света записала свою историю в потертой клетчатой тетради: один родственник умер от алкоголизма, второй повесился, там ее обманули, здесь кинули, ребенок родился недоношенный и больной.

— Света, а счастливые моменты за твои тридцать восемь лет были? — спрашиваю.

— Не знаю… Наверное, нет.

— А рождение сына?

История Светы в потертой клетчатой тетрадиФото: Светлана Ломакина

— Сын — да, — соглашается Света и вдруг вспоминает, когда она была безусловно счастлива. Во время родов, когда чуть не умерла. Ей вкололи наркоз, и Света почувствовала, как отделилась от измученного тела и полетела. Вначале по белому лабиринту, потом попала в белый коридор. И в этом полете она была так счастлива, так спокойна и свободна, что отдала бы все на свете, чтобы не возвращаться. Но какая-то сила втолкнула ее обратно.

Детство, отрочество, в людях

Почерк у Светы разборчивый, но неровный — это потому, что Света плохо видит. Проблемы со зрением были уже в раннем детстве, но родители девочки бесконечно пили и дрались. И пятеро детей выживали как умели. Света ходила в школу без очков — на доске почти ничего не видела, старалась больше помалкивать и «не отсвечивать», но даже при таких раскладах ей «прилетало». Дома прилетало тоже — когда был особенно буйный день, дети прятались у соседей. Им Света отводит в своем сочинении целый абзац — кормили, одевали, принимали на ночлег, а Свету даже покрестили, чтобы Бог спасал, когда соседей рядом не будет.

В одиннадцать лет Света сбежала из дома. Перед этим мама послала ее за водкой, а Света отказалась идти: ей уж было мучительно стыдно за маму и водку. Тогда родительница схватила дочку за голову и несколько раз хорошенько приложила. Света убежала жить к сестре и потом еще четыре года кочевала по старшим сестрам, которые тоже ушли из семьи.

С малолетства Света поняла, что еду можно заработать. И работала: полола людям огороды, собирала на терриконах, среди отработанной породы, уголь и сдавала скупщикам.

«Школу я старалась не пропускать. Ничего там не понимала почти из-за зрения, но ходила, потому что так было надо. Доучилась до девятого класса и поехала в Россию на заработки».

На заработки терриконцев пригласил заезжий барыга — желающих собрали в автобус и повезли на три месяца в Краснодарский край на сбор лука и огурцов. Свете уже было пятнадцать лет, и она впервые выезжала за пределы Луганской области. Все было чужое, непривычное, непонятное. Казалось, что ни скажи, куда ни наступи, все будет неправильно. Поэтому она решила никого не раздражать и слушать старших. Сказали «отдай паспорт» — отдала. Сказали «работай, пока не отпустим» — как бы ни было плохо, работала. Жила в палатке на поле, ела кашу и овощной суп. Терпела холод и приставания хозяина. Пряталась, когда новоиспеченная подруга приехала за ней с мужчинами и зазывала «обслуживать клиентов» в гостинице.

Так и перетерпела весь сезон. Денег заплатили в разы меньше, чем было обещано.

Света и Влад домаФото: Светлана Ломакина

Дома Свету тоже не ждали. Мать все так же пила и скоро попросила освободить помещение. Света снова скиталась по людям. Пожила с одним шахтером, недолго и не очень счастливо. А потом подруга познакомила ее по телефону с парнем. Парня звали Володя — они разговаривали, разговаривали, а потом он стал ей помогать. Присылал на дом мясо и рыбу, беспокоился о ней. И Свете даже казалось, что любил.

— Он сидел в тюрьме. Я, когда началось знакомство, не знала, что он из тюрьмы со мной разговаривает. Но подруга говорила: в тюрьму попадают и хорошие, он хороший, попробуй.

— Что он совершил?

— Убийство. Говорил, что они пили в одном доме: проснулся — а человек уже умер… Я Володьке передачки возила. Когда он вышел, мы стали жить вместе — люди отдали нам дом. Вначале жили хорошо, он даже работал, а потом начал пить. У него были проблемы: он гражданин Киргизии, документы потерял и не смог восстановить. Поэтому и работы хорошей не было.

А у Светы была — на угольной обогатительной фабрике. Когда она забеременела, перешла на «кнопку». Это когда сидишь и нажимаешь кнопку, а машина грузит уголь. Но уголь иногда высыпался — и Свете приходилось брать лопату и подгружать. В тот день она так поработала, потом вернулась домой, начала печь пирожки, а ночью ее увезли на скорой. Тогда у нее и случилось два счастливых события: Света на пороге смерти узнала, что такое счастье, и у нее родился сын.

Побег и смерть мужа

В 2014 году в Луганск пришла война. Влад, сын Светы, который весь разговор просидел в телефоне, на слове «война» вдруг оторвался и жарко заговорил — как рядом с домом «бахало», как папа пьяно усмехался, а мама ходила из угла в угол и говорила: «Надо уезжать, надо уезжать». Но ехать было некуда, поэтому ходила она так до самой зимы. А потом, когда начали погибать под обстрелами знакомые, бросила в сумку первое, что попалось, взяла сына и побежала. Муж тоже собрался с ними, но документов у него не было, поэтому на границе его задержали.

Дело было под новогодние праздники. Света с сыном (ему тогда было три года) приехала в Ростов, на ж/д вокзал. Почему-то решила, что там ее сразу встретят волонтеры. Но волонтеры там были весной и летом, а теперь на дворе была глубокая зима, плюс праздники. Первые сутки Света с сыном провели на вокзале. На вторые, когда они с Владиком уже вместе рыдали, к ним подошел курсант военного училища — забрать к себе в общагу мать с ребенком он не мог, но снял им на несколько дней квартиру. Света благодарила и снова плакала.

Влад и СветаФото: Светлана Ломакина

«На следующий день мы добрались до лагеря беженцев под Таганрогом, помогла нам дорожная полиция. В лагере выделили комнату, и год мы жили там. Ребенок был маленький, на работу я выйти не могла, но начала заниматься бисероплетением — надеялась что-то продавать, хотя получалось не очень, — рассказывает Света. — А потом, через полгода, до нас добрался Володька. Мы жили втроем, я вышла на работу — мыла машины, потом стала мыть подъезды. Володька сидел с ребенком. Когда лагерь закрыли, мы съехали на квартиру.

Пил он все больше и больше, допился до цирроза — два месяца истекал кровью. В больницу его не брали, и даже скорая не приезжала — документов потому что нет. Смотреть на то, как он умирает, не было сил. И ребенок же все это видел, соседи возмущались, что рядом такой больной, — я все это мыла, выносила. Ходила везде, просила помощи — ничего. А потом один умный человек мне подсказал: вы когда в скорую будете звонить, скажите, что пожалуетесь в прокуратуру. Я так и сделала — они приехали, забрали его, но он уже был совсем плохой и в тот же день, к вечеру, умер».

За спасительной стеной

Света осталась с сыном одна. Водила его на помывку полов и на все свои подработки. Потом нашлась добрая женщина Люба, начальница Светы. Она стала забирать Влада к себе — раз взяла, два, а потом мальчик стал жить на два дома. Света же работает теперь на кассе сетевого магазина и мастером чистоты.

На разговор со мной она выкроила пару часов. Полчаса выкроил Влад — потом убежал к тете Любе делать уроки. Там у него друзья и сытая, правильная жизнь, которой он раньше не видел.

«Он у меня сложный, — объясняет Света. — Пережил войну, смерть отца. У нас до одиннадцати лет было много проблем со здоровьем. Сейчас начались проблемы с поведением — ходим к психологу. Надеюсь, перерастет. Я же его плохому не учу, не должен он делать плохое…»

Эта надежда держит Свету на плаву. И вера в добрых людей, которых судьба ей подбрасывает, когда кажется, до края уже полшага: парень-курсант на вокзале в Ростове, Люба в Таганроге, подруги из беженцев, подруги с работы. И фонд продовольствия «Русь». О фонде Света узнала, когда собирала в своем магазине продукты для нуждающихся. Кто-то сказал: ты же тоже нуждающаяся, обратись. И она не стала отказываться.

Света и ВладФото: Светлана Ломакина

Крупы, макароны, печенье и карточки, которые «Русь» выдает нуждающимся по всей России, — это вроде бы не так много. Но Света хорошо помнит чувство голода: голодно было дома, когда мама уходила в запой; голодно было, когда они бежали от войны; и даже теперь время от времени, когда надо заплатить за квартиру или купить сыну лекарства, приходится экономить каждую копейку.

Света умеет экономить и работать за двоих. И обращается в «Русь», только когда прижмет. Таких, как Света, у фонда очень много. В прошлом, 2021 году фонд передал нуждающимся 6,5 миллиона килограммов продуктов. Если представить эти килограммы в пакетах гречки, то можно выстроить километровую стену. И опираться на нее, и прятаться за ней в самые трудные времена.

В этом году количество нуждающихся выросло в разы. И Света согласилась рассказать свою историю для того, чтобы собрать побольше «кирпичей» для этой стены — килограммов гречки, масла, макарон и денег, которые можно будет положить на продуктовые карточки. Если бы у Светы были такие карточки, возможно, ей не пришлось бы работать на сборке угля, полоть чужие огороды и жаться к брезенту палатки на луковых плантациях. И возможно, на вопрос о счастливых днях она бы что-то вспомнила из этой — реальной — жизни…

Помочь фонду продовольствия «Русь» можно, нажав красную кнопку под этим текстом.

Спасибо вам большое.

Материал создан при поддержке Фонда президентских грантов

[photostory_disabled]

0

Устоять ради жизни

Только за 2021 год адресную помощь от AdVita получили 780 человек из 80 регионов России. А расходы фонда на исследования, реагенты, лекарства, поиск доноров и поддержку крупных онкологических клиник превысили 181 миллион рублей. Свой юбилей фонд отмечает в условиях, когда часть многолетних партнеров вынужденно перестала помогать, расходы на лечение и препараты выросли почти вдвое, а подопечным стало труднее выбраться на лечение из-за нарушенной логистики.

Жилетка для пациента

«Восемнадцать тысяч евро! Таких денег в нашей семье и близко не было», — вспоминает Виктория. Острый лейкоз ей диагностировали в двадцать лет. Вся жизнь, все планы в одночасье рухнули. Несколько месяцев в гематологическом отделении ростовской больницы, направление в Петербург, в НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии имени Р. М. Горбачевой, и безапелляционное решение консилиума: необходима трансплантация костного мозга (ТКМ). Пересадка гемопоэтических стволовых клеток зачастую единственный шанс сохранить жизнь людям с онкологическими и гематологическими заболеваниями, лейкозом, лимфомой, нейробластомой, сложными иммунными патологиями.

Но получить трансплантат пациент может только платно — государство не оплачивает поиск донора костного мозга и доставку трансплантата. Поиск и активация донора в международном регистре и доставка трансплантата стоят от 18 до 60 тысяч евро. Если донор найден в российском регистре, поиск и активация — около 400 тысяч рублей, а доставка трансплантата по России может достигать 260 тысяч рублей. В России донора Вике не нашли. В Горбачевке тогда посоветовали обратиться в AdVita. И фонд взялся помочь Вике: собрал деньги на поиск донора, оплатил необходимые анализы и предоставил возможность жить в квартире фонда недалеко от клиники.

ВикаФото: Мария Венславская-Грибина для ТД

«Такие дела» познакомились с Викой весной 2019 года. Вика ждала июня. Свадьбы с любимым человеком. И первого нового дня рождения — годовщины трансплантации. Вику спас мужчина средних лет из Германии. Сейчас она живет в Подмосковье, работает в страховой компании, а в прошлом году закончила курс подготовки для равных консультантов фонда AdVita. Решила помогать тем, кому только предстоит тяжелое лечение от лейкоза. Но признает, что пока равного консультанта из нее не вышло. Слишком свежи эмоции и страх рецидива.

«Люди из AdVita — наш тыл и жилетка, которые всегда помогут и найдут нужные слова. Даже когда прошло много лет после лечения, они все равно рядом», — убедилась на собственном опыте Вика.

Свое название фонд AdVita позаимствовал у девиза первых акций по набору потенциальных доноров костного мозга: ad salutem vita, сокращенно ad vitam — «ради жизни», буква m в конце была пропущена по ошибке, которую было решено не исправлять.

Ежегодно фонд помогает сотням пациентов бороться за свою жизнь. Более 63 миллионов рублей в прошлом году фонд потратил на лекарства для онкологических больниц, пациентов, поиск и активацию доноров.

Долгий путь

Лечение онкогематологических заболеваний бывает настолько сложным, что некоторых пациентов фонд сопровождает много лет. Почти десять лет AdVitа и врачи Горбачевки бились за жизнь Арины из Котласа.

Дома, в Архангельской области, родителям сказали, что девочка не доживет до года, и они привезли спасать семимесячную малышку в Петербург. У Арины синдром Швахмана — Даймонда — очень редкое генетическое заболевание, которое развивается в организме ребенка при получении генов с особой мутацией от обоих родителей. Синдром нарушает работу поджелудочной железы и кроветворную функцию костного мозга и может вызывать онкогематологические заболевания. Арине срочно была нужна ТКМ. Но подходящего неродственного донора девочке не смогли найти ни в одном регистре. И тогда, чтобы выиграть время, врачи приняли решение произвести пересадку от папы, который подходил только на пятьдесят процентов. Пересадка оказалась неудачной, но рост раковых клеток остановился.

АринаФото: Мария Венславская-Грибина для ТД

Арина перенесла десятки переливаний крови и сотни капельниц. Пока врачи не предложили семье выход — под контролем специалистов через процедуру ЭКО зачать второго ребенка, рожать которого самостоятельно родители Арины просто боялись. При таком подходе ребенок должен был родиться совершенно здоровым, не унаследовав опасные гены, и мог стать идеальным донором для Арины. Так в семье появился Артем.

Когда малыш немного подрос, Арине сделали вторую ТКМ. Через десять лет больниц семья вернулась домой. Прошедшей осенью дети впервые пошли в школу. Артем — в первый класс. Ариша — в пятый. Первые четыре класса она училась дома. И полгода с трудом привыкала к урокам, правилам и вызову к доске. К весне дело наладилось. Появились подружки, походы в кино, прогулки. Их жизнь стала такой, как у всех. «Я стараюсь не вспоминать, через что мы прошли. Только людей вспоминаю, которые нам встретились», — говорит мама Арины. Каждое лето она с детьми приезжает в Петербург на контрольное обследование. И первым делом они идут обниматься в фонд.

Война против своих

Иногда история с, казалось бы, счастливым концом спотыкается и уходит на новый круг. И AdVita подключается снова. Так произошло с Алексеем, героем истории «Самый счастливый человек». Сейчас у него новый раунд битвы за жизнь. Резкое обострение РТПХ — реакции «трансплантат против хозяина» — смертельно опасного осложнения трансплантации костного мозга.

Донорские клетки атакуют клетки реципиента. «К сожалению, говорить не могу. Сразу начинаю кашлять и задыхаться, — написал нам в редакцию Алексей. — Мне сейчас не очень хорошо. Чувствую себя сложно. Серьезные проблемы с легкими. Врачам из Горбачевки удалось стабилизировать ситуацию. Но я сильно потерял в весе. Если бы не фонд AdVita, меня бы, наверно, не было уже. Фонд помог мне с трансплантацией. А сейчас закупает для меня дорогостоящий препарат “Джакави” против РТПХ».

АлексейФото: Евгения Жуланова для ТД

Справляться с самыми сложными случаями и исследованиями лабораториям НИИ имени Горбачевой тоже помогает AdVita. Многие годы AdVita финансирует работу лабораторий клиники, в том числе лаборатории тканевого типирования. Здесь проверяют ткани на генетическую совместимость у пациентов и их возможных доноров костного мозга. Функционирование этой лаборатории невозможно без денег, а системного финансирования от государства не хватает. Без помощи AdVita почти за все исследования придется платить пациентам.

В фонде признают сложность текущей ситуации. Объем пожертвований снижается. Некоторые компании вынуждены приостановить помощь. Поставщики лекарств и реагентов для лабораторий пытаются наладить новые схемы логистики. Лекарства, медицинское питание, средства ухода сильно подорожали. Стоимость реагентов, закупаемых для лабораторий, по прогнозам AdVita, как минимум удвоится. Это значимая статья бюджета. Если клиники смогут покупать на бюджетные деньги меньше, то запросов в фонд будет больше.

«Мы делаем все возможное, чтобы продолжить работу. Останавливать помощь мы не можем. Частные жертвователи продолжают помогать. Это невероятно важно, и мы признательны им за это», — комментируют в AdVita.

За семь лет работы «Такие дела» и «Нужна помощь» вместе с вами собрали более 46 миллионов рублей для фонда AdVita. Сейчас каждый рубль бесценен. Пожалуйста, не отказывайтесь от поддержки в трудный момент.

Даже небольшие, но ежемесячные пожертвования помогут AdVita планировать расходы и быстро реагировать на срочные заявки. Спасибо вам!

0

Мы не можем их бросить

24 февраля мы проснулись, а лучше бы не просыпались. Началась «военная спецоперация», которая изменила нас, изменила все вокруг. Каждый день мы с ужасом и болью наблюдаем, как в соседней стране гибнут люди. Как они лишаются своих домов, имущества, родных, животных, всей своей жизни. Как в Европе начинается гуманитарная катастрофа. И как страшно даже тем, кто очень далеко. На этом фоне сложно перетягивать одеяло на себя и говорить о проблемах своей страны. Но, к сожалению, у нас нет выхода.

В России начался тяжелейший кризис замедленного действия. Он пока не слишком заметен большинству, но самые уязвимые уже пострадали. Это благотворительные фонды и их подопечные.

Я давно жертвую деньги через фонд «Нужна помощь» в адрес региональных НКО. Например, ежемесячно с моей карточки списываются деньги в помощь фонду AdVita, который собирает деньги на трансплантации костного мозга. Еще перечисляю НКО в Чечне, которая помогает женщинам, пережившим насилие. Не смейтесь, я даже жертвую собственной редакции. И еще подписана на разные другие медиа — всем независимым, к сожалению, нужна поддержка. Без этого в России никак.

Евгения ВолунковаФото: из личного архива

Конечно, мне есть на что потратить деньги — лишних нет. Но таким образом в числе прочего я исполняю свой гражданский долг — помогаю развитию благотворительности в России. Как журналист, я много езжу по регионам и вижу, сколько там проблем. Сколько бедных, больных, социально незащищенных людей. Часто им некому помочь, кроме благотворителей: они возят продукты, оплачивают лечение, оказывают психологическую и разную другую помощь. На фондах все держится. А фонды держатся на пожертвованиях — такая цепочка.

И вот после 24 февраля эта цепочка надорвалась.

Фонды по всей России лишились большого количества пожертвований. Отписки пошли одна за другой — в основном это связано с тем, что у людей на картах не оказалось средств для списания (с перепугу они поснимали со счетов все деньги). А кто-то, прикинув, насколько выросли цены, решил, что пожертвования ему больше не по карману. Ну и, конечно, по техническим причинам «отвалились» заграничные подписки.

«Переходим на подножный корм»

И вот я звоню в самарскую организацию «Домик детства», которая помогает выпускникам детских домов и нуждающимся семьям. «Как дела?» — спрашиваю руководителя Антона Рубина. Руководитель вздыхает. Подопечные «Домика» зарабатывают тем, что делают поделки (очень клевые!) из дерева и ткани. В марте продажи снизились до нуля. Также до организации перестали доходить регулярные пожертвования доноров. На ежемесячную раздачу продуктов впервые пришли все 50 семей, которым разослали приглашения. Продуктовые наборы в этот раз были более скудные, чем обычно, но люди очень благодарили. Те, кто и так едва сводил концы с концами, просто перестали понимать, как теперь жить: цены на продукты заметно выросли и, очевидно, вырастут еще.

«Но есть и хорошие новости, — говорит Рубин. — В этом месяце вместо денег нам принесли очень много продуктов. Один мужчина пожертвовал 50 килограммов мандаринов, кто-то принес консервы, печенье. Переходим на подножный корм и стараемся выжить за счет накопленного. Что будет дальше — не представляю».

«Такие дела» чуть ли не каждый день пишут грустные новости о том, как «спецоперация» сказалась на НКО. Каждая заметка — боль.

Например, мы рассказываем о том, как все плохо у бездомных животных. Пожертвования упали, а цены на отечественные и зарубежные корма, лекарства и ветеринарные услуги выросли.

Так, количество пожертвований приютам, входящим в ассоциацию «Благополучие животных», за март 2022 года сократилось на 56 процентов. При этом корма подорожали в среднем на 61 процент. Цифры шокирующие: стоимость корма Royal Canin за этот период увеличилась на 65 процентов, Chappi — на 66 процентов, Farmina — на 146 процентов. Таким образом, стоимость проживания одного животного в приюте увеличилась со 150 рублей в день до 350 рублей. И это не считая затрат на ветеринарные услуги.

«У нас есть попечительская программа, где любой человек может взять под опеку животное и заботиться о нем, — рассказывает “Таким делам” директор приюта “Преданное сердце” Наталия Авласевич. Из-за подорожания корма и снижения пожертвований приют открыл экстренный сбор средств. — Сейчас очень много людей не могут больше поддерживать своих животных и оплачивать попечительский взнос, потому что потеряли работу или им просто не хватает денег из-за общего роста цен».

Плохо не только зверям, но и людям.

Фонд «Дедморозим», который помогает детям с тяжелыми заболеваниями, сообщил об увеличении цен на специальное питание и медицинское оборудование. Родители этих детей и до кризиса с трудом все это оплачивали, а теперь и вовсе схватились за голову.

У фонда помощи людям с муковисцидозом «Кислород» за месяц в десять раз сократилось число пожертвований. При этом в фонде ждут роста цен на препараты, необходимые больным. Детский хоспис «Дом с маяком» также заявил о росте цен на медицинское оборудование для пациентов. По словам учредителя фонда Лиды Мониавы, стационарный кислородный концентратор для использования в домашних условиях подорожал на 50 процентов, а фильтры для него — на 40 процентов.

Куда ни позвони — везде беда. И дальше, скорее всего, будет только хуже. И молчать об этом никак нельзя, потому что речь идет о выживании людей.

По чуть-чуть, но каждый месяц

Как эту ситуацию поправить, придумал наш фонд «Нужна помощь». Он запустил акцию «Остаемся помогать», чтобы поддержать подопечных благотворительных организаций по всей стране.

На сайте stay.nuzhnapomosh.ru собрано 370 благотворительных организаций. Они разделены по девяти направлениям: медицинская, психологическая, правовая, волонтерская, гуманитарная помощь, социальная адаптация, помощь животным, развитие науки и благотворительности. Вы можете выбрать наиболее близкое вам направление и помочь одной или нескольким организациям. Среди них есть как известные и крупные, так и небольшие региональные фонды. Раз в месяц с вашей карты будет автоматически списываться выбранная сумма, а на почту — приходить отчеты о том, на что идут ваши деньги.

Вы можете оформить небольшое пожертвование, например 50 рублей. Главное, чтобы оно было ежемесячным. Именно такие пожертвования помогают фондам планировать работу: они знают, на что могут рассчитывать.

Сама я, хорошо подумав, не отписалась ни от одного пожертвования. Решила урезать другие расходы, среди которых, например, такси. Без такси я могу прожить, а люди с тяжелыми диагнозами без кислородных концентраторов и лекарств — нет.

Давайте поддерживать тех, кому нелегко! Давайте помогать друг другу в это тяжелое время и верить в лучшее, как бы это ни было сейчас трудно.

[photostory_disabled]

0

«Приятно видеть Володю красивым». Как в одном из самых пьющих регионов России борются с алкозависимостью

Алкоголик — стигматизирующий термин, но он традиционен для лексики и названий клубов АА, поэтому мы используем его в этом материале. По традиции АА героям нельзя называть свои фамилии. По просьбе некоторых героев мы изменили и их имена (они помечены звездочкой).

«Выпить и закусить»

«Всем привет, меня зовут Андрей, и я алкоголик» — первые слова, которые произносит ведущий форума. Здесь с этого словесного ритуала, знакомого нам по кино и сериалам, начинается любая речь, даже торжественная. В ответ зал хором приветствует говорящего. После этого ведущий зачитывает: «Есть трезвость — есть жизнь. Нет трезвости — нет жизни, даже если физически ты еще живой. Каждый, кто переживал пытку алкоголизма, согласится с этим».

Минута молчания в память о погибших от алкозависимости.

Добровольцы из разных городов по очереди вызываются на сцену, чтобы произнести поздравления и слова благодарности. Выступают анонимные охотно и складно — собрания развили в них умение не стесняясь говорить о своих проблемах. Многие здесь знакомы друг с другом годами, несмотря на то что живут в разных городах. В зале слышится шепот: «Приятно видеть Володю красивым». За свою трезвость анонимные благодарят в первую очередь других членов сообщества, называя их братьями и сестрами, а во вторую — Бога. Люди в зале много смеются и шутят: один из гостей протягивает хозяевам пакет со словами «Это вам выпить и закусить». В пакете оказываются чай и шоколад.

Важная часть знакомства на подобных съездах — так называемая считалочка трезвости: ведущий называет сроки трезвости, от большего к меньшему, а из зала поднимаются люди с этим сроком. Чем меньше у алкозависимого срок, тем громче зал ему аплодирует. На сроке четыре дня со своего места нерешительно встает Александр — его зал приветствует громче всех. У последнего срок трезвости всего один день — и ему люди аплодируют стоя. В этих радостных аплодисментах утопает скорее шуточный вопрос: «Кто пил еще сегодня?» Новичков здесь очень любят.

Вечер заканчивается молитвой. Все встают, берутся за руки, закрывают глаза и хором проговаривают: «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить; мужество изменить то, что могу; и мудрость отличить одно от другого. Да исполнится твоя воля, а не моя. Аминь».

После этого все еще долго обнимаются.

«Программа на религиозной основе»

«Анонимные алкоголики» — это всемирное содружество людей, которые делятся своим опытом друг с другом, чтобы решить общую проблему алкозависимости. Единственное требование для членства — желание бросить пить.

В основе движения лежит программа «12 шагов». Анонимные утверждают, что она помогает побороть более трехсот видов зависимостей. Смысл везде один: первый шаг — признать свое бессилие перед болезнью.

Движение АА зародилось в Америке в 1935 году. Сейчас только в Нью-Йорке существует несколько тысяч групп, среди которых много специализированных (например, для полицейских), а в любом провинциальном городе есть двести — триста групп. По слухам, своя группа была даже в Белом доме — ее якобы посещал Буш-младший. Эти предположения основаны на откровениях самого президента, который публично признался, что бросить пить ему помогла «программа на религиозной основе».

В России анонимные не так популярны, как в Америке: по статистике от 2017 года, было открыто около пятисот групп на всю страну. Их распределение по регионам неравномерно: в миллионнике Красноярске до недавнего времени не было ни одной группы, а в небольшом военном городке Железногорске первые группы открылись уже давно.

Бурятия, где проходит форум движения, считается одним из самых пьющих регионов России (по версии аналитиков «РИА Новости»). Уровень продаж алкоголя здесь не так велик, как в Магаданской области, на Сахалине и в Хакасии, которые лидируют в антирейтинге, однако официальная статистика не учитывает ни самогон, ни суррогаты, поэтому оценить, сколько пьют на самом деле, по ней нельзя.

Показательнее то, что для Бурятии характерен высокий уровень смертности и преступности из-за алкоголя: по данным сервиса «Если быть точным», в 2019 году 42 процента преступлений в Бурятии было совершено в состоянии алкогольного опьянения.

На форум в Бурятию приехали анонимные со всей России (преимущественно из Сибири). Сообщество здесь сильное, несмотря на то что духовную программу АА приходится сочетать как с христианством, так и с местными верованиями: буддизмом и шаманизмом.

Иллюстрация: Лена Кривенкова для ТД

«Два человека — уже группа»

История АА в Бурятии началась с матери, чей сын Макс очень сильно пил. Она пробовала разные методы реабилитации и в 2003 году нашла группы АА в Иркутске. Местные анонимные проинструктировали ее сына и дали ему всю необходимую литературу. Это позволило Максу открыть первую бурятскую группу в местном наркологическом диспансере.

Группа просуществовала несколько месяцев, после чего люди перестали посещать собрания. Какое-то время Макс был единственным участником группы: сидел в диспансере со свечой и ждал, когда к нему кто-нибудь придет (свеча — это атрибут собрания, символ памяти о погибших от алкоголизма). Только спустя три года нашелся второй участник, Чингиз, на которого тоже повлияла мать.

«Моя мама очень долго билась надо мной. Я утверждал ей, что я алкоголик — пил, пью и буду пить! Мама подмешивала мне какие-то лекарства, я блевал. Стал пить назло ей. “Ты меня похоронишь, но ничего не добьешься”, — вспоминает Чингиз. — Но в конце концов молитвы матери дошли до меня».

Матери Чингиза и Макса созвонились и познакомили своих сыновей. После этого молодые люди пошли к настоятелю местного костела отцу Адаму и провели в его храме первое собрание. «Два человека — уже группа», — говорит Чингиз. Так возникла первая из существующих на сегодняшний день бурятских групп — «Бургаа».

Название группы — это одновременно и сокращение от «бурятской группы АА», и «плетка» на бурятском. Такое название придумал Макс — сейчас он отошел от деятельности группы, а «плетка» осталась. Последующие группы носили уже более традиционные для движения названия: «Надежда», «Свобода», «Прозрение».

Практически все АА — верующие. В Бурятии группы анонимных посещают поровну православные и буддисты. Для последних программа «12 шагов» — это шанс изменить свою карму. По отношению к алкоголю буддизм категоричен: в Пяти священных заповедях прямо звучит запрет употребления алкоголя и наркотиков.

Есть в движении и приверженцы бурятского шаманизма, известного как тенгрианство (от бурятского «тенгри» — небо), поклонение Вечному небу. В этом исконно бурятском веровании есть обряды, связанные с алкоголем. Например, тенгрианцы «капают» божествам и духам предков: льют водку на землю или разогретую плиту. В дореволюционные времена буряты «капали» молоком. Сейчас обряд постепенно возвращается к изначальному виду.

Чингиз вспоминает свой визит к шаману: «Он провел обряд и протянул мне стакан водки: “Пей”. Я говорю, что не могу. “Для обряда надо выпить”. У меня был ступор. Тут вмешалась мать, она меня спасла: сказала, что мне нельзя пить. Он спросил: “Что, проблемы с алкоголем? Тогда ладно”. Шаманам нельзя водку уносить домой, поэтому они все допивают прямо на месте с теми, кто присутствовал на обряде. Такой обычай».

Чингиз говорит, что вера шаманистов тем не менее не вступает в противоречие с принципами АА. «Программа не будет противоречить ни одной религии, она подходит всем».

Сейчас в Бурятии одиннадцать групп — немного по сравнению с Москвой, где групп в десять раз больше. Развиваться движению мешает нехватка помещений. В Улан-Удэ помещения дают местная католическая церковь и наркологический диспансер, но этого не хватает, чтобы вместить всех желающих.

Анонимные придумали собираться на природе — так появились речная и лесная группы, палаточные лагеря для новичков и совместные поездки на Байкал. Но и этого недостаточно.

До Улан-Удэ сложно добираться из пригородных поселков, особенно зимой. При этом много пьют именно в районах, иногда спиваются целыми деревнями, говорит Чингиз.

Мешает еще и то, что в отдаленных селах анонимных не жалуют. Чингиз вспоминает, как навещал деревню, где часто бывал в детстве: «Вижу, по пустынной улице идут два молодых человека, ищут деньги на водку. Узнали меня, очень мне обрадовались: “Пойдем в магазин за пузырем, побеседуем”. Я их огорошил: “Не, ребят, не пью уже пятнадцать лет”. Их первый вопрос был: “Ты что, сидел?” Я рассказал про АА, чем их, конечно, сильно огорчил, они сразу утратили ко мне всякий интерес. Я понял, что не в силах что-либо сделать, сел в машину и уехал».

«Тяжелейшая жизнь»

Почему в регионе сложилась такая ситуация? Связано ли это с тем, что крепкий алкоголь пришел в Бурятию сравнительно недавно? До этого буряты пили молочную водку (тоогонэй архи) — слабоалкогольный напиток, который выгоняют из кумыса. Этим часто объясняют пониженную толерантность к алкоголю у бурят и других народов Южной Сибири. Якобы они не успели сформировать иммунитет к алкоголю и поэтому хуже его переносят.

Один из участников Второй Камчатской экспедиции (1733—1743), Г. Ф. Миллер описал молочную водку так: «Водка очень слабая, слабее обыкновенной, или ординарной, хлебной водки и, кроме того, имеет неприятный для нас запах. Однако крепость молочной водки бывает различной в зависимости от времени года. Лучше всего она из первого весеннего молока, а самая плохая — зимой».

Из-за этой особенности пьянство раньше носило сезонный характер и приходилось на лето, когда алкоголь был вкуснее. Применялся алкоголь и в ритуалах: в своих заметках Миллер описал, что, перед тем как пить водку, ею брызгали в огонь.

«Русскую хлебную водку, или “вино”, коренные жители употребляли лишь в пору редких посещений городов и острогов, а также сбора ясака. Представители русских властей угощали их водкой, что служило своеобразной формой награды за верность и исправную уплату ясака», — пишет доктор исторических наук Александр Элерт в работе «Алкоголь и галлюциногены в жизни аборигенов Сибири». Жалованье ведрами водки позволило ей быстро распространиться среди коренных народов Сибири, несмотря на строжайший запрет на торговлю с аборигенами.

Но подтверждают ли эти исторические факты отсутствие иммунитета к алкоголю у бурят?

Нарколог Денис Автономов говорит, что вопрос об этнической толерантности к алкоголю очень сложен, так как нужно учитывать множество факторов. Некоторые варианты генов, распространенные в азиатской популяции, действительно могут ослаблять фермент, расщепляющий алкоголь. Однако, как утверждает нарколог, такая особенность может привести как к тому, что люди быстрее привыкают к алкоголю, так и к тому, что они полностью отказываются от него из-за неприятных ощущений.

Современные эксперты объясняют тягу к алкоголю не генами, а повышенным уровнем страха. Население Бурятии боится, во-первых, бедности, а во-вторых — безработицы. «Тяжелая экономическая ситуация: нет работы, нет достойной зарплаты у людей», — согласен Чингиз. Впрочем, по его мнению, «настоящая проблема алкоголизма находится не в этой области: она находится внутри каждого человека. Если мы думаем, что проблема где-то снаружи, мы обманываем себя. Проблема всегда внутри человека».

Иллюстрация: Лена Кривенкова для ТДИллюстрация: Лена Кривенкова для ТД

Сами анонимные на форуме называли социальные причины тяги к алкоголю, которые можно приписать любому российскому региону. «В России у людей тяжелейшая жизнь, — говорит Марина* из Тувы. — Люди погружены в свои проблемы: семейные разборки, дети, кредиты и так далее. Конечно, с таким грузом упасть очень легко».

Владимир из Якутии рассказывает: «В нашем сообществе многие говорят: “Вы, реабилитанты, все срываетесь. Сырые вы, вас бытовуха сразу ломает”. Да, так и есть. В “ребе” мы как в теплице, а как только выйдем, быт сразу начинает нас подталкивать к срыву: денег нет, близкие от нас отвернулись».

Владимир на данный момент трезв четыре месяца. Он задирает свитер и показывает два рубца по бокам туловища — рак почек. По словам Владимира, на протяжении четырех лет наркологический диспансер был его вторым домом. «Месяц запоя — неделя в наркологии, и по новой». Как участника боевых действий его были обязаны принимать «хоть какого». Он признается, что это сильно «мотивировало» его запои.

«Не должен стоять на этом месте»

Анонимных с большим сроком трезвости в АА называют «впереди идущие». Будучи более опытными, они обычно выполняют роль «спонсоров» — наставников, которые помогают новичкам пройти духовную программу. Пройдя ее, бывший новичок сам может взять подспонсорного. Женщина берет женщину, мужчина — мужчину.

Человек с наибольшим сроком трезвости на форуме — Николай из Читы. Он трезв двадцать четыре года. Это крепкий коротко стриженный седой мужчина в спортивном костюме. «Я тот человек, который не должен стоять на этом месте. Про меня бы уже давно забыли, меня бы давно закопали, я бы сгнил. Двадцать четыре года назад я был живым трупом. Я благодарю Бога за то, что он пронес меня на руках через эти годы».

Большой срок трезвости, однако, не дает преимуществ в борьбе с зависимостью. Для анонимных алкогольная зависимость — это хроническое и неизлечимое заболевание. Нарколог Автономов объясняет, что вернуться к контролируемому употреблению алкоголя зависимый не может. Не без влияния АА алкозависимость была включена ВОЗ в Международную классификацию болезней.

На прощальном концерте форума рядом с Николаем сидел Александр. Это он ранее признался, что пил всего четыре дня назад. Александр — коренастый лысый мужчина с грустным взглядом. В АА Александра привела дочь. Он живет в Забайкальске, где нет групп, но мужчина надеется посещать собрания по интернету.

«Пить я бросал раз десять, но стоит психануть — опять хватаешься за бутылку. Но сейчас мне кажется, что уже можно кончить с этим грязным делом, если быть поближе к таким людям».

«У каждого свое дно»

На собраниях АА новичок слушает истории других алкозависимых и должен узнать в них себя. Этот процесс здесь называют идентификацией — без нее нельзя стать полноценной частью группы и начать выздоравливать. Чингиз выразился об этом так: «Только алкоголик может понять алкоголика. Чернота, которую ты пережил, может оказаться для кого-то золотом, потому что он такой же, он тоже это проживал. Он поймет, что есть выход».

Часто идентификация происходит не сразу. Нередки случаи, когда алкозависимые годами безрезультатно ходили на собрания. Иногда приходят даже пьяные — их пускают, но не дают высказываться. Про таких здесь принято говорить, что они еще не допились до своего дна.

Анонимные считают, что без дна протрезветь нельзя — просто «дно у каждого свое». Эту фразу повторяли почти все собеседники. «Дно — это понимание того, что один ты не сможешь справиться с проблемой, что тебе нужна помощь, — объясняет Марина из Тувы. — Необязательно лежать под забором, дно бывает и у тех, у кого есть своя машина и счет в банке. Это в первую очередь душевная, а не материальная потеря».

Николай называет своим дном тот день, когда он чуть не попал в аварию. «Пьяный сел за руль, — вспоминает он. — Была полная машина друзей. На заправке мы влетели под бензовоз. Остались живы, только крышу машины прочертило. Утром мне сказали, что мы чуть не разбились, а я ничего не помнил».

Первые проблемы Алексей, анонимный из Красноярска, заметил, когда друзья перестали брать его на охоту. Вскоре после этого у него начались галлюцинации: он стал видеть домового по имени Катя. Когда он с ней здоровался, дети сразу понимали, что у папы началась белая горячка. Рассказывая о том времени, Алексей вспоминает: «Жена меня спросила: “Ты будешь что-нибудь делать или нет?” Я, конечно, хотел утопиться в Енисее, но испугался».

Алексей говорит, что побороть зависимость ему помогает служение, то есть забота о других. Каждое утро он произносит молитву: «Тебе, себе и людям, меня окружающим, Господи, помоги мне быть полезным». Мужчина считает, что человеку для счастья нужно к чему-то принадлежать, быть частью. После двенадцати лет одиночества, когда у него были «только диван и бутылка», он смог стать частью сообщества АА. Потом его приняла семья. Постепенно он вернулся и на работу. Сейчас Алексей трезв уже три года.

АА работают с последствиями алкогольной зависимости, но не могут предупредить употребление. Хотя иногда и это удается.

Жаргал* пришел в АА в семнадцать лет. На форуме почти нет молодых людей: анонимные говорят, что у молодых чаще наркотическая, а не алкогольная зависимость, а нет их, потому что наркотики быстрее убивают. Случай Жаргала — редкость: он видел, как пьет отец, почувствовал, что и сам напивается, и сумел упредить свою зависимость. Сейчас Жаргал трезв более десяти лет и работает врачом.

Его отец Иван про себя говорит:

— Дурковал я очень сильно. Алкоголь же на всех действует по-разному: одних он успокаивает, а другие от него начинают дуреть, звереть. Я относился ко второй категории. Дрался, ругался, кричал.

— Посуду бил… — тихо подсказывает сидящая рядом жена.

— Да. Столы переворачивал. Человек так себя не ведет. Так себя вести может только зверь.

У Ивана много шрамов на лице, нет части уха, а в рукопожатии чувствуются негнущиеся пальцы. «Рука — одна из первых моих травм. Выпивая после армии, я разбил стекло кулаком в пьяной драке. Чуть руки не лишился. Повезло, что еще пришили сухожилия».

Иван говорит, что в его жизни было много случаев, когда он должен был замерзнуть, утонуть, сгореть, попасть под машину. «Я пьяный лежал на проезжей части: у меня отказали ноги. Поздно вечером ехал грузовик, два мужика затащили меня в кабину, поколотили, чтобы пришел в себя, и высадили. Так бы замерз».

Все время приходил домой с разбитой головой, а когда его ударили ножом в спину, попал на операционный стол.

Сейчас Иван трезв уже почти двенадцать лет.

Материал создан при поддержке Фонда президентских грантов

[photostory_disabled]

0

«То, что мы видим, называется издевательством над людьми»

Шевеление

Ранним утром 19 февраля военный пенсионер Икс вышел из дому и обалдел: на дороге, что шла мимо его забора, вытянулась вереница автобусов, вокруг которых ходили, сидели и попросту лежали на сумках дети и женщины. Номера у автобусов были дээнэровские. Военный пенсионер присвистнул: ну началось!

Он вернулся в дом, вскипятил чайник и снова, уже с чайником, заваркой и сахаром, вышел на улицу. Фланировал вдоль сорока автобусов, покрикивая: «Кому кипяточку?» От кипятка люди отказывались, но не отказывались от приглашения сбегать в туалет во дворе военного пенсионера. Больше-то было некуда.

— Имя мое — военная тайна, — ответил мне на просьбу подписать фото человек с чайником. — Потому что я сам бывший военнослужащий. Проходил многое. То, что мы видим, называется издевательством над людьми. Я даже в 112 звонил. И не только я. Многие звонили, чтобы началось шевеление.

Военный пенсионер ИксФото: Светлана Ломакина для ТД

Впрочем, к одиннадцати часам шевеление было уже активное. Исходило оно от самих беженцев: люди стучали в ворота детского лагеря. Ворота железные — звук походил на набат. Но из-за ворот не отвечали. Беженцы заглядывали в выемки в заборе. Через них было видно, что где-то далеко перемещаются группы людей, ближе, у гипсовой фигуры Астерикса, сотрудники администрации пытались решить, что делать с теми, кто в лагерь не поместился.

А не поместились больше пятисот человек — вдоль дороги стояли тридцать с лишним автобусов. Вокруг них тоже кипела жизнь: женщины возмущались, дети плакали, пожилые искали, где присесть. Все лавочки в округе были заняты, ведь земля после недавнего дождя холодная и сырая.

— Вы журналист? — доверительно обратилась ко мне одна дама. — У нас есть деньги, мы привезли. Но видим, что тут мы никому не нужны. Помогите нам снять квартиру. Мы тут никого не знаем… Не знаем даже, куда идти. И телефоны не работают.

И пока я краснела и мычала, она начала рассказывать, что, мол, еще несколько дней назад они «жили спокойной жизнью» — да, стреляли, но стреляют же уже почти восемь лет. Они привыкли и на слухи о военном конфликте внимания не обращали. И тут по телевизору — выступление главы ДНР: надо спасать детей, собирайте вещи и уезжайте, вас ждут автобусы, Россия всех примет.

— И началось помешательство! Мы потом, по дороге, вспоминали, как мы собирались и что брали: кто-то схватил игрушки детям, кто-то — суп в баночке, одна учебник философии сюда привезла. Так и побежали. У меня четверо детей, сын один в ДНР остался, в армии, а этих троих я с собой забрала. Потом сказали, что еще поезд будет, и там люди еще собираются…

Хутор Красный Десант Ростовской областиФото: Светлана Ломакина для ТД

— Мы до последнего не знали, куда нас везут, — присоединилась ее подруга. — Не было человека, который бы все это координировал: согнали — и все. На границе была давка, люди от страха сами не свои. Когда поехали, автобус наш, мы из Ясиноватой, по дороге сломался. И нас отправили в два других, уже полных. Четыре часа ехали стоя, там пробки. Водитель погасил свет, вышел разбираться, а нас закрыл. У меня началась паническая атака — я не могу, когда тесно и нечем дышать. Ладно я, взрослая, а дети, бедные, натерпелись. А мы все с детьми — мужья и взрослые сыновья остались в ДНР. Их не выпускают.

— Кем ваш муж работает?

— Военнослужащий. У нас почти все военнослужащие. Так вы нам поможете? Я хотела взять такси и вернуться домой. Пусть уже даже стреляют, но дома. А там уже граница не пускает. И что дальше — никто не говорит. Не можем же мы тут стоять сутками?! Деньги у нас есть, мы не какие-то бомжи, мы нормальные люди. Расскажите, куда идти за жильем?

«Бывало, что жили впроголодь. Но у нас многие так живут»

От ответа меня спас очередной резкий стук и крик: «Куда идти в санаторию?» Старушка с истертыми пакетами со всей силы колотила в ворота. На утешения не реагировала, слушать о том, что надо подождать, уже не могла, в конце концов ей стало плохо. Где-то чудом нашли стул, как-то снова уговорили и отвели под березу. От всей этой суеты начали истошно плакать дети.

Громче всех кричал полуторагодовалый Даня Ильницкий. Его мама, Настя, на руках держала его и папку с документами, а между ступнями у нее были кули с детской одеждой и памперсами. Рядом стояла Настина мама, Ульяна, с еще одним внуком — двухмесячным Ростиком.

Я предложила подержать кого-то из детей, женщины отказались.

— Если я сейчас шевельнусь, у меня руки отвалятся — настолько затекли, — виновато улыбнулась Ульяна. — Дите, главное, пусть спит. Мне бы посидеть. Нас из автобусов вывели, а обратно не заводят — это мучение…

Настя держит сына Даню и папку с документамиФото: Светлана Ломакина для ТД

Для Насти и Ульяны этот побег второй. Первый случился в 2014 году. Настя тогда была девочкой, а Ульяне исполнился тридцать один год. Когда начались обстрелы, они уехали в Черкассы, к родственникам мужа. Но, как часто бывает, в тесноте без обид не обошлось. Плюнули и вернулись в Донбасс. Так и жили под обстрелами. В их доме нет половины окон. Пока было тепло, закрывали дыры подушками, потом зашили часть окон гипсокартоном, а там, где без света было не обойтись, пришлось ставить два пластиковых — стоили они десять тысяч рублей. Сумма, которую президент России пообещал беженцам.

И донбасская зарплата Ульяны — она соцработник. Правда, из нее она отщипывает, чтобы погасить долг в сто пятьдесят тысяч рублей — долг не ее, достался по наследству от свекрови. Плюс коммуналка. На жизнь остается пять тысяч рублей. Муж Ульяны работает грузчиком — получает чуть-чуть больше.

— Бывало такое, что жили впроголодь. Но у нас многие так живут.

— А хозяйство? Скотина?

— На хозяйство зерно надо закупить, у нас нет таких денег.

Видимо, потому, что Ульяна и Настя приехали без сбережений, о съеме жилья они у меня не спрашивали. Стояли растерянные, испуганные, качали своих детей.

«Ни еды, ни куска мыла, ни черта!»

К полудню ситуация накалилась до предела. И прояснить ее никто не мог. Иногда из ворот протискивалась измученная женщина с блокнотом и обращалась к водителям: спрашивала, у кого сколько людей в автобусе, и предлагала по количеству мест пункты временного размещения в городах и селах Ростовской области. Люди не хотели в села, они хотели в Ростов, но Ростов не резиновый. Пошли слухи о том, что есть «избранные», которые поедут в хорошие места, а есть «проходняк».

А потом водители сказали, что никуда не поедут. Потому что у них нет солярки, потому что не знают местности и телефоны и навигаторы у них не работают. А провожатых и ответственных здесь нет, и вообще их крупно «*******» (обманули).

Дети в автобусеФото: Светлана Ломакина для ТД

— Мы все из одного города, с одного АТП. Вчера, как обычно, вышли на работу. Нам сказали: сажайте людей и везите на границу, там их пересадят на российские автобусы, а мы вернемся в гараж. На границе не было никого, нас просто отправили сюда. И с семи утра мы здесь, и неизвестно, сколько еще пробудем. Ни еды, ни куска мыла, ни черта! Так у меня полный автобус детей! А их мы не можем везти по закону без сопровождения.

— Какие дети?

— Дети-сироты. Инвалиды. Углегорский психоневрологический интернат. Таких детей надо вовремя кормить таблетками и едой! Вон мой зеленый автобус — идите посмотрите.

* * *

В зеленом автобусе дети висели на поручнях и выглядели куда счастливее, чем взрослые. В ногах у них лежали два пакета: один с пустыми банками от сгущенки и печенья, второй — рекламный пакет партии «Единая Россия» — с той же непочатой провизией. И коробка с соком.

Дети были разные: одни отстраненные, спокойные, другие активные — щипались, бросались шапками. Разговор завязался легко. Они наперебой рассказывали, как интересно ехали: ночью стояли на границе, взрослые не могли объяснить, куда они едут и зачем. И все, что происходит сейчас, — это напряженно, таинственно, как в квесте.

— Как вы думаете, что будет дальше в этом квесте? — спрашиваю.

— Я думаю, будет весело! — разулыбался худенький чернявый паренек и тут же получил звонкую затрещину от своей более крепкой одноклассницы.

Еда для детей из интернатаФото: Светлана Ломакина для ТД

— Ничего веселого не будет, — ответила она. — Мы устали ждать и ходить в туалет в кустики. Там все видно!

Дети захихикали.

— Там, я слышала у ворот, ваша директор договаривается, куда вас повезут. Она пока первая в очереди. Еще немного подождите. Вроде бы говорят про Усть-Донецкий, это красивое место на берегу реки. Там квест должен быть получше, чем в других местах.

Автобус грохнул аплодисментами.

— Я же говорил, будет весело! — снова крикнул чернявый, и теперь его уже никто не бил.

Сто пятьдесят пять человек из Углегорского интерната действительно поехали в Усть-Донецкий. Но случилось это все-таки не скоро.

Дом на передовой

К обеду, ко времени, когда малыши должны были уйти в сон, начался хоровой плач. Некоторые мамы срывались, особенно досталось трехлетке, который кричал громче всех и пытался убежать. Мама волочила его по поляне и от сердца шлепала, вымещая свою боль от бессонной ночи, неопределенности и надвигающейся беды. Никто ее не осуждал, потому что все видели: мама на грани, а вокруг все такие же.

На общем тревожном фоне выделялась женщина в черном костюме. Она мерила шагами землю и была невероятно спокойной. Я остановила ее. Спросила, не директор ли она. Психолог? Воспитатель?

— Нет, я шахтер, — улыбнулась. — Зовут меня Ольга Мазалова, мне тридцать четыре года. Двое детей. Раньше я была шахтером, а после войны переучилась на строителя — деваться было некуда, у меня двое детей.

До 2014 года Ольга работала на обогатительной фабрике — обогащала, как она говорит, рядовой уголь для ТЭЦ и ГРЭС. С началом войны шахты затопили. Работы никакой не было, а она рукастая — взяла мастерок и пошла делать то, что умела. Благодаря этому навыку отремонтировала свой дом — в него трижды попадали снаряды.

Люди очень долго стоят на улицеФото: Светлана Ломакина для ТД

— У нас война с 2014 года не заканчивалась. Затихала на немного и опять. Я живу в Углегорске. А моя младшая дочь в этой войне выросла. 12 августа 2014 года к нам в Углегорск вошла украинская армия, начали бомбить, а у меня начались схватки — я сидела в это время в бомбоубежище и думала: вот тут, наверное, и рожу. Но все-таки вывезли меня в Артемовск, там родила. Слава Богу, с ребенком все хорошо. В 2015 году, когда уже сильно бомбили, мы переехали в Горловку к родственникам. Потом муж мой, он военнослужащий, поехал в Россию на работу и там и остался.

— Почему вы к нему не переехали?

— Мы развелись. Я сама с детьми — это же мои дети. Тяну — и хорошо. Я и перфоратором, и шпаклевать — все умею. И сюда поехала только из-за детей. Я вчера была на работе в Дебальском, а тут две классные руководительницы звонят, из администрации тоже: «Срочно! В общем порядке! Всем выезжать!» А я с первой же дочкой уже видела, как война отражается на детях. У нее на нервной почве, когда нас градами бомбили, на голове появились такие штуки — ну как бугорки, подкожные вши, что ли, или как это правильно назвать? Я к врачу ее водила, а она говорит: это бывает у детей от нервов. Внешне она спокойная, у меня вообще дети спокойные, но внутри ей постоянно страшно… Младшая родилась. Мы прятались в погребе. Один раз не пошли в погреб, и хорошо — его завалило, нас бы там и похоронило заживо. Нас Бог спасает, и я надеюсь, что сейчас мы отмучаемся и будет легче. Да, тут трудно, но у нас дом на передовой — это хуже, чем здесь, поверьте.

— Вы очень выделяетесь на общем фоне. Это видно даже со спины.

— А у меня есть выбор? Мне детей надо спасать. Пока я могу улыбаться, они будут улыбаться. Они и так за эту дорогу, бедные, натерпелись: и тошнило в автобусе, и рыдали малыши, такая душиловка была. А сейчас — на улице тепло. Мы с ними играем, песенки поем, я еще умею травить анекдоты.

И Ольга рассказала свой любимый про трех куриц: американскую, русскую и французскую. Там русская была самая замученная, но самая живучая — ну потому что русская, выбора у нее нет.

«Потому что мы — никто!»

От острова надежды, который создала вокруг себя Ольга, я снова вернулась к воротам. Там мало что изменилось. Разве что раздобыли еще один пластиковый стул и усадили на него совсем уже возрастную старушку. Она, судя по всему, не понимала до конца, что происходит — только смотрела на всю эту шумящую толпу и время от времени вытирала глаза рукавом потертой шубы. Вокруг требовали призвать к ответу власти: те, которые направили людей сюда и закрыли границы, и те, которые обещали их быстро разместить.

— Теперь у нас один выбор — кладбище донбасское или российское!

— Вывезли и бросили!

— На черта было звать?

Хутор Красный Десант Ростовской областиФото: Светлана Ломакина для ТД

Пока люди кричали у ворот, рядом со мной остановился пожилой мужчина. От тихо открыл пакетик, отвернулся и глотнул чуть-чуть беленькой.

— Это от нервов. Пока жена с женскими персонами митингует, — шепнул он. И мне показалось, что подмигнул, но нет — у старика не было глаза.

— Вас на войне так? — он понял, что я спрашиваю о травме.

— На шахте, давно. Можно было вылечить, но у нас же как: связей нет, денег нет — прогресса нет. И глаза нет, — он закрутил пробку и спрятал бутылку в пакет.

Потом рассказал, что из своего Углегорска никогда бы никуда не поехал — так бы и помер под завалами, если бы не жена: ее «колбасит» от выстрелов с 2015 года, когда сильно и близко шарахнуло, она заработала нервный тик.

— Хорош там журналистам про нас рассказывать! — как из-под земли выросла жена. Женщина приятная, но на взводе. — Ты требуй, чтобы нас куда-то заселили! А то навезли, штабелями тут скоро попадаем. Вы вот тут ходите, все спрашиваете — с жильем бы нам лучше помогли! Жилья у вас для беженцев, которых вы приглашали, нету? Нету! Потому что мы — никто!

Женщина кричала и кричала. Проснулся Ростик, закатился плачем, к нему подключился Даня. Я стояла красная, растерянная, не знающая, что ей и всем им ответить.

Хутор Красный Десант Ростовской областиФото: Светлана Ломакина для ТД

— Кто моложе, тот и убежал.

— Где милиция?

— Есть хоть кто-то, кому можно пожаловаться?

— Помогите найти маму! Разные автобусы были! Связи нет! Помогите!

— Господи, когда же все это закончится? Когда?

Услышав последнее, я отсоединилась от толпы и пошла в церковь. Благо она была тут же, рядом. По дороге слушала, о чем говорили местные. Говорили только о беженцах — и на каждом углу. Кто-то относился с жалостью, кто-то считал, во сколько стране обойдутся обещанные беженцам десять тысяч рублей и откуда еще откусят. А военный пенсионер Икс все бегал по дороге со своим закопченным чайником. И предлагал, и предлагал кипятку.

Кипяток был никому не нужен. Нужен был кров. Покой и свой дом. Но ничего этого не было.

И даже церковь Марии Магдалины была закрыта.

[photostory_disabled]

0

Зависнуть в горе

Юля — красивая молодая женщина с очень печальными глазами. Она предложила встретиться у нее на работе, чтобы лишний раз не травмировать дочь Соню. Тем более на днях та загрипповала, и Юля волнуется: они в который раз вынуждены откладывать важное обследование. Разговоры о Наташе до сих пор приносят боль. Но сегодня она хотя бы может об этом говорить. Полгода назад хотелось одного — уйти из жизни.

«Потеряли время»

Никаких явных проблем со здоровьем у Наташи в детстве не было. Единственное, до школы диагностировали тугоухость, и все искали причину. Предположили, что всему виной сильные антибиотики, которые ей кололи до года. Семья тогда жила в 50 километрах от Красноярска, и местные врачи долго не могли вылечить Наташину пневмонию.

После пятой госпитализации в местную больницу Юля не выдержала и увезла дочку в Красноярск. Там доктора, помимо лечения, предложили отказаться от молочных каш. И девочка быстро пошла на поправку. Оказалось, у нее была непереносимость молока. Много позже, начав разбираться в теме, Юля выяснила, что это, в свою очередь, связано с непереносимостью глютена. Но тогда диагноз дочери никто не поставил.

«Наташа никак не отличалась от других детей, — Юля устремляет взгляд куда-то перед собой, словно ища поддержки. — Гибкая, ловкая, до переходного возраста ничем серьезным не болела, простыла — вылечилась. А в августе 2019-го вдруг появились высыпания на коже — такие красные точечки. Мы пошли в поликлинику. “Да это аллергическая реакция, переходный возраст, гормональные изменения, ничего страшного”. После долгих уговоров анализы все-таки взяли».

Через несколько дней пятна пошли синяками. Рванули в больницу. Пока оформлялись, из поликлиники позвонили: «Анализы плохие: тромбоциты низкие». Через несколько дней в больнице тромбоциты подняли. В чем причина сбоя, доктора объяснить не смогли и выписали, сославшись на тот же переходный возраст. Неделю девочка пробыла дома, а только пошла в школу, в первый же день маме позвонили: «Наташе плохо».

Юлия с дочерью СонейФото: Алина Ковригина для ТД

«Прибегаю, она сидит в кабинете медика — вся желтая, как апельсин, давление низкое, пульс бешеный, — вспоминает Юля. — Медсестра: “Переволновалась, наверное, идите на воздухе отдышитесь”. Мы вышли из школы, по ходу зашли в детскую поликлинику, от нас шарахнулись: “У вас гепатит, езжайте в инфекционку”. Мы на такси и туда. Там взяли анализы: гемоглобин 56, уже пошло разрушение эритроцитов. Вызвали скорую — и нас увезли в больницу».

Наташу положили в соматическое отделение, взяли анализы, результаты отправили в Москву. Юля металась: «Что с ребенком? Что-то с кровью? Тогда почему не переводят в гематологию? Отправляют анализы в Москву. Значит, не знают, что делать дальше?» Но она доверяла врачам и спорить не решалась.

Через несколько дней пришел ответ: синдром Фишера — Эванса. «И что теперь делать?» — «Мы вас стабилизируем — и поедете в Москву на консультацию». Тогда Юля не понимала, что могут и не стабилизировать. Бросилась гуглить. Синдром оказался сочетанием гемолитической анемии с аутоиммунной тромбоцитопенией. Проявлялся спонтанными кровоизлияниями в кожу и слизистые, одышкой при физической нагрузке. Прогноз зависел от тяжести и своевременности лечения, но чаще неблагоприятный.

Пока дочь лежала в больнице, Юля собирала документы для поездки в столицу, в конце октября все бумаги были на руках. Наташе стало легче, ее выписали. Но через два дня, вернувшись домой с работы, мама опять застала дочь желтой. Вновь больница, рухнувшие эритроциты, переливание крови. Юля разрывалась между Наташей и домом, где оставалась младшая, Соня.

В ночь с 1 на 2 декабря Наташе опять перелили кровь. Под утро ей стало полегче, она порозовела, махнула маме: «Давай, иди домой, я спать хочу, Соне привет» и заснула. Юля уехала. К семи утра собрала дочке гостинцев, стала звонить, та не брала трубку. Позвонила на пост, ей крикнули: «Приезжайте». Оказалось, Наташа встала в туалет и потеряла сознание.

«У меня ребенок до утра не доживет»

Воспоминания о том, что было дальше, сегодня вызывают у Юли боль вплоть до потери сознания. Она бледнеет, уходит в себя, говорит то быстро, то замедляется, переводя дух и вытирая слезы.

Больница № 20, соматическое отделение. Гемоглобин у Наташи падает до 30, появляются дикие головные боли, девочка начинает задыхаться, ей надевают кислородную маску. Приезжает реанимация, вбегает заведующая и говорит, что она ее не отдаст. Входит медсестра со словами, что Наташу переводят в другую палату в конце коридора: она пугает других детей. Забирает кислородный аппарат и выкатывает в коридор. Юля пытается посадить дочь в коляску, но, видя ее безумные глаза, пугается, сгребает ее, обмякшую, как тряпичную куклу, в охапку и кладет обратно на кровать. Кричит не своим голосом: «Верните кислород!» Тележку закатили, кислород вернули. В палату заходят заведующая, лечащий врач, реанимация. Реаниматолог: «Как везти? Мы ее даже поднять не сможем, она прямо здесь скончается». Но чудом поднимают, везут по коридорам. Параллельно за Наташей выезжает реанимация из краевой детской больницы, где есть гематологическое отделение.

Дочери Юлии Соня и Наталья (слева направо)Фото: Алина Ковригина для ТД

Детская краевая больница. Только Наташу привезли, у нее открылась рвота желчью, начался бред, пришлось ввести в медикаментозный сон. Юля уехала домой. В одиннадцать вечера ей позвонили и сказали готовиться к худшему, до утра ребенок может не дожить. Наташа продержалась больше двух недель. Юля все это время практически жила в больнице. Заведующий отделением признавался: с таким заболеванием и его последствиями в Красноярске никто никогда не сталкивался, поэтому они ждут указаний из Москвы. Просил маму: «Звоните куда хотите, ищите выходы, но там (в Москве) должны ответить как можно скорее». Юля звонит в Минздрав, депутатам, в Следственный комитет. Из Минздрава перезванивают: «Что за кипеж вы подняли?» Она впервые не выдерживает: «Кипеж? У меня ребенок до утра не доживет».

В это время Наташин классный руководитель вместе с красноярскими активистами организовала сбор денег для транспортировки девочки в Москву. Раз медики тянут — надо самим. Создали группу в соцсетях, обратились в СМИ. О шестикласснице, которая умирает от редкой болезни, узнал весь город. Нужную сумму собрали за несколько дней, даже нашли реаниматолога для сопровождения полета. Но к этому моменту везти Наташу было уже нельзя.

Она ушла 16 декабря. Накануне вечером Юля приехала в больницу, зашла в палату, дочери делали переливание крови. Заведующий тихо произнес: «Вам надо попрощаться». Поднял простыню. Кровь, которую девочке только что перелили, не держалась в сосудах и оседала пятнами. Она так и лежала — вся в кровоподтеках, ноги и руки холодные, пульса нет.

«Я не могу потерять еще и ее»

А дальше надо было как-то жить. Умом Юля это понимала, у нее осталась Соня. Но сердце будто вынули, мысли были далеко. Хотелось выть, съедало чувство вины. Через несколько дней после похорон позвонил с работы директор с глупым (как ей тогда показалось) вопросом: «Что делаешь?» А она просто сидела в полной прострации. Видимо, по ее голосу было все понятно. «Если ты сейчас не придешь на работу, я приеду за тобой». Коллеги буквально вытащили ее из дома и загрузили делами по полной. Физически Юлю это вымотало, но морально помогло.

«Меня спасли люди, знакомые и незнакомые, что собирали деньги нам на поездку, — говорит Юля. — Они писали в соцсетях, спрашивали, сочувствовали. Самое страшное, с чем я не смогу смириться, наверное, никогда, — что деньги были собраны, а Наташу уже нельзя было даже поднимать…»

СоняФото: Алина Ковригина для ТД

Через два месяца после смерти Наташи у Юли появилось навязчивое желание проверить здоровье Сони — просто так, для профилактики, убедиться, что все в порядке. У нее как раз тоже подошел переходный возраст. И Юля ушла с головой в обследования, анализы. Выяснилось, что нарушения есть. Два года назад у Сони была диагностирована железодефицитная анемия, у Наташи тоже были проблемы с железом. Анализы показывали, что у Сони непереносимость глютена. У Наташи было то же самое. В результате Соне было поставлено несколько диагнозов и назначены взаимоисключающие схемы лечения. Что с этим всем делать, было непонятно.

«Мне говорят, это психосоматика и излишняя мнительность, — признается Юля. — Но ведь я опираюсь на факты — анализы. Мы уже прошли длинный путь, сели на диету, принимаем препараты и витамины, состояние Сони улучшилось. Тот синдром, который был определен у Наташи, у нее сегодня исключен. Но симптомы похожи. Я мечтаю взять эту толстую медицинскую карту и выкинуть. Но ей пока только добавляют диагнозы. А я не могу потерять еще и ее».

«Мне нужна помощь»

Казалось бы, зная, что произошло с одной девочкой в семье, на вторую медики должны обратить пристальное внимание. Но все анализы и обследования Соне приходилось делать платно благодаря деньгам, которые собрали для Наташи. А иногда Юле просто вставляли палки в колеса: «Ах, ты жалуешься? Вот тебе». А она действительно жаловалась и будет жаловаться, так как боится опять упустить время.

В июне прошлого года Юля почувствовала, что силы закончились, накатила абсолютная бессмысленность существования, эмоций ноль. Пыталась встряхнуться сама — ничего не помогает. Дошло до того, что стало трудно делать самые элементарные вещи: откопировать документы, ответить на телефонный звонок, просто пошевелить рукой.

Врачи говорили, что это последствия стресса. Юля отмахивалась: все нормально. Да, жизнь потеряла краски и смысл, но она продолжается. В какой-то момент, не выдержав, Юля обратилась к юристам фонда «АиФ. Доброе сердце» за правовой помощью. Заодно ей предложили консультации психолога. Она ответила, что пока справляется, но телефон записала. А вскоре, возвращаясь домой с работы, поняла, что все, это предел: появилось желание уйти из жизни. И набрала психолога.

«Я раньше не понимала, как люди сходят с ума, — продолжает Юля. — Это происходит не по щелчку. Не чувствуешь грани, вот утром все хорошо, а после обеда — депрессия. Силы покидают постепенно. Ты просто вязнешь в болоте, становится тяжело даже думать. Кто-то находит спасение в алкоголе, кто-то попадает в психиатрические клиники. Мне повезло, я знала, куда звонить».

ЮлияФото: Алина Ковригина для ТД

«Сначала Юля даже не плакала, просто рассказывала без эмоций, — вспоминает психолог Светлана Леонович, — плакала я. И это была основная проблема. Юля не позволяла себе выражать эмоции, держала горе внутри. Это угнетало, не давало возможности жить дальше и ей самой, и ее младшей дочери Соне. После того как у девочки появились симптомы, похожие на те, что были у сестры, состояние стресса усилилось. Оно постоянно провоцировалось недоверием к врачам, Юля ставила под сомнение и перепроверяла все, что они делали. На это уходили внимание и силы».

Психолог, по словам Юли, будто вытаскивала наружу все ее содержимое. Шаг за шагом она учила Юлю заново слышать себя, бережно относиться к своим чувствам, телу, здоровью. Через несколько сеансов Юля заметила, что идет по улице и рассматривает людей, как они одеты, вот собака побежала, вот машина проехала. Оказывается, она очень долго ничего не видела вокруг. Как-то подумала, что идет, дышит воздухом — и ей от этого хорошо. Так начался этап оживания, стали возвращаться чувства. Юля признается, что, если сравнить ее состояние до работы с психологом и после, это небо и земля. До — было ежесекундным ожиданием страшного конца. Словно бы в трагический миг мир на полтора года остановился. После — было больно, горько, но Юля уже могла об этом с кем-то говорить, видеть мир в красках, а не только в черно-белых тонах.

Юля точно знает, что без помощи психолога жить дальше ей было бы невыносимо.

Программа «Маршрут помощи» фонда «АиФ. Доброе сердце» создавалась именно для того, чтобы у семей с тяжелобольными детьми и взрослыми был доступ к бесплатным консультациям психологов. Ведь родители больного ребенка часто не рассматривают возможность такой помощи даже в самых критических ситуациях. И единоразовое обращение тут не поможет — нужна комплексная работа с семьей, и проводить ее должны опытные специалисты, которые знают, как справиться с тяжелым выгоранием родителей и помогающих членов семьи. Особенность программы еще и в том, что это цикл бесплатных консультаций для семьи в онлайн-формате. А для жителей регионов и маленьких населенных пунктов это спасение. Поэтому так важно сегодня поддержать работу фонда «АиФ. Доброе сердце». Спасибо вам!