Архив метки: жертвы ГУЛАГа

0

«Помните, 1937-й может повториться». Художник из Боровска сделал в городе новую мемориальную надпись ко Дню жертв политических репрессий

Герой материала «Таких дел» художник из Боровска Владимир Овчинников в День памяти жертв политических репрессий сделал новую мемориальную надпись «Помните, 1937-й может повториться» на стене одного из домов в городе. Об этом он сам рассказал «Таким делам».

Мемориальная надпись ко Дню жертв политических репрессий в БоровскеФото: Владимир Овчинников

Овчинников 17 лет добивается установки в Боровске памятника жертвам политического террора с именами репрессированных горожан. С 2016 по 2019 год он сделал пять уличных работ на эту тему, за что получил штрафы по статье о повреждении имущества.

После огласки в СМИ Овчинников встретился с губернатором Калужской области Анатолием Артамоновым. Он дал распоряжение поставить в центре города мемориал с фамилиями жертв репрессий. В октябре 2017 года с Соловков привезли валун. «Мне кажется, мемориалом это назвать нельзя. Что-то почувствовать рядом нет возможности», — отзывается о памятнике Овчинников. 

На открытии мемориала мэр города Михаил Климов и заместитель губернатора Владимир Потемкин заверили, что весной 2018 года будет установлен полноценный памятник с фамилиями и портретами. Но он до сих пор не появился, поэтому Овчинников продолжает свою борьбу: «С тех пор я пытаюсь добиться, чтобы поручение губернатора выполнили, но пока успехов нет. Мемориал можно назвать только валун забвения и пустых обещаний чиновников». 

Читайте также Бэнкси из Боровска

В октябре 2021 года художник написал на заборе, которым огорожен официальный памятник жертвам репрессий: «Никто не забыт. 1937». На том же заборе он обновил старую надпись «Назовем поименно…». Обе работы быстро стерли.

В День памяти жертв политических репрессий, 30 октября, Овчинников написал на стене одного из домов в Боровске: «Помните, 1937-й может повториться». «Хотя на каждом шагу я и упираюсь в противодействие, встречаю шлагбаум, я точно знаю, что без памяти нет народа. Без памяти мы просто стадо, которым легко управлять», — сказал художник.

0

«Просить прощения у одной части семьи за другую»

Просто пришло время

Однажды нам в начальной школе задали нарисовать семейное древо. Тогда я узнала, что мой прадед Василий Петрович был ошибочно осужден за дезертирство. Прадеду дали три года лагерей, но затем решили отправить его, отца пятерых детей и участника обороны Москвы, в штрафбат. Через год он погиб. Как и где — никто не знал. Еще я узнала, что кто-то из родственников прабабушки был «где-то в лагерях», но кто, где и за что, я почему-то не спросила. После этого интерес к семейной истории умер во мне на многие годы.

Инна Николаева, сотрудница одного из мурманских университетов, тоже не сразу заинтересовалась генеалогией. Для этого нужно было «созреть», замечает она. О том, что оба ее дедушки по отцовской и материнской линии были репрессированы, Инна знала с детства.

— Иногда я с горечью говорю, что у меня отняли двух моих родных дедов, а взамен дали дедушку Ленина и дедушку Сталина.

Инна НиколаеваФото: из личного архива Инны Николаевой

Как многие в СССР, Инна стала сначала пионеркой, потом комсомолкой, но никогда не стыдилась того, что один из ее дедушек, Борис Успенский, — потомственный священник. Долгое время о том, что случилось с ним, Инна знала в общих чертах: репрессирован, отправлен на Беломорканал — вот и все. Бабушку Инна подробно расспросить про деда не успела. Мама отца не помнила: его арестовали через год после ее рождения.

— Про своего отца она всегда говорила хорошо. Берегла его портфель, ходила с ним в свое время в школу, рассказывала, что очень плакала, когда во время оккупации он сгорел в доме, который подожгли при отступлении немцы.

Подробно заняться делом дедушки Бориса Инна решила только в 2000-х. Почему ей сказать сложно: видимо, просто пришло время.

В СССР семейной историей интересоваться было не принято. После революции и особенно в период репрессий люди массово уничтожали документы и архивы, чтобы скрыть сведения о родственниках за границей или, например, в Белой армии. Генеалогия в СССР воспринималась как буржуазный пережиток, рассказывала в одном из интервью предпринимательница Виктория Салтыкова, глава центра восстановления истории семьи «Проект Жизнь».

Массово интересоваться семейной историей в России начали в конце 90-х. Сначала это были в основном состоятельные люди и «малиновые пиджаки», «заказывающие себе родословные и гербы», но все они «подхватили новое веяние — желание восстановить генеалогическую память». С тех пор интерес к восстановлению семейного прошлого только растет.

Согласно опросу Всероссийского центра изучения общественного мнения, проведенному в 2018 году, 93% россиян испытывают интерес к семейной истории. 35% опрошенных заявили, что в их семье есть репрессированные родственники. Большинство узнало об этом из рассказов родных. 58% среди тех, кто мало знает о судьбе репрессированных членов семьи, хочет узнать, что случилось с их родными.

23-летний Борис Успенский, дед Инны, служил в деревне Костыжицы Псковской области. В 1930 году его отца, священника Михаила Успенского, арестовали и раскулачили за антисоветскую агитацию. Имущество конфисковали, а Успенского-старшего отправили в Соловецкие лагеря. Вскоре арестовали и Бориса.

[td-collage layout=»b-collage_9″ img=»248616¦248611″ caption=»Слева: Михаил и Евгения, прадедушка и прабабушка Инны. Справа: Зинаида и Борис Успенские, бабушка и дедушка Инны, 1928-1929 гг. ¦Фото: из личного архива Инны Николавевой»]

 

В 2006 году Инна прочтет в деле: молодой священник был обвинен за то, что вел «продолжительное время антисоветскую агитацию среди крестьянского населения, в особенности среди верующих». «Дискредитирует органы соввласти, приписывает последним грабительскую и насильственную политику, применяемую по отношению к духовенству и крестьянскому населению… в церкви говорил проповеди, в которых касался о скором наступлении голода и о неизбежности краха соввласти», — говорится в обвинительном заключении.

Пророчества Бориса Успенского сбылись. В 1932 году на Украине начался голодомор. Точное количество жертв голода в Поволжье до сих пор неизвестно. Сейчас принято считать, что самая точная цифра — почти 4 миллиона погибших. В год начала голода Борис Успенский умер в центральном лазарете УСЛАГа.

Инна решила, что должна посмотреть документы из лагерного дела, и отправилась в Петрозаводск. Ехала туда «со страхом».

— Боялась узнать, каким дед стал в лагере. Но я знала: я должна дойти до конца, какой бы правда ни была. Обратно из Петрозаводска я не ехала — я летела на крыльях. В деле деда было несколько скупых характеристик, которые давало ему лагерное начальство и надсмотрщики. И из них я поняла: дедушку не сломали, не согнули, он остался нравственно чистым, может быть, даже чище, чем был до лагеря.

Борис Успенский умер в лагерном лазарете через год после того, как его отправили на Беломорканал. В акте о смерти стоит диагноз «острый энтероколит». Сейчас это лечится антибиотиками — но какие антибиотики в ГУЛАГе, вздыхает Инна.

Борис Успенский, фото из лагерного делаФото: из личного архива Инны Николаевой

— Сейчас моя задача — найти поселок, где стоял центральный лазарет 4-го отделения Беломорканала, в котором умер дед. Мне удалось сузить круг поисков до четырех поселков, теперь бьюсь во всевозможные места, во все двери, чтобы понять, какой из них тот самый. Карелия рядышком, так что я могу, если нужно, съездить туда. Я хочу найти место, где стоял лазарет, потому что считаю своим долгом поставить памятный крест или памятник дедушке там, где он погиб.

«Молча плакал и ничего не рассказывал»

Прадед Ирины из Санкт-Петербурга тоже был репрессирован. Бабушка рассказывала: когда к ним пришли с обыском, ее мама показала на троих детей (бабушку Ирины и двух ее братьев) и сказала, что вот это и есть всё их богатство. Больше им дать нечего. Но прадеда все равно арестовали.

— Прабабушка с детьми оказались без дома. Все родственники боялись им помогать, но все же кто-то из них приютил. Прадедушка сидел с 1938-го по 1941-й, до лагеря он работал на железнодорожной дороге. Туда же и вернулся после начала войны. На фронт не взяли, он был нужен в тылу как отличный специалист.

После прадед вернулся к жене и детям. Про лагерь, арест и все, что связано с этой темой, он никогда ничего не рассказывал. Иногда прадед ходил в магазин за водкой, выпивал стопку и молча плакал. Когда умер Сталин, он тоже плакал — на этот раз от радости.

Ирина мало знает о том, что пришлось пережить прадеду и почему он был арестован. Но считает, что из-за атмосферы в семье — «чего-то», что витало в воздухе, — всегда «очень скептически относилась к восхвалению строя, ко всей этой пионерии».

— А когда меня заставили вступить в комсомол, то он развалился, — шутит Ирина. Сейчас она по-прежнему относится скептически к власти и не верит ей на 100%. Все новости Ирина читает между строк. Она уверена: отчасти это влияние семейной истории.

Москва. Посетители выставки, посвященной жертвам политических репрессийФото: Сергей Пятаков/РИА Новости

Мышление и ценностные установки человека состоят в том числе из представлений о мире его семьи, рассказал в интервью Familio.media социолог Леонид Блехер. Человек «знает, как поступали его предки в прошлом, думает об этом, принимает и примеряет это на себя». Например, размышляет о том, как и почему дедушка или бабушка попали в лагерь или пошли служить в НКВД.

— Такое знание и такие раздумья меняют ощущение мира и пространство решений современного человека: он понимает, что за его спиной стоит несколько десятков человек, его предков, которых он, возможно, никогда в своей жизни не видел, но они ему близки, — объясняет Блехер. — Для такого современного человека пространство его выбора становится значительно глубже и шире. Он начинает понимать и чувствовать, что он не один.

Когда начинаешь интересоваться генеалогией и, в частности, репрессированными родственниками, это действительно «переворачивает сознание», считает Инна из Мурманска. После того как она занялась генеалогией, изменилось ее отношение к тому, что происходило и происходит в стране.

— Страшно, что сейчас происходит с памятью о репрессиях, страшно, что репрессии называют необходимыми жертвами. Иногда мне кажется, что одну трагедию — ГУЛАГ — стараются заслонить другой, Великой Отечественной войной. Моя семья тоже пострадала в войну, и я не умаляю подвиг тех, кто воевал, но ГУЛАГ тоже важен. О нем нельзя забывать.

Слышал из камеры голос сына

Сергей Смирнов, отец реставратора и фотографа Александра Смирнова, не был на Великой Отечественной войне. Он один из лагерных «пришельцев». «Пришельцами с Колымы» один из персонажей романа Фридриха Горенштейна «Место» называет вернувшихся из лагерей. Для него вчерашние арестанты похожи на инопланетян, которые пропустили войну и теперь ничего не знают о стране, в которой живут.

«Пока вы отсиживались в лагере, тут бог знает что произошло», — говорит герой. То есть одни вообще не видели войны и просидели в лагерях, а другие, пережившие войну, никогда не смогут их понять, поясняет историк и сотрудник «Мемориала» (организация, признанная выполняющей функции иностранного агента) Сергей Бондаренко. По его словам, противопоставление ГУЛАГа и Великой Отечественной войны всегда было частью государственной политики и риторики.

Самодельные лагерные чемоданы, с которыми бывшие заключенные возвращались домой, в музее истории ГУЛАГа, МоскваФото: Сергей Фадеичев/ТАСС

— Петербургский историк Дина Хапаева называет это «заградительным мифом»: война заслоняет в сознании репрессии, одно поглощает другое. Кроме того, нельзя не признать, что это замещение одного другим было исторической реальностью в годы войны. Скажем, в дневниках Ольги Берггольц есть впечатляющие описания того, как она сама и люди ее круга вдруг «поняли», «осознали», зачем были нужны все эти репрессии, как их «объясняет» начавшаяся война.

Александр Смирнов считает, что лагерь в жизни его отца был не зря: если бы его отправили на фронт, он вполне мог погибнуть, как два его брата.

Сергея Смирнова арестовали в 1937 году, а за шесть лет до этого вместе с местным священником был расстрелян дедушка Александра. Их обвинили в поджоге амбара с сеном. Человек, который донес на них, признался в этом на смертном одре, добавляет Александр.

На момент ареста Сергею было 37 лет. Он работал учителем рисования, был женат и воспитывал дочь — старшую сестру Александра.

Устьвымлаг, 1936 годФото: ТАСС

— Лагерь, в котором он отбывал заключение, — Устьвымлаг НКВД Вожаель близ Медвежьегорска. Мама узнала об этом от своих знакомых. Ей удалось выяснить, где папа и что с ним все хорошо. Удивительно, но мама — она работала директором начальной школы — после ареста отца не потеряла работу.

Срок заключения Сергея Смирнова закончился в 1943 году. Однако в Вологду он вернулся не сразу. В 1943 году его приняли на работу в должности художника клуба Устьвымлага НКВД с окладом 400 рублей. В 1944 году он был уволен по состоянию здоровья (пеллагра) и вернулся в Вологду.

После возвращения его отец направил местному прокурору письмо. Он решил рассказать о том, как жестко проходили допросы после его ареста. После этого письма Сергея арестовали второй раз.

В начале XVII века в Вологде основали Свято-Духов монастырь. После революции его упразднили и вскоре сделали там областное управление НКВД. Кельи в братском корпусе идеально подходили, как оказалось, на роль тюремных камер. Отец Александра сидел в одной из таких бывших келий.

Александр о втором аресте отца ничего не знал. Он был тогда «совсем мальчишкой», и мама сказала ему, что папа просто уехал на учебу в Ленинград.

— В моей жизни все было как обычно. После школы я играл с другими детьми, которые жили в домах рядом с бывшим монастырем — там были квартиры для сотрудников органов и их семей. Мы, дети, дружили и общались, хотя у меня отец прошел лагеря, а у какого-нибудь другого мальчика, например, служил в НКВД. Часто мы с ребятами играли под стенами Духова монастыря. Потом, освободившись, отец рассказывал мне, что слышал из окна камеры мой голос.

Свято-Духов монастырь в ВологдеФото: Wikimedia Commons

Отца Александра освободили благодаря мужу знакомой мамы, сотруднику МГБ. Знакомый «помог разобраться в деле отца и восстановить справедливость». Так Сергей вернулся домой.

Александр хорошо запомнил этот день.

Отец появился у дома с подарком для сына — «зеленым большим металлическим самосвалом». Где ему удалось достать игрушку, Александр не знает. Такой самосвал был настоящей мечтой.

После возвращения отец жил тихой жизнью. Больше он не попадал в поле зрения органов. Про лагерь в семейном кругу Сергей почти не рассказывал. Размышляя об истории своей семьи и ее влиянии на мировоззрение, Александр вдруг говорит:
родство с репрессированным автоматически не означает критическое отношение к советской власти.

— Я не разделяю идеалов «Мемориала» и считаю, например, Сталина великим человеком, который много сделал для страны во время Великой Отечественной войны. Сталину удалось сохранить империю, и она просуществовала вплоть до распада СССР.

«Прошлое перестало быть главами в учебнике»

Инна придерживается другого мнения. В Мурманске, где она живет, за последние годы несколько раз пытались установить бюст Сталина. Инициативу проявили местные коммунисты.

— Об этом написали в паблике «Открытого списка» во «ВКонтакте», и я тогда оставила комментарий под постом, мол, если хочется нашему местному коммунисту памятник Сталину установить, пусть делает это у себя на даче, молится на него, что хочет, то и делает, — рассказывает Инна. — Здесь, в Мурманской области, столько лагерей было — здесь все на костях. И ставить памятник Сталину тут немыслимо. Давайте сначала поднимем имена всех, кто погиб и пострадал в лагерях, а потом обсудим, надо устанавливать памятники Сталину или нет.

Мурманская область. Бюст И. Сталина в селе ОленицаФото: Лев Федосеев/ТАСС

Имена должны быть озвучены, чтобы общество смогло проработать глубокую коллективную травму — репрессии. Сегодня эта травма все еще не преодолена, считает Игорь Яковлев, руководитель пресс-службы партии «Яблоко».

В семье Игоря были разговоры о том, что кто-то из родственников репрессирован. Сложилось впечатление, что этот «кто-то» — дальний родственник. Потом Игорь занялся восстановлением семейной истории. Интерес возник после смерти бабушки. После ее ухода Игорь вдруг осознал: «старики уходят», а память об истории семьи «нужно как-то сохранить». Первым человеком, которым он решил заняться, стал прапрадед по отцовской линии Ефрем Афанасьевич Палагин.

— Он был репрессирован в 1930 году. У меня был к прапрадеду большой интерес, потому что история его ареста довольно драматическая. Из материалов дела известно, что он был спокойным, даже замкнутым, и никогда не был ярым антисоветчиком. Его арестовали только за то, что он собирал людей (соседей и сослуживцев), читал им Библию и толковал ее. Не знаю, как было все на самом деле, но, согласно материалам следствия, Ефрем Афанасьевич говорил про власть Антихриста, предшествующую концу света, — и вроде как намекал на большевиков.

Прапрадед Игоря был фигурантом Дела волоколамских железнодорожников: семерых человек в 1930 году обвинили в контрреволюционной агитации и пропаганде. Был в деле и восьмой фигурант. Его вина состояла в недоносительстве на других. Игорь создал сайт, на котором регулярно публикует информацию об этом деле и о своих родственниках.

— Генеалогические поиски меня очень сильно изменили. Я начал иначе воспринимать историю страны. Я почувствовал связь с большим количеством территорий, которые в разное время (даже в XX веке) населяли мои предки. Раньше я себя ассоциировал с Москвой и областью, где сейчас почти все наши живут. Прошлое перестало для меня быть главами в учебнике истории, чем-то, что напрямую ко мне не относится. Я сейчас говорю не только про репрессии, речь про историю страны в целом. Связь исторических событий с историей семьи, даже если родственники были «массовкой» и не играли ключевую роль, дает совсем другой взгляд на историю.

Тугач. Барак Краслага, сооруженный заключеннымиФото: Ilya Naymushin/Reuters/PixStream

Изучая семейную историю, Игорь неожиданно для себя нашел родственника, о существовании которого не знал. Им оказался Иосиф Данилович Береза, кадровый сотрудник НКВД, «неординарный, но, очевидно, не самый приятный человек».

— Теперь о жизни Иосифа Даниловича я знаю даже больше, чем о его младшем брате, моем деде Федоре Даниловиче. Иосиф Данилович окончил Институт востоковедения в Москве, попал на службу в органы и был командирован в Нерчинск. Там он участвовал в политических репрессиях. Иосиф Данилович вел кампанию по выявлению японских шпионов. Шпионами как раз считали китайцев и корейцев, живших в тех местах.

Игорь не жалеет, что узнал о двоюродном прадеде-чекисте. Он опубликовал пост том, как нашел Иосифа Даниловича, в фейсбуке и в будущем собирается подробно изучить дела задержанных, «проходивших» через его прадеда. Он собирается обнародовать биографии «большого количества чекистов», которые вели Дело волоколамских железнодорожников.

— Я вижу, как реагируют (в том числе правоохранительные органы) на такого рода публикации — вспомним историю Дениса Карагодина. Но я могу ответить возможным критикам или родственникам этих чекистов, что и мой родственник был чекистом. Его биография опубликована на моем сайте, как и биографии других членов моей семьи. У преступлений есть конкретные исполнители. И я думаю, что молчать о них неправильно. Можно, конечно, говорить, что были Сталин и Ежов, что это они уничтожили сотни тысяч человек. Но планы Сталина и Ежова воплощали в жизнь не они сами, а другие люди. Если суд над этими людьми невозможен по политическим причинам, то давайте хотя бы расскажем правду о том, что было. Имена и биографии — часть этой правды, которая нравится не всем.

Дорога в никуда

Родиться в России и не быть связанным с темой репрессий практически невозможно, считает Михаил (имя изменено по просьбе героя), это все равно что жить здесь в семье, которая никак не соприкоснулась с Великой Отечественной войной. Чтобы не иметь никакого отношения к ГУЛАГу, нужно родиться на другом полушарии, шутит он.

По образованию Михаил — историк и какое-то время работал в московском Музее ГУЛАГа. К репрессиям его семья имеет прямое отношение. Двоюродный прадед Михаила был начальником следственной части московского НКВД и жил на Лубянке. Сейчас Михаилу сложно вспомнить, как он об этом узнал: кажется, рассказал кто-то из родственников.

Географическая карта СССР, на которой обозначено местонахождение сталинских лагерей, составлена бывшими заключенными. Фотография 1989 годаФото: Владимир Федоренко/РИА Новости

— Я его не застал: он скончался задолго до моего рождения. Прадед умер очень странно и довольно молодым, ему еще не было 50. Это случилось, кажется, в 1945 году. Он простудился, лег в больницу, а на следующий день умер. После его почему-то хоронили в закрытом гробу, так что там все очень мутно. В целом я доволен, что это не родной прадед, а двоюродный. Он лично убил довольно большое количество людей.

Время от времени Михаил приходит на московское кладбище, где в том числе находится могила прадеда. При этом он испытывает «странный набор эмоций». Отчасти потому, что в семье Михаила был не только чекист, но и репрессированные поволжские немцы. О репрессиях и жизни в Сибири, куда выслали всю семью, Михаилу в детстве рассказывали много.

— Мне трудно осмыслить семейную историю. Вот есть мамины родственники, все они жертвы, вот есть папины родственники — это номенклатурная и благополучная советская семья, среди них и мой двоюродный прадед-энкавэдэшник. Грубо говоря, половина родственников — палачи, половина — жертвы, но на самом деле все люди того времени отчасти были жертвами системы. Просто кто-то воспроизводил насилие, а кто-то от него страдал.

Михаил прибавляет: он не «поклонник того, что кто-то должен перед кем-то извиниться». Когда говорят, что «потомки палачей обязаны принести извинения», Михаил не понимает, у кого ему просить прощения: у одной части семьи за другую?

— Я не горжусь тем, что мой двоюродный прадед был в НКВД. Я просто пытаюсь разобраться, как это меня сформировало, как повлияло на мою идентичность.

Россия. Красноярский край. 1 октября 1996 г. Брошенный паровоз на недостроенной железной дороге от Салехарда до Игарки, строительство которой проходило силами заключенными лагерей НКВД СССР

Сейчас Михаил занимается кино и мечтает снять фильм про ГУЛАГ. Его особенно завораживает история о Трансполярной магистрали — недостроенной железной дороге в Заполярье, прозванной «мертвой». Она должна была соединить берега Баренцева и Охотского морей и протянуться до Чукотки. Дорогу строили заключенные ГУЛАГа в условиях вечной мерзлоты. В работах задействовали около 100 тысяч человек, в основном осужденных по политическим статьям. После смерти Сталина проект был заморожен.

— Когда возводили эту дорогу из ниоткуда в никуда, умерли десятки тысяч человек. А потом оказалось, что дорога никому не нужна и люди работали впустую. Это сильный образ. Глобально мы все потеряны, не очень понимаем, что происходит и чего мы хотим как страна. И сейчас сами похожи на строителей этой мертвой дороги. Когда шло строительство, все были заняты и не думали о том, что происходит. Потом все закончилось, и строители обнаружили, что проложили тысячи километров железнодорожных путей, а что с этим делать — неясно.

Отправная точка на пути к себе

Одного знания того, что родственник работал в КГБ, не достаточно ни для того, чтобы в этом каяться, ни для того, чтобы «кого-либо огульно обвинять в чем-то или защищать этого родственника», объясняет историк Сергей Бондаренко. Знание — это только первая точка, дальше нужно попытаться понять контекст, что за работу делал тот или иной сотрудник органов.

— Я занимался детально делами некоторых следователей. Зачастую сотрудники НКВД — это люди с несколькими классами образования, из очень простых семей, у которых никакой другой карьеры, кроме службы в органах, в 20—30-х годах быть и не могло. Это их не оправдывает, но это объясняет, почему эти люди оказались там, где оказались. Если посмотреть на контекст происходящего, становится ясно, что репрессированные и сотрудники НКВД — это не просто жертвы и палачи. В стране был системный террор, который создал и тех и других.

Заключенные на строительстве Беломорско-Балтийского канала, 1932 г.Фото: AKG/East News

У самого Сергея были репрессированы оба прадедушки. Один из них расстрелян и лежит на Коммунарке. Его жена была «старой большевичкой» и всегда настраивала сына против отца.

— Она говорила, что он был не самый приятный человек, оставил семью и так далее. Понятно, что дедушка отчасти отрицал и отстранялся от собственного отца. Но я все-таки подозреваю, что он должен был как-то отвечать себе на вопрос, почему пошел служить в органы. И, когда я думаю об этом, я, с одной стороны, думаю о дедушке, а с другой — о государстве, которое ставит перед человеком такой выбор, о системе, которая говорит: «Иди работай на организацию, которая без суда, следствия и состава преступления расстреляла твоего отца». Мне кажется, в этом контексте кроется объяснение того, почему дедушке довольно тяжело жилось, почему мне самому иногда бывает непросто.

Семейная история — это отчасти ключ к пониманию мира и самого себя. Хорошо это или нет, но простых семейных историй в России, как правило, в принципе не бывает, добавляет Сергей. И, по его мнению, историей семьи «стоит интересоваться в первую очередь, если она у вас непростая».

***

Когда я писала этот текст, интерес к семейной истории снова ожил во мне. Я стала наводить справки, писать в архивы и просматривать сайты «Мемориала». Потребность узнать, кем были мои предки и кто все-таки был репрессирован в нашей семье, стала почти физической. Откуда она возникла и почему, я до конца сама понять не могу.

Как-то вечером на портале «Открытый список» я наткнулась на страницу Кузьмы Ивановича Семина. Внутри меня что-то оборвалось. Я позвонила бабушке, отправила ей фотографию с сайта, и она подтвердила, что это ее дядя. Кузьма Иванович действительно был репрессирован, как мне когда-то рассказывали в детстве. Он был человеком простым и беззлобным. Работал истопником, по вечерам любил играть в домино со своими друзьями, а летом — ловить рыбу. Однажды Кузьма Иванович вышел поболтать с мужиками во двор. За партией в домино он рассказал политический анекдот. Все посмеялись, а ночью за Кузьмой Ивановичем приехали сотрудники НКВД.

Москва. Участники акции «Возвращение имен», приуроченной ко Дню памяти жертв политических репрессий, у памятника жертвам политических репрессий «Соловецкий камень» на Лубянской площадиФото: Alexander Zemlianichenko/AP/ТАСС

Таких, как Кузьма Иванович, в народе называли «анекдотчиками». Его признали виновным по статье 58-10 и в мае 1933 года дали два года лагерей. Когда бабушка увидела его фотографию с сайта «Открытого списка», она долго молчала. А потом вдруг заметила, что хотела летом сжечь все старые фотографии и документы, которые годами хранила на даче. «Решила, все это никому не интересно и не нужно. Так что, думаю, пусть горит себе прошлое, бог с ним», — сказала бабушка. Фотографии она в итоге передумала сжигать — стало жалко. А судьбу Кузьмы Ивановича после приговора нам еще предстоит выяснить.

[photostory_disabled]

0

«Мамочка, мы 20 лет не виделись, что же ты хочешь?»

Пятилетняя Эльмира смотрит через решетку. Через небольшое расстояние — еще одна решетка, чтобы точно не получилось ничего передать. Эльмиру держит на руках бабушка. 

Из здания тюрьмы выходит женщина, и Эльмира кричит: «Мамочка!». Оказывается, это не мама. Эльмира обхватывает бабушку за шею, кладет плечо на голову и горько плачет. «Пустите меня к мамочке!». Потом мама все-таки выходит, но саму короткую встречу — как и многое другое — Эльмира уже не помнит.

Сарра и Дончик

Эльмира родилась в Москве в 1932 году в семье Даниила Иосифовича и Сарры Яковлевны Дзенциол. Семья жила в маленьком одноэтажном доме, расположенном в зеленом дворе, где цвело много сирени и росли фруктовые деревья. 

Родители назвали ее, как и старшую сестру Ленину, советским именем. Эльмира — от сочетания слов «электрификация мира». И это имя она большую часть жизни не любила, представляясь другими именами. Например, в интервью проекта «Мой Гулаг» — Эмилией.

Из раннего детства она запомнила немногое: например, как дедушка ходил гулять с ней по Александро-Невской улице (сейчас улица Александра Невского — прим. ТД) в своей полосатой пижаме, она держала в руках кусок хлеба с сахаром, как подбегали ребята с соседнего двора, и они вместе “играли” этим куском.

Мать Эльмиры ласково называла мужа «Дончик». Он содержал всю семью — и жену с дочками, и родную сестру Клару, и мать. В Москве он работал редактором одной из местных газет. Потом отца по работе направили в город Сталино (сейчас – Донецк), затем всей семьей переехали в Ярославль и поселились в небольшом домике на две семьи. В Ярославле Даниил Иосифович стал директором горторга. 

В новом месте Эльмира тоже нашла друзей. Иногда она надевала свою белую шубку и выбегала гулять с мальчишками во двор: девочка умела драться и росла боевой.

Эльмира, 1935—1936 годыФото: архив Международного Мемориала

Отца арестовали 10 марта 1937 года по обвинению в троцкизме, организации террористической деятельности и ведении вредительской подрывной работы: «изобличается троцкистом, двурушником, нахождение его на свободе может мешать ходу следствия», говорится в архивных данных Музея истории ГУЛАГа. 

Сарре Яковлевне сказали, чтобы она пришла за мужем — и его освободят. Она нарядилась, надела красное пальто, и в этот день ее арестовали и повезли в Казахстан на поезде, в котором обычно возят скотину. Свое наказание она отбывала в Карлаге. 

15 сентября 1937 года Даниила Иосифовича приговорили к высшей мере наказания.

«Кому-то же надо было выгребать эту яму»

Эльмиру и Ленину забрала в Москву сестра отца Клара. Они жили с бабушкой и дедушкой. Когда в школе на 2-й Тверской-Ямской, неподалеку от дома, куда она ходила, начали набирать детей, чтобы вывезти в эвакуацию, Эльмире почему-то очень туда захотелось: «Я хоть и маленькая была, но уже какая-то романтика появилась». Она со слезами уговорила бабушку. 

Ее определили в интернат, а в 1941 году детей эвакуировали в деревню Понусово в Молотовской области (ныне — Пермский край). 

Из Москвы ехали на поезде месяц — там Эльмира спала на мешке с вещами, среди которых была кукла, которую она очень просила у бабушки. Кукла в дороге вся и раздавилась. Во время остановок на железнодорожных станциях воспитатели варили детям кулеш на костре. В пути почти все заразились вшами: «Позавтракаем, и все у себя в белье шуровали», — вспоминала позже Эльмира Данииловна.

Даниил Дзенциол, 1920-е годыФото: архив Международного Мемориала

В Понусово детей расселили в двухэтажном доме. За забором росли кедры, а во дворе дома стояла часовня. Детей водили в лес — там они собирали ягоды и грибы. Грибы солили, из ягод варили кисели. 

В самом доме завелись клопы — так заедали, что Эльмира стягивала на пол ночью матрас. За это и еще пару повинностей, которые она уже не может вспомнить, ее однажды наказали, — отправили выгребать уличный туалет. Она выгребала весь день, но обиды на воспитательниц не держала: «Кому-то же надо было выгребать эту яму». Тем более не все из них были жестокими: например, воспитательнице по фамилии Щукина Эльмира была благодарна всю жизнь. Та как-то услышала, как девочка рассказывает подружке, что ее мама и папа — враги народа, подошла и сказала, что так нехорошо говорить. «Видимо, порядочная была».

В эвакуации девочка окончила второй и третий класс. 

Еще один детский дом

В 1943 году детям объявили, что их вернут в Москву. К Эльмире же подошла воспитательница и сообщила, что ее сдадут в детский дом. Та расплакалась и попросила дать возможность отправить тете в Москве телеграмму, чтобы узнать, примет ли она девочку. 

Чтобы найти деньги на письмо, Эльмира выменяла у подружки положенную ей бутылку растительного масла на деньги. Клара не отвечала, но в конце концов воспитательница ее пожалела и привезла со всеми сначала в Москву, а потом домой к Кларе. Тетя обхватила ее у порога и очень обрадовалась: видимо, телеграмма не успела дойти.

Но дома Эльмира не прожила долго — муж Клары Михаил Петрович настаивал на том, чтобы жена отдала девочку в детский дом неподалеку — на Новой Басманной. И тетя сдалась.

Эльмира Дзенциол, дата неизвестнаФото: архив Международного Мемориала

В период с 1945 по 1948 год — более точную дату Дзенциол позже не могла назвать — из этого детского дома ее перевели в детский дом №1 на станции Правда, в деревне Костино. Там она училась шить, вела подсобное хозяйство, ходила на лыжах. А на втором году ее «такая лень взяла», что ничего больше не хотелось: особенно учиться. И она решила уйти.

«А куда уйти, — рассказывала Дзенциол. — Это только в таком возрасте думаешь, что все можно». Она отправилась на соседнюю станцию, Зеленоградскую, и обратилась в Московский радиоцентр: сказала, что выпускается из детского дома и нужно устроиться на работу с общежитием. 

В радиоцентре согласились ее взять, дали список цехов со специальностями, пообещали общежитие и попросили заполнить анкету. Девушка честно указала, что папа с мамой репрессированы. Но в назначенный для приема день ей сказали, что мест ни в общежитии, ни в цехах нет.

В подъезде, в бараке, под кроватью у цыган

Завхоз детского дома по имени Иосиф успокаивал Эльмиру: пообещал забрать ее жить со своей матерью на Лосиноостровской, пристроить на работу и обеспечить всем необходимым. Все это, конечно, оказалось неправдой.  

«Я жила у его мамы где-то в прихожей, он меня пристроил к какому-то дядьке фруктами торговать. А я торговать не умела, они быстро поняли, что со мной дела иметь нельзя. Я осталась без денег, а мама его мне говорила: “Раз ты у меня живешь, ты мне должна булки белые приносить”», — рассказывала Дзенциол.

Эльмира покинула дом завхоза и его матери и ушла в никуда: сначала ночевала по подъездам, потом в кабинете у начальника в магазине на Лосиноостровском. А потом ее уволили — комиссия обнаружила недостачу, хотя девушка ничего не уносила. 

Тогда ночевки в подъездах продолжились: в одном из них она нашла тамбур, там ложилась на свое зеленое пальто, привязывая один конец вязаного платка к дверной ручке, а другой намотав себе на руку — так она чувствовала, когда дверь открывалась. А потом Эльмира Данииловна попала к цыганам.

Как точно произошло знакомство с цыганами, Дзенциол не помнит. «Наверное, с какой-то цыганкой познакомилась, они и позвали себе. Это [был] не табор, они оседлые цыгане». Когда они ходили гадать, Эльмиру подставляли, чтобы она подходила и говорила: «Ой, спасибо, вы мне нагадали всю правду» — за это ее и кормили. В квартирах цыган было очень много детей — садились и ели из одного котла, спали вповалку на полу одетыми. Эльмира ложилась рядом. Гадать ее не учили, зато научили танцевать цыганочку. Танцы устраивали прямо на площади, были пляски и песни, «весело было ужасно вечерами».

Даниил Дзенциол, 1930-е годыФото: архив Международного Мемориала

Но все же этот период жизни Эльмира Данииловна вспоминала как особенно тяжелый. Когда приходил участковый на Лосиноостровский, цыгане прятали ее под кровать. А затем перевели ее в однокомнатную квартиру с другой цыганской семьей — там тоже все спали вповалку, и взрослый сын хозяев лез ночью к Эльмире. Но боевая девушка поднимала шум. 

При этом Дзенциол полностью обстирывала семью: собирала из под кроватей испачканное детскими фекалиями белье, отводила в поликлинику детей, у которых из-за плохой гигиены на теле открывались язвы. 

И оставалась жить с цыганами — идти ей больше было некуда. С бабушкой и Кларой отношения были тяжелые. Однажды, еще будучи в детском доме на Басманной, Эльмира собрала картошки, завязав у горла старое платье и набив его до отказа, и повезла сестре Лене в Москву. А та сказала: «Что же я, одну картошку буду есть?» Эльмире стало ужасно обидно. А бабушка и вовсе злилась, когда она приезжала: «она никого не любила».

Покинуть цыган Дзенциол помог муж маминой сестры — Саша. Он попросил родственника в Москве, чтобы тот взял девушку на работу в строительстве. Эльмира обратилась в одно из министерств на улице Кирова (сейчас улица Мясницкая), где объяснила, что уже должна выйти на работу, но нет паспорта и прописки. И ей дали разрешение на прописку в общежитии строительной организации.

Дзенциол поселили в бараке начальника строительства Животовского — там был его кабинет и предбанник. Помещение было отделено дверью, и ее можно было запирать на ночь. 

Однажды вечером к Эльмире пришел незнакомый мужчина и потребовал встречи с начальником. Она ответила, что того на месте нет. Тогда мужчина спросил: «Вы Данииловна?» — и на утвердительный ответ сообщил, что знал ее отца. Кто это был, Дзенциол так и не узнала. Это была единственная встреча с человеком, который был знаком с ее папой.

На стройке 19-летняя Эльмира таскала кирпичи и носила раствор. Комнату в бараке делила с еще одной женщиной — им было комфортно и хорошо. Но вскоре Животовский начал к ней приставать: как-то выпроводил соседку (послал в магазин, попросив принести вина) и стал рвать платье на Эльмире. 

Тогда девушка написала письмо мужу сестры, и ее вскоре перевели в другой общежитие — при Братцевской птицефабрике. Там уже она работала пометчицей: чистила помет, который перерабатывали на добавки для птиц.

Сарра Дзенциол после освобождения. Кинель-Черкассы, 1953 годФото: архив Международного Мемориала

Все это время в московском доме семьи Эльмиры оставались бабушка с Лениной, а во второй комнате жили муж с женой, которые после войны ремонтировали жилье. 

В начале 50-ых годов Ленина подала в суд на разделение площади с бабушкой и забрала комнату — мужу с женой осталось помещение отделанного сарая. Младшую сестру она прописала к себе, а сама уехала во Владимир.

Эльмира ушла с птицефабрики — сначала устроилась на швейную фабрику «Красная Оборона», но ничего не получалось, тогда она стала газировщицей — наливала сладкие сиропные напитки в будках. 

Следующую работу девушка получила благодаря своей отзывчивости. Как-то Эльмира заметила женщину, которая шла по улице и сшибала заборы — она была очень пьяна. Новую знакомую звали Тамара. Дзенциол забрала ее домой, а потом пошла к ее матери, — объяснить, что дочка не пропала, и она о ней заботится. Мать — начальница Московского городского управления сберегательных касс — забрала дочь вечером, но Тамара продолжила регулярно заходить к Эльмире. Так они и подружились. Позже мать Тамары устроила в сберкассу и Эльмиру — ее сразу взяли кассиром, вскоре повысили до старшего кассира, а потом сделали заведующей сберкассы у Сокола. 

Жизнь с бабушкой Эльмире давалась нелегко — когда дома собиралась молодежь, бабушка устраивала скандалы. Девушки и парни в гостях у Дзенциол веселились, выпрашивали у нее станцевать цыганочку — а она и танцевала. «У бабушки ходуном ходило все. Она прямо чуть не проклинала меня. Иногда выходила из двери во двор, кричала, обзывала меня какими-то словами», — сетовала позже Эльмира. 

Когда бабушка умирала, она просила у внучки за это прощения. Эльмира горько плакала. Вскоре умерла и тетя Клара — ее сбила машина скорой помощи. Клара прощения не просила, но жалела, что сдала племянницу в детский дом. «Она видела, какая моя судьба была — подзаборная», — рассуждала Дзенциол.

«Совершенно чужая»

Мать Эльмиры, Сарру Яковлевну, освободили в 1945 году — но не отпустили сразу. Еще год она работала недалеко от лагеря в лазарете за вольнонаемных. Потом ей позволили уезжать — но на паспорте поставили метку «-39». Это означало, что она не имела права заезжать в крупные города.

Сарра Яковлевна долго не могла найти себе места. Вскоре после освобождения она все же приехала ненадолго в Москву. Эльмира тогда была в детском доме — но там ей сообщили о возвращении матери и отпустили домой. «Подхожу к дому и думаю — как же я с ней встречусь? Я ее не помню, не знаю».

Эльмира вошла в дом, мать сидела на диване, она подошла и села рядом. «Она меня стала обнимать и целовать, а я как каменная сидела. Совершенно чужая она… Я только плакала и все. Не было у меня порыва ее обнять, совершенно была окаменевшая», — рассказывала позже Дзенциол. Очень скоро у дома оказался участковый — он потребовал документы матери и та показала билеты на поезд, уверяя, что скоро уедет. Эльмира была уверена, что о приезде матери ему тут же сообщили соседи.

Сарра Дзенциол. Москва, 1960-е годыФото: архив Международного Мемориала

Сарра Яковлевна уехала к сестре Ане в Куйбышев. Там ей жить тоже было нельзя, поэтому днем Аня прятала сестру за занавеской, в шкафу или под кроватью, а ночью выводила на прогулку. Потом Сарру приняли жить в село Кинель-Черкасы, и там она несколько лет работала почтальоном.

В 1956-м, когда «начался шум насчет реабилитации», Эльмира Данииловна пошла хлопотать за мать в прокуратуру — стояла в огромных очередях. Ей выдали справку о реабилитации, и она сразу спросила: «А папу?». Но ей сказали, что папы в живых нет все равно. Об этом Эльмира узнала впервые. «Из детского дома еще я письмо Сталину писала: «Дорогой Иосиф Виссарионович, скажите, где папа?» Мне тогда ответ пришел, что ему дали 10 лет без права переписки», — вспоминала Дзенциол.

Эльмира забрала маму, и им с Лениной на троих дали квартиру около Речного Вокзала. Было много конфликтов: когда маме что-то не нравилось, она ругалась и делала замечания, а дочери «говорили ей гадости в ответ». Иногда Сарра Яковлевна брала свою телогрейку и говорила: «Я сейчас уйду, я вам не нужна». А Эльмира отвечала ей: «Мамочка, мы 20 лет не виделись, что же ты хочешь. Надо притираться». Когда Эльмира гуляла с парнем во дворе до утра, мать выходила и кричала: «Элла, домой!» Дочь не слушала и продолжала гулять, а когда вернулась домой — дверь уже была на крючке. Открыв, Сарра Яковлевна ударила Эльмиру по лицу. «А я ей и вылепила — что ты меня бьешь, ты же меня не воспитывала! Первое время было — жуть. Мы же посторонние совершенно люди», — сетовала Дзенциол. 

«Как это — о душе?»

Эльмира Данииловна была замужем 17 лет. Вскоре после того, как умер ее муж Боря, соседка Наташа встретила ее у дома и спросила: «А вы о душе-то своей подумали?» «А даже спросила ее: как это — о душе? — пересказывала Дзенциол. — Она мне и объяснила, что надо в храм пойти, причаститься. Я ей говорю: купи мне Евангелие. Она купила, я стала читать — а у меня ничего не получается. Ничего не понимаю».

Даниил Дзенциол с женой и дочерью Эльмирой. Ярославль, до ареста, 1936 год

Потом Наташа позвала ее в храм, Эльмира стала посещать занятия с батюшкой — нужно было пройти четыре занятия, чтобы креститься. Она успела только на второе, но ей очень хотелось успеть креститься на Марию Египетскую после знакомства с ее житием — именно эта святая была ей близка.

«Юношество у нее было жуткое, конечно, — поясняла Дзенциол. — Развратная девица, даже по дороге на поклонение к кресту пыталась людей соблазнять, которые шли. А когда в храм пришли, не могла переступить порог, не пускала какая-то сила. Она стояла в притворе, там висела икона Божьей Матери на стене. Она к ней обратилась: “Я буду все делать, что ты скажешь, только помоги мне пойти ко кресту поклониться”. И прошла».

Батюшка послушал Эльмиру и сказал: «Покрестим». В крещении она стала Марией.

*****

Вернуться в Москву получилось далеко не у всех детях ГУЛАГа — многие из них уже 70 лет ждут возможности вернуться домой. Дожидаются немногие — и с каждым годом их становится все меньше. В Госдуме готовится второе чтение правительственного законопроекта о внесении изменения в статью 13 закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий»: по нему жертвы репрессий попадут в очередь на жилье длиной 25-30 лет. То есть так никогда и не смогут вернуться домой.

Группа депутатов и сенаторов предложила поправки к законопроекту, по которым жертвы репрессий получат федеральные выплаты на жилье в течение года. Но эти поправки до сих пор не рассмотрены. Чтобы повысить шансы принятия поправок, вы можете подписать петицию, написать письмо через электронную приемную Государственной думы или отправить такое письмо почтой. Полную инструкцию, а также необходимый текст письма можно найти в посте адвоката Григория Вайпана. 

[photostory_disabled]

0

Комитет Госдумы не поддержал поправки к законопроекту о возвращении «детей ГУЛАГа» на историческую родину

Профильный комитет Госдумы порекомендовал отклонить поправки к правительственному законопроекту о жилье для людей, покинувших родные города в связи со сталинскими репрессиями.

Поправки должны были помочь «детям ГУЛАГа» получить федеральные выплаты на жилье вне очереди. Директор правового департамента Минстроя России Олег Сперанский сказал, что ведомство не может брать на себя обязательства компенсировать жертвам репрессий покупку жилья из федерального бюджета. Он объяснил это тем, что ведомству неизвестен масштаб проблемы.

Соавтор поправок депутат Галина Хованская заметила в ответ, что число жертв репрессий, которые хотят вернуться на историческую родину, известно. Поэтому размер федеральных выплат можно посчитать по средней стоимости жилья в регионах.

Хованская заявила, что свои поправки она будет выносить на отдельное голосование. Она подчеркнула, что речь идет о глубоко пожилых людях, которым приходится стоять в общей очереди на жилье по 20—30 лет. «Это пахнет издевательством и чиновничьим беспределом. Тест на человечность вы не проходите», — сказала депутат.

«Мы своего добьемся. Огорчает и невероятно возмущает только, что каждый лишний месяц — это потерянные жизни», — прокомментировал для ТД юрист Григорий Вайпан. Если федеральный закон будет принят без изменений, правозащитники будут добиваться изменения региональных законов, чтобы регионы срочно решили вопрос с компенсацией жилья «детям ГУЛАГа», сказал он.

В декабре 2019 года Конституционный суд России вынес постановление о том, что ограничения таких семей в жилищных правах не соответствуют Конституции. В ноябре 2020 года Госдума приняла в первом чтении законопроект, который фактически оставляет ситуацию без изменений: заставляет жертв репрессий стоять в общей очереди и рассчитывает на региональный бюджет.

Правозащитники направили в Госдуму больше 80 тысяч подписей с требованием принять альтернативный законопроект. Именно он лег в основу поправок, которые отклонил комитет Госдумы. Второе чтение законопроекта предварительно назначено на 9 февраля.

0

Исследование: «дети ГУЛАГа» вынуждены стоять в очереди на жилье больше 15 лет

«Важные истории» проанализировали данные по очередям на жилье, в которых вынуждены стоять родственники жертв сталинских репрессий, чтобы вернуться на свою историческую родину. Согласно исследованию, в 40% российских регионов очередь затянется больше чем на 15 лет.

Как выяснили «Важные истории», ситуация с очередями сильно различается по регионам. В тех субъектах, куда хочет вернуться больше репрессированных, цифры выше, чем в среднем по стране. Так, в Москве больше 92% очередников ждут квартиры дольше 10 лет, в Санкт-Петербурге — 75%, в Краснодарском крае — 81%, в Севастополе — 66%, в Приморском крае — 41%.

По данным издания, быстрее всего жилье можно получить в отдаленных регионах России, которые были местами ссылки репрессированных. В Магаданской области очередь займет шесть лет, в Мурманской области — семь, в Мордовии, Бурятии, Забайкальском крае и Еврейской автономной области — восемь.

54% всех российских семей, стоящих в очереди на жилье с конца 2019 года, ждут квартиру уже более 10 лет, приводит издание данные Росстата. Число очередников растет, но со временем очередь стала двигаться быстрее. 

В 2019 году в Москве 70-летняя Алиса Мейсснер получила 54967-е место в очереди, а 70-летняя Евгения Шашева — 54846-е. Их адвокат Григорий Вайпан говорил «Таким делам», что с их возвращением нельзя тянуть, поскольку они и другие такие же «дети ГУЛАГа» могут в силу возраста не дождаться своей очереди.

В ноябре 2020 года в Госдуме рассмотрели два законопроекта о возмещении жилья жертвам репрессий, но приняли в первом чтении тот, который фактически оставляет ситуацию без изменений: заставляет жертв репрессий стоять в общей очереди и рассчитывает на региональный бюджет.

Правозащитники направили в Госдуму больше 80 тысяч подписей с требованием принять альтернативный законопроект, который позволит «детям ГУЛАГа» получить федеральные выплаты на жилье вне очереди. С таким же требованием общественные и культурные деятели обратились к Владимиру Путину.

7283

В Москве прошли одиночные пикеты в память о жертвах репрессий

В Москве у Соловецкого камня прошла серия одиночных пикетов в рамках акции «Бессмертный ГУЛАГ», сообщили «Эхо Москвы» и «Дождь».

Участники пикетов пришли с плакатами «Стоп, ГУЛАГ!», фотографиями нынешних политзаключенных и репрессированных.

Полиция не вмешивалась в проведение акции, о задержаниях не сообщалось.

Серия одиночных пикетов у Соловецкого камня также проходила 6 октября. Тогда в акции приняли участие около 120 человек.

До этого мэрия дважды отказала в проведении акции «Бессмертный ГУЛАГ». Шествие хотели провести от Соловецкого камня на Лубянке до Стены скорби на проспекте Сахарова. Участникам «Бессмертного ГУЛАГа» предложили выйти с портретами репрессированных родственников и других жертв террора.

Администрация Тюмени отказалась согласовать акцию памяти жертв репрессий в СССР из-за отсутствия почасового плана мероприятия. Организаторы сообщили, что акция все равно пройдет, но дома, в кругу друзей.

14484

Дело врача Катасонова

«Дорогая моя бабушка Оля! День твоего 115-летия я провел в Петрозаводске, в том числе благодаря тебе. Я приехал сюда в надежде сделать мир немного более справедливым. С днем рождения, родная! Твой Федя».

«Только в ночные бессонные часы, от четырех (у нас в камере был слышен бой часов) до шести (подъем), я позволяла себе вспоминать о детях».

Между этими строками — почти полвека. Запись на личной страничке в сети — и гулаговские мемуары. Бабушку Олю посадили в 1936-м. Правнук Федя родился в 1983-м. Автор одного из самых известных текстов о сталинских лагерях и один из самых модных столичных педиатров и блогеров. «Предтеча Солженицына» и «наш-доктор-Комаровский». Прабабушка и правнук.

Путь Ольги

Днем в тюрьме вспоминать о детях себе запрещаешь — иначе не выдержишь, сойдешь с ума, к тому же днем есть чем отвлечься. Штопать, давать уроки математики сокамерницам, читать, стирать. Франкл пришивал в Освенциме пуговицы, держась за осознанный труд дня… Но ночью, с четырех до шести, — неминуемо сдаешься тоске.

«Мама, кто родил лягушку? А кто — микробика?» — Шурик, сын. «А я когда вырасту — стану просто мама», — Элла, дочь, качая куклу. Шесть и четыре.

Ольга Адамова-Слиозберг обвинялась в покушении на Кагановича. Осуждена на восемь лет лагерей. Приговорена к «вечному поселению» на Колыме. Вернулась в Москву через 10 лет, в августе 1946.

«Родной мой, дорогой Федя! Когда ты прочтешь эту книгу, вспоминай о прабабушке, которая тебя горячо любила и которая так тяжело прожила свою жизнь». Первое издание своего «Пути» в сборнике женских гулаговских мемуаров Ольга Адамова-Слиозберг надписала для правнука в январе 1990-го, когда Федору было шесть лет. Бабушка Оля проживет еще почти два годаФото: из личного архива

Из книги «Путь»:

«Дети встречали все поезда уже третий день. Сестра сказала мне, что дочь одета в голубое платье, а сын — в желтую рубашку. Поезд подходил к станции Соколовская. Я глядела во все глаза. Когда поезд остановился, на меня налетела высокая девочка, почти девушка (ей было 15 лет). И подошел парень, высокий, нескладный, с ломающимся голосом. И у парня были глаза не то мои, не то моего мужа. А губы он поджал, как отец, когда волновался…»

Муж, отец детей, доцент Московского университета Юдель Закгейм — 10 лет без права переписки. Расстрелян в том же 1936 году.

Юдель Закгейм, 1936 г. Почти 10 лет вел на кафедре диалектики природы кружок по истории медицины. Обвинен в «подготовке покушения на Сталина», до расстрела провел в тюрьме полгодаФото: из личного архива

Рядовая москвичка (приехала из Самары, поступила в университет, работала экономистом в Главном управлении кожевенной промышленности при Наркомате легкой промышленности), жившая в восторженном мире русской литературы, преданности мужу-ученому и ласки к детям, одна из тех, кто, услышав об очередном черном воронке, отъехавшем на рассвете от соседнего подъезда, повторяла за всеми: «Лес рубят — щепки летят», «бабушка Оля» в заключении написала о своем пути мощнейший текст.

После прочтения ее мемуаров Евгения Гинзбург сказала: «А я могу не хуже» — и рассказала свой «Крутой маршрут». А Наум Коржавин, друживший со Слиозберг с Колымы и до конца жизни, говорил: «До появления Солженицына я вообще считал, что это лучшее из написанного о сталинских лагерях».

Правнук бабушки Оли (от дочери Эллы), «простой московский педиатр» Федор Катасонов продолжил ее дело. В книгах, блогах и жизни.

«Возвращение к жизни — тяжелый процесс»

«Путь» писался устно, между четырьмя и шестью часами утра, прибавляясь с каждым рассветом, и с одной целью: люди должны узнать. Так страдания обретали смысл, так можно было дотянуть до нового удара рельса, снова вызывающего тебя в упорядоченный ад.

Эпизоды сложились в книгу («Путь» впервые издан в 1989-м — в сборнике женских лагерных мемуаров «Доднесь тяготеет»).

Вот на соседних нарах — разлучаемые сокамерницы, арестованные мать и дочь (старуху — с вещами на выход), прощаются: «А если будет невмоготу, благословляю наложить на себя руки», — говорит старшая младшей. А вот этапниц гонят мыться, женщины видят себя в случайном зеркале во всю стену — впервые за три года: никто не может сопоставить тело с головой, никто себя не узнает.

1933 г. «Сидел бледный, передал часы для вас, сказал, что все выяснится, чтобы вы не волновались. Детям сказал, что уезжает в командировку», — рассказала няня об аресте мужа. Жену арестуют через полгодаФото: из личного архива

И самая страшная командировка — где бригадиром осужденная литературовед из Ленинграда: молодых девушек кидала начальнику охраны, «голодали там страшно, при малейшей попытке сопротивляться или подать жалобу избивали до полусмерти. Отказывавшихся идти на работу голодными привязывали к волокушам и тащили по снегу в лес».

«Бабушка Оля начала записывать воспоминания на бумагу еще в свое первое возвращение. — На двери квартиры Федора Катасонова такая же табличка, как и на кабинете в клинике — “Педиатр”. — Над этим моментом в книге я всегда плачу, думая о том, какую цену ей пришлось заплатить за то, чтобы увидеть детей. Перед глазами стоит та железнодорожная станция, где они ждали ее с электрички, и наша загорянская дача, на которой до сих пор 1 августа, в бабушкин день рождения, собирается каждый год весь наш большой клан. Перед вторым арестом прабабушка спрятала листки с уже написанными главами в бутылку и закопала ее под двумя березами. Березы потом срубили, на их месте вырос сад, и все детство моей навязчивой идеей было найти бабушкин клад».

Два года назад 1 августа 2017 года Федор Катасонов впервые встретил не на даче в Загорянке: он провел этот день в Петрозаводске, выступая в качестве медицинского эксперта на суде по делу «мемориальца» Юрия Дмитриева, который нашел массовое захоронение жертв политических репрессий в Карелии. Урочище Сандармох, в котором нашелся «пропавший соловецкий этап», 1111 человек, которых вывезли морем с острова на Большую Землю — и до 1997 года было неизвестно, где те баржи пристали… В лесу Сандармоха, в земле, подо мхами, нашлась и Женя. Имя ее и тело. Женя Быховская, подруга прабабушки Оли еще с Бутырок. Читатель «Пути» теряет Женю Быховскую еще в первой трети книги: этап прибывает на Соловки, Оля хотела бы оказаться в камере вместе с Женей, но той суждена одиночка… Из примечаний к последнему изданию «Пути» мы уже знаем то, чего не знал автор мемуаров: «Быховская Евгения Давыдовна расстреляна в 1937 году».

Тексты правнука пишутся в основном сначала в соцсетях. Тексты о здоровье, воспитании, психологии. У себя дома Федор Катасонов подписывает мне две свежепереизданные книги. Обе — просветительского толка. Одну свою — «Федиатрию»: «Это устареет уже, возможно, через год». Вторую — бабушкин «Путь»: «Это нужно знать всем». В квартире на Бауманской (большевик Бауман был застрелен вот тут, на углу, чуть дальше Макдональдса) показывает дарственную надпись бабушкиной рукой, которую та оставила на первом издании своей книги. Федору тогда было шесть лет, книга была проглочена сразу же. А потом проросла.

Почему сейчас главные назначения модного столичного педиатра, на прием к которому — очередь, а у его телеграм-канала «Федиатрия» — тысячи подписчиц, — просто «поить и любить»? Как связаны любовь и внутренняя свобода? Чем похожи доказательная медицина и работа правозащитного центра «Мемориал» — и чем они вместе отличаются от медицины мнений и слепой веры в непогрешимость заведенного порядка? И главное: готовы ли мы услышать ответ?

Простой московский педиатр Катасонов, похоже, кое-что понял еще в шесть лет.

Из книги «Путь»:

«Возвращение к жизни — тяжелый процесс.

И тут как никогда важно подсчитать свой капитал: с чем ты вернулся, чем ты владеешь.(… ) Казалось бы, все очень плохо. Казалось бы, ты банкрот.

Но если ты эти годы честно думал, смотрел, понимал и можешь рассказать обо всем людям, ты им нужен, потому что в сутолоке жизни, под грохот патриотических барабанов, угроз и фимиама лести они не всегда могли отличить ложь от правды.

И горе тебе, если ты ничего не понял, ничего не вынес из бездны, в которой оказался. У тебя все отнято, и никакая бумажка не вернет тебе места в жизни.

У тебя осталось только то, что есть в твоей душе.

Ты или нищий, или богач».

«Шла в замке жизнь»

«Дорогая моя бабушка Оля! В Петрозаводске судят человека, который нашел массовые захоронения близ урочища Сандармох. Он нашел место, куда отвезли и убили несколько тысяч человек, и среди них была твоя подруга-сокамерница Женя Быховская. Он нашел ее, опознал и похоронил. И еще многие сотни человек. Его зовут Юрий Дмитриев. Долгие годы он занимается тем, что и ты нам завещала, — памятью. Тем, что делает нас осознанными и отличает от животных», — написал Катасонов в августе 2017-го в своем фейсбуке.

Памятный камень на месте массовых казней в урочище Сандармох вблизи г. Медвежьегорск, Республика КарелияФото: Semenov.m7/commons.wikimedia.org

Карельский мшистый лес, полный звенящего металла. Таблички с именами. Крестики. Где-то под землей — прошедшие навылет пули. «Папа, наконец-то я тебя нашла», — прикнопленная на дерево записка чьей-то уже немолодой рукой… Сандармох. Первый приговор Юрий Дмитриев, откопавший гигантское братское захоронение, получил за «хранение части ружья времен Великой Отечественной войны». Ружье, которое наконец выстрелило…

Бабушка Оля так пишет об этом, пересказывая своим взрослым читателям сказку Диккенса:

«Шла в замке жизнь. (… )Но на всем была печать ущербности. Не было радости в этом замке. (… ) Потому что в шкафу был скелет безвинно замученной женщины. Я не виню вас, братья мои и сестры! Вы не виноваты, что вам внушили, что вы не можете, не должны ничего делать, говорить, думать. (…) Вы заперли эту комнату мозга. Вы танцевали, жили, работали, произносили речи. Вы забыли о скелете в шкафу, но он сидел в вас, он разъедал своим тлетворным дыханием вашу душу».

Пока я ищу эту цитату, в открытой ленте на мониторе всплывают свежие новости: уровень одобрения личности Сталина преодолел в этом веке рекорд — лишь 19% опрошенных относятся к его роли отрицательно. Человеку по-прежнему трудно отличаться от животных. «Заниматься памятью», как завещала Ольга Адамова-Слиозберг. Быть осознанными. И даже в такой простой вещи, как воспитание собственных детей. Даже — в лечении их насморков! Сложно не становиться такими же, какими были наши собственные родители, — не сводить к норме, не перекладывать ответственность, не проектировать свои ожидания, не требовать послушания… Сложно в каждом моменте. Не паниковать, не залечивать, не отдавать в кружки с пеленок и не ждать, что наши дети станут нами…

Когда сопоставляешь две книги, бабушки и правнука, «про здоровье детей» и «про ГУЛАГ», видишь, что обе — об одном. О запертой комнате мозга. И о том, как важно ее открыть.

1989 г. Бабушка Оля держит в руках первое издание книгиФото: из личного архива

Из книги «Федиатрия»:

«Иногда пишешь узнать, как дела, а выясняется, что ребенок в городском стационаре. Родители увидели ухудшение, но не стали беспокоить врача, а вызвали скорую помощь. Усталый врач хорошенько их запугал (ему так проще работать) и отвез в стационар. Врач приемного отделения с потухшими глазами молча оформила в стационар (ей так проще и безопаснее), а дежурный врач дошел только тогда, когда ребенок уже спал. Притом что госпитализация, как и в большинстве случаев, была изначально не нужна, ребенок оказывается в больнице, получает избыточное лечение, контактирует с другими больными — и все потому, что так всем проще и меньше ответственности».

Сопоставляя, понимаешь: труд, например, общества «Мемориал», первую рабочую группу которого создал Юрий Самодуров — внучатый племянник Ольги Адамовой-Слиозберг, внук одной из ее сестер, — ведет нас от удобной слепоты — к фактам: к фамилиям жертв и убийц, к точно продуманной механике человеческих жертвоприношений, к схронам костей, к нелеченной опухоли, которая пытается метастазировать; а просветительская деятельность «простого московского педиатра», как Федор сам себя называет (популярный кабинет в популярной клинике, благотворительная онлайн-приемная в фейсбуке, успешный педиатрический телеграм-канал, книга «Федиатрия. Нетревожный подход к ребенку», 12-тысячный тираж которой уже распродан), уводит современного родителя от «старой» медицины мнений и дисциплинарных теорий воспитания — к доказательной медицине и теории привязанности, к разоблачению «фуфломицинов» и пониманию, что с нами с детства не так. И все это — про «открыть дверь» и «выпустить запертый за ней страх». Собственную несвободу.

Из книги «Федиатрия»:

«К сожалению, советская система воспитания была очень мало нацелена на индивидуальные различия и вообще на психологию ребенка. Она была направлена на воспитание удобных и послушных членов общества, а не счастливых людей. Дети воспитывались строго одинаково, ели\пили\спали\играли по часам, в садах и школах делали все одновременно и оценивались по одной шкале. Было моральное представление о “плохом” и “хорошем” поведении, которое не имело никакого отношения к плохому и хорошему, а означало “удобное” и “неудобное”. Как сказала мне однажды моя мама, с самым большим подозрением нужно относиться к послушным детям».

Хорошая работа

«Нет, бабушка не влияла на выбор профессии. Но безусловно повлияла на меня как на человека». Врачей в разных ветвях этого большого клана было как минимум по одному в каждом поколении. В мемуарах бабушки Оли приводится цитата знаменитого хирурга одного небольшого южного города — одного из множества героев второго плана. Накануне ареста, в предчувствии его («Термидор!») этот врач говорит жене-врачу: «Я ничего не могу понять. Знаю одно: когда ко мне приносят человека с разбитым черепом и я его снова делаю человеком, я прав. Хорошая у нас с тобой работа. Уж врач-то, если он честный врач, всегда прав».

Из книги «Федиатрия»:

«Однажды я приехал с дочкой в городскую больницу консультироваться с врачом по поводу предстоящей операции по удалению аденоидов. Врач был отрекомендован коллегами как “золотые руки детской отоларингологии”. Когда я посмотрел, как этот доктор общается с ожидающими в очереди пациентами, а после — как осматривает ребенка, я забрал дочку и ушел. Милый доктор, мне плевать, какие у тебя руки, если ты ведешь себя с людьми, как с низшей кастой».

Врачом была и сестра Ольги Адамовой-Слиозберг Елена, заменившая на 10 лет мать Шурику и Элле. Заведующая подмосковной поликлиникой, за которую в 1953 году, когда утренние газеты открывались передовицами о «Деле врачей», вечерние — пестрели письмами возмущенных граждан, а евреев выметали на улицу, заступились все мамы рабочего поселка Нагатино. Это внук Елены создаст «Мемориал» и станет первым директором Сахаровского центра.

«Бабушка Оля была центром нашей семьи, она была мощь, красота, доброта, мудрость — и именно поэтому она выжила в лагерях. И вырастила в любви всех, кого успела. Мы жили неподалеку, я помню, как приходил гулять к ней в скверик, где она сидела на скамеечке у дома, помню ее лекарства… Она дала мне много уроков: как важна деятельность, как важна открытость, как возвращается добро, — на кухне квартиры с табличкой “Педиатр” мы листаем “Путь”, едим пирожные и пьем чай.

«Бабушка очень нас, внуков, любила». Федор Катасонов стоит во втором ряду. ЗагорянкаФото: из личного архива

— Ее история — это история моей семьи, история, которая сделала меня таким, какой я есть. В юности я часто примерял на себя условия тоталитаризма, нацистской Германии — это было главным моим упражнением. На что у меня хватит внутренней свободы, героизма, безрассудства? Как я буду выживать? Насколько достойно? Или — насколько недостойно? Я упражнял в этом свой максимализм — и тогда это было не так сложно: я не был женат, у меня не было семьи, я нес ответственность только за себя.

Читайте также Дети сторожа истории Студенты Московской киношколы много лет ездили с Юрием Дмитриевым в экспедиции на Соловки. Как их изменили эти поездки — рассказывают они сами

Хотя те вызовы, с которыми я сталкиваюсь сейчас, тоже не катастрофические — не про здоровье, свободу, жизнь. Например, меня все время зовут на телевидение. Теперь я постоянно спрашиваю себя: в какой степени я готов сотрудничать с определенными каналами? На одной чаше — куча денег, карьера телеведущего. На другой — оказаться в одной лодке с людьми, которые мне неприятны. Пока это все просто нравственные выборы…

Поехать на суд в Петрозаводск тоже было сознательным выбором. Сейчас, когда идет второе дело, адвокат Дмитриева уже спросил, смогу ли я повторить свои показания (ответить на вопросы судьи о возможности использования определенных фотографий для медицинских наблюдений) на новом процессе — в противном случае прежние будут считаться недействительными. Конечно, то, что происходит, — это не рандомизированные разнарядки 30-х годов — в этом деле много личного со стороны тех, кто его затеял: потомки людей, которых Юрий Дмитриев начал выводить на свет как палачей (находя вместе со списками жертв имена и убийц), до сих пор живы и работают в тех же самых организациях — это их личный вопрос, вопрос обеления самих себя… Я ответил, что поеду. Но для меня еще только полдела, чтобы Дмитриев вышел на свободу. Мне бы хотелось, чтобы он объединился со своей дочерью, чтобы ее вернули отцу. Мне очень жалко ребенка, который любит его так сильно, которую лишили отца так надолго.

Ольга Адамова-Слиозберг за два года до смерти. «Великий простой человек», — как сказала о ней Людмила УлицкаяФото: из личного архива

Один из главных бабушкиных уроков — “все возможно, пока жизнь продолжается”. Я, как и бабушка, атеист, поэтому очень четко понимаю, что жизнь одна и другой не будет. А значит, надо держаться за нее до последнего. После плохих времен всегда настанут хорошие. А потом опять плохие и опять хорошие. А если сдаться и умереть, то больше не будет уже ничего. Это мой оберег от самоубийства».

Ген свободы

Спустя три года нелегальной жизни в квартире на Петровке с больной матерью и вновь обретенными детьми (Шурик обмолвился в самом начале: «Если бы нужно было отдать Сталину свою кровь и умереть, я бы сделал это!») Ольгу Адамову-Слиозберг арестовали повторно, за нарушение паспортного режима (жить в столицах и вокруг бывшим заключенным — у нее «вечное поселение на Колыме»! — не полагалось, Москву «чистили» к дню рождения вождя, «нарушители» забивались в норы, сидели тихо, как минимум двое покончили с собой). Высокая цена трех ворованных лет жизни в одном доме с любимыми. На этот раз — высылка.

Из книги «Путь»:

«Трудно поверить, но эти четыре месяца в Бутырской тюрьме в 1949 году оставались в моей памяти как светлое время. Я жила на таком подъеме, так напряжены были все силы души. Я так чувствовала себя нужной. Девочки липли ко мне, как цыплята к клушке. Женщинам, которым предстоял лагерь, я старалась внушить, что в лагерях есть и нормальные люди. Я старалась вести себя так, чтобы они видели, что можно пройти самый страшный колымский лагерь и остаться человеком. В эту тьму я принесла им немножечко света, и это самое лучшее, что я сделала за всю свою жизнь».

Сейчас обычный московский педиатр Федор Катасонов вслед за своей бабушкой Эллой — хранитель и популяризатор наследия Ольги Адамовой-Слиозберг, «Путь» выходит в разных издательствах, Федор поддерживает страницу в фейсбуке, где выложен в бесплатный доступ текст. А его рутинной врачебной жизни особый смысл придает работа в Центре врожденной патологии GMS Clinic, где собрана самая сильная команда страны, занимающаяся «генетикой».

Из книги «Федиатрия»:

«Огромное количество жалоб, с которыми приходят ко мне на прием, связано не с реальными проблемами со здоровьем, а с тем, что ребенок отличается или от представлений родителей о здоровом ребенке, или от себя самого в прошлом».

«В эту тьму я принесла им немножечко света, и это самое лучшее, что я сделала за всю свою жизнь»Фото: из личного архива

Мой чай не тронут, педиатру пора на работу, но главный вопрос так и не задан. Как жить по бабушкиным заветам правнукам? В стране, которая уроки не учит, а ошибки — повторяет: едва ли не в каждой семье, где растят (лечат, воспитывают, «строят будущее») детей, наступают на старые грабли? Что с нами не так? Кажется, Катасонов понял, что я хочу спросить.

«“Ген свободы” — это выдумка журналистов, конечно, но как педиатр я могу сказать, что чувство внутренней свободы — вещь, которая закладывается изначально. Перенесенный внутриутробно стресс в том числе может привести к тому, что у ребенка закладывается повышенный уровень продукции гормонов стресса и повышенная чувствительность к ним. Такой человек рождается уже более тревожным, а значит, и менее свободным. После рождения это еще можно либо усугубить, либо смягчить. Если потребность в привязанности, то есть в значимом взрослом, который будет откликаться на твои нужды и быть всегда в доступе, в детстве удовлетворяется, то повзрослев, такой человек не будет ощущать свою заброшенность, испытывать повышенную тревогу, неуверенность. Если нет — он будет в постоянном поиске способа удовлетворить свои потребности, то есть станет зависимым. Генетически заложенные предпосылки к большей стабильности плюс любящая атмосфера — и человек вырастает значительно более устойчивым и больше свободен от внешних факторов».

Прощаюсь, забыв, кажется, оставить деньги за книжки (в книжных магазинах и «Путь», и «Федиатрия» — дороже, чем у наследника и автора). Переспрашиваю Федора позже — оставила или нет. Он тоже не помнит. И предлагает перевести тысячу рублей любому из этих адресатов, на выбор: «Русь сидящая», «Театр.doc», центр «Сестры»: «Мои они или ваши, в любом случае пойдут на хорошее дело».

Корреспондент «Аргументов и Фактов» специально для «Таких дел»

В статье использованы фрагменты книги Ф.Катасонова «Федиатрия», изданной в издательстве «Individuum»

 

13237

Скованные одной цепью

В поселке Тугач Красноярского края  шестьдесят пять лет назад (с 1938 по 1953 год) было одно из отделений сталинского ГУЛАГа — Тугачинский Краслаг. В нем содержались 1800 заключенных. Большей частью сидели по «политической» 58-й статье. Те, кто попал под жернова репрессий за неудачно сказанное слово, шутку или вовсе — за эмблему на обложке тетрадки.

После того как лагерь закрыли, большинство бывших заключенных остались в Тугаче. Денег, чтобы уехать, не было, родные и близкие от них отказались, многим выезд был запрещен и после освобождения. Сегодня здесь живут как дети и внуки бывших заключенных, так и потомки сотрудников лагеря. И когда, казалось бы, есть все условия для ненависти и вражды, в людях просыпаются чудеса человеколюбия.

ТугачФото: Евгения Жуланова для ТД

«10 лет без права переписки»

Лидия Слепец родилась в Тугаче. Ее папу, Герасима Александровича Берсенева, пригнали сюда по этапу из Восточного Казахстана совсем молоденьким — двадцати двух лет. Он тогда работал водителем у председателя колхоза. На председателя написали донос, арестовали. А через некоторое время пришли и за Герасимом — прицепом взяли. Осудили тройкой НКВД, дали «10 лет без права переписки». У него остались жена, шестимесячный сын и престарелые отец с мачехой. Вскоре как жену «врага народа» забрали и молодую супругу, отправили рыть котлованы, младенец остался со стариками. Полгода о ней ничего не было известно, потом отпустили. Но о своих родных Герасим тогда ничего не знал.

«В детстве, пока папа был жив, мы дома редко говорили о тех десяти годах. Он начинал рассказывать и тут же плакал. Самое страшное из воспоминаний — голод, от которого пухли. Хлеба в сутки выдавали 400 граммов, к нему жидкая баланда и каша на воде. Приходилось воровать еду из корыта у поросят, которых держали для начальников. Зимой лютые морозы, из одежды только телогрейка, в бараках заедали клопы, летом гнус, комары и мошка съедали заживо. За любую провинность можно было угодить в БУР (барак усиленного режима), где на сутки выдавалась кружка воды и 200 граммов хлеба. Однажды папа случайно увидел, как зэки (те, кто сидели за бандитизм) грабили продуктовый ларек. Пригрозили: “Проболтаешься, на перо посадим”. Он смолчал. Но руководство лагеря все равно узнало, и его, как соучастника, заперли в БУР на месяц. Вышел оттуда 38 килограммов, ногу через соломинку не мог перенести. Выходили его те же зэки, из-за которых он пострадал. Устроили работать в столовую. В первый день он наелся супу так, что суп этот лил изо всех щелей — еле откачали. Есть много запретили, по чуть-чуть откармливали».

Лидия Герасимовна СлепецФото: Евгения Жуланова для ТД

Работали в Тугаче на износ. В основном валили лес: скатывали бревна в реку и сплавляли вручную. С ранней весны и до поздней осени — пока кромку льда еще можно было обломить. Сутками по колено в холодной воде. Таежные речки не прогреваются даже в жару. За день в ботинки набивался песок и растирал ноги в кровь. Охранники лютовали. Однажды вели бригаду через лес под конвоем, один заключенный присел на пенек, на солнышко посмотреть, по нему пустили очередь — попытка к бегству. Издевались изощренно, стрельнут по ногам, подбегут и спрашивают: «Больно?» Опять стрельнут: «Больно?» И так несколько раз. За жестокость награждали. Уже после закрытия лагеря были обнаружены документы о поощрениях. В них часто упоминалась фамилия Медведев. Видимо, был особо «прилежный».

«Куколки» и «зайчики»

«К концу срока папу расконвоировали, и он стал работать шофером. Познакомился с мамой, они полюбили друг друга. К этому времени она уже шесть лет как была вдовой с тремя ребятишками. Ее мужа, охранника лагеря, забрали на фронт в 1941-м, почти сразу же пришла похоронка, младшей дочке было на тот момент всего три месяца. Худенькая маленькая мама мыла полы в ОРСе (отдел рабочего снабжения) и кое-как перебивалась с такой оравой».

Герасим Берсенев с семьейФото: Евгения Жуланова для ТД

Герасим сразу же начал помогать любимой: едет из рейса, обязательно завезет что-нибудь вкусненькое. К тому времени, как он освободился, она уже была в положении. «Наденька», «Надюшка», «солнышко», «уточка моя» — по-другому и не называл. Лида родилась второй, после нее на свет появилась еще сестренка. Итого их у родителей было шестеро. О том, что растит детей охранника своего же лагеря, Герасим речи не заводил ни разу, всех любил одинаково.

«Папа меня так никогда не одевал, как старшую сестру. У нее и пальто было с пушистым воротником, и платья модные крепдешиновые, когда я в ситцевых бегала. А вообще, мы все у него были “куколки” и “зайчики”. Мама с ним была очень счастлива. Как они сошлись, она ни дня не работала. Занималась детьми и хозяйством».

Место, где находилась плотинаФото: Евгения Жуланова для ТД

Главный вопрос — почему он не вернулся к первой семье, к сыну, Лида задала отцу, уже будучи взрослой девушкой. Он ответил, что обида была сильная. За десять лет к нему никто из родных ни разу не приехал. К другим приезжали, а к нему нет. Но он никогда про нее не забывал. Только оформился на работу, стал выплачивать алименты сыну и отцу. Ездил в гости. Первый раз уехал сгоряча, напугав изрядно и свою Надюшку, и ребятишек.

«Они с мамой тогда повздорили. Ревновала она его сильно. Тут зашел старший сын Иван. Слово за слово, у того сорвалось: “Ну и уматывай”. Папа в чем стоял, в том и ушел. Все-таки нервы были у всех на пределе. Месяц добирался до Казахстана, без копейки, глухонемым прикидывался. Доехал, повидал своих, встретился с сыном Колей. Но остаться не смог — душа болела о Наде и детях. Сын просился с ним. Он отговорил: “Сынок, я тебя хоть сейчас заберу, но ты подумай, мать тебя вырастила, а ты ее бросишь одну”. И Коля остался.

Шапки на складе ОРСаФото: Евгения Жуланова для ТД

Мама переживала: “Уехал, бросил”. А мы с сестрой выйдем на улицу и песню затягиваем: “Вот кто-то с горочки спустился, наверно, папа наш идет”. И он пришел, приехал. И больше они уже не расставались. Душа его была здесь, хотя и разрывалась всю жизнь. Коля с отцом переписывались, он вырос и стал приезжать в гости. У меня уже семья была, дети. Мы с сестрой как-то поехали к Коле. Он такой радостный был, у него во дворе яблоня зацвела второй раз, ходит и приговаривает: “Ой, девчонки, ну вы посмотрите, это яблоня со мной радуется, что вы приехали”. У него ни грамма обиды на отца не было. Характерами они с папой оказались очень похожи, оба шутники и добряки».

В начале семидесятых по запросу из органов НКВД Восточно-Казахстанской области пришел ответ, где было сказано, что «Берсенев Герасим Александрович реабилитирован за отсутствием состава преступления». Но компенсацию получить он уже не успел. Десять лет лагеря не прошли бесследно. Здоровье было подорвано. Первый инфаркт в 1968 году — еле откачали, месяц между жизнью и смертью. В 1981-м, в шестьдесят шесть лет — повторный. Он еще две недели на ногах отходил, хотя и задыхался, потом оторвался тромб, только до дома успел добежать, на крылечко присесть, так, сидя, и умер. Наденька пережила его на четырнадцать лет.

Сундук, карта, память

Шестьдесят пять лет в Тугаче о лагере говорили шепотом. Не хотели ворошить прошлое, старались забыть и жить дальше. Но отголоски не давали покоя. Однажды в магазине дедок, бывший охранник, со смаком рассказывал, как они «долбили этих зэков, чтоб все подохли». А тут из конца очереди тихий женский голос: «Не все, я живая». Гробовое молчание.

Лидия Герасимовна вспоминает: «Отец мой сидел, а у тети муж был охранником, но они общались, за одним столом сидели, гуляли вместе — и такие истории почти в каждой семье. Мы даже речи не заводили, что, вот, ты такой-сякой. Считалось, что лагерным просто не повезло, что у них работа такая, никуда от нее не деться.

Хотя тяжесть, конечно, лежала на душах. Охранники, которые зверствовали очень, постарались отсюда уехать сразу после закрытия лагеря, но кто-то ведь и остался».

Людмила Константиновна МиллерФото: Евгения Жуланова для ТД

Первой о прошлом Тугача заговорила учитель истории Людмила Константиновна Миллер еще в 2009 году. Она дочь надзирателя и самый уважаемый в поселке педагог.

«Вся моя жизнь была связана с лагерем. Отец работал сначала просто надзирателем, потом начальником БУРа. Нас пятеро детей было, жили в небольшеньком домике недалеко от барака. Каждый день мы с братом носили папе еду на вышку. Я дружила как с надзирателями, так и с заключенными. Мы, хоть и дети были, но многое понимали. Главный вопрос — за что это все довелось испытать этим людям — так и остался у меня без ответа. Никогда не забуду маму моей подруги, с которой мы проиграли все детство.
Клавдия Григорьевна Гурьянова прибыла по этапу в Тугач из Джамбула (Казахстан). Ей было всего пятнадцать лет. Подружка оговорила. У них тетради были, а на обложках виньетки, рисунок которых можно было прочесть как “долой ВКП(б)”. Шутка такая. За Клавой же ухаживал один студент. И вот подружка положила на него глаз и так решила избавиться от соперницы. Как рассказывала Клавдия Григорьевна, ночью все спали, когда в дверь раздался стук. Зашли трое энкавэдэшников: “Лямкина кто?” Так и увели. Старшая сестра в это время училась в институте. Ей сказали: “Или отказывайся, или уходи из института”. И мать в слезах: “Клава, мы должны будем от тебя отказаться”. Так она девочкой совсем осталась одна. Шустрая была, очень танцевать любила, миниатюрная, жизнерадостная, несмотря ни на что.

ОРСФото: Евгения Жуланова для ТД

Уже в Тугаче с ней приключилась еще одна беда. Она с подругой ехала на лесовозе. Машина попала в колею, и лес сдвинулся, подруга вылетела, а Клавдии Григорьевне раздробило ноги в кашу. Она рассказывала: “Лежу в больнице и засовываю в кость выдавленный мозг — в шоке была. Тут заходит хирург Генрих Иосифович Наводный (легендарный заключенный, чех по национальности, который спас не одну сотню жизней за десять лет своей отсидки, попавший в лагерь за слова “немецкие танки лучше советских”). Как увидел меня: “Ах ты, дюймовочка, ну-ка, руки ей привязать”. Он обезболил и ювелирно почти собрал ей ноги. Видно было немного совсем, просто платья пришлось чуть подлиннее носить.

После освобождения, так как ехать ей было некуда, она осталась в Тугаче, вышла замуж за фронтовика, родила сына и дочь. И вот однажды мы с ее Вероникой играем во дворе. Тут открылась калитка, и какая-то женщина, похожая на казашку, упала на тротуар и ползет, протягивая руки. А за ней следом другая, помоложе, идет и со слезами на глазах: “Клава, ты прости нас”. Это приехали ее мать и сестра. Клавдия, конечно, простила, но домой не вернулась. А у сестры потом жизнь так и не задалась — стала пить».

Карта, которую нашла Светлана Николаевна ЖуковичФото: Евгения Жуланова для ТД

Кто бы кем ни был шестьдесят пять лет назад — это история. И Людмила Константиновна решила, что надо о ней честно рассказать. С учениками она стала опрашивать пожилых людей и записывать их истории. Сначала никто этому значения не придал — мало ли чем там школьники занимаются. Но истории начали складываться в одну общую драму.

А в прошлом году завуч тугачинской школы Светлана Николаевна Жукович нашла у себя дома карту. С нее все и закрутилось.

«Мы переехали в дом одной из наших старожилок, там стоял старый сундук. А в нем, как подстилка, лежала какая-то бумага. Я пять лет этим сундуком пользовалась и тут решила глянуть, что там на обратной стороне. Переворачиваю, а там план-карта «Освоение лесосырьевой базы тугачинского Краслага МВД». Это и стало началом. Оказалось, что все слышали, знали, а многие отчетливо помнили, что происходило здесь. Просто молчали. А тут народ будто прорвало. Пошли разговоры, люди выдохнули, расслабились, понесли вещи, предметы быта, истории потекли рекой. В поселке образовалась инициативная группа — самые неравнодушные, — которые контролировали сбор информации. Одной из первых в нее вошла Лидия Герасимовна.

«Пока были живы братья и сестры, мы не обсуждали даже, что надо восстановить память, я только сейчас поняла, что душа давно просила. Ведь наши родные были ни в чем не виноваты».

Кладбище для заключенных лагеряФото: Евгения Жуланова для ТД

Так в Тугаче начал появляться интерактивный музей под открытым небом «Совершенно секретно — тугачинский Краслаг». Необычное название неспроста — большая часть информации по лагерю до сих пор хранится под грифом «Секретно». Проект выиграл в конкурсе «Культурная мозаика малых городов и сел» Фонда Тимченко. И это позволило не только собирать воспоминания, но и самому музею обрести очертания.

Реконструировали несколько уличных объектов: дамбу для сплава леса на реке, возведенную когда-то руками заключенных, на ней оборудовали смотровую площадку, откуда хорошо просматривается вся территория бывшей зоны, барак с экспозицией вещей, принадлежавших зэкам (вещи принесли сами жители). Установили знак в память о жертвах политических репрессий. На заброшенном кладбище заключенных, где могилы можно опознать лишь по небольшим вытянутым углублениям вдоль сосен, возвели крест — один для всех.

А буквально недавно на чердаке одного из строений местные жители обнаружили шапки-ушанки, кружки, ложки, которыми пользовались заключенные, чашки с выгравированными фамилиями их владельцев, а также пачки наборов для писем — конверты и писчая бумага, старые фотографии, карту таежных подкомандировок — лесных участков, где работали зэки.

В планах — установить на въезде в поселок баннер с навигационной картой, чтобы посетителям было удобнее ориентироваться. Сделать макет узкоколейки, по которой заключенные транспортировали лес, а также восстановить внешний облик паровой машины и разместить ее на территории музея.

Сны Коли Лю Пен-Сей

Благодаря тому что сельчане начали создавать музей, многие белые пятна в судьбе поселка и его жителей начали заполняться историями. Порой совершенно случайно.

На краю Тугача стоит Специальный дом-интернат для граждан пожилого возраста и инвалидов. Сюда со всего Красноярского края привозят тех, кто из-за плохого поведения не может жить в обычных приютах, а также бывших заключенных, оказавшихся на улице. По сути это тюрьма облегченного режима. В прошлом году сюда попал Лю Пен-Сей. Он китаец, но говорит на чистом русском языке и просит называть его Колей Ивановым.

Лю Пен-СейФото: Евгения Жуланова для ТД

«Мне семьдесят семь лет. Я родился в Китае. В 1941 году там начался сильный голод, и родители со мной, грудным, на руках перешли границу СССР. Их арестовали как перебежчиков. Отправили в лагерь, где я прожил свои первые шесть лет. Что помню сам, а что по рассказам родителей — уже не разобрать. В памяти несколько моментов. Моя любимая нянечка, татарочка, Тамара Ивановна, и как я держусь за подол ее юбки, ее голос ласковый, тягучий: “Ко-о-о-ля”. И я тут уже бегу. Родители говорили, что почти все время сидели взаперти, женщины в женском бараке, мужчины в мужском. Ходить друг к другу можно было только днем. Мама меня постоянно теряла: “То в женский барак тебя отнесут, то еще куда-то”. По-русски они не говорили совсем, папу брали работать на лесоповал, маму только по хозяйству. У нее нога ма-а-аленькая была, 33-й размер, обувь все не могли подобрать. Выпустили нас только в 1946-м. Вот как сейчас вижу, мы с мамой и папой за ручку идем из лагеря. Приехали в Красноярск, а там родители меня потеряли, я попал в детприемник, потом в детский дом.

Недокормленный, рахит рахитом. Из детдома родители меня забрали, когда уже сестренка родилась. Мама умерла в 1977 году, отец — в 1980-м. Я в молодости несколько раз был в Китае, но уезжать из России не собирался, хотя и сварить по-китайски могу, и есть палочками умею. Меня жизнь покидала, в последнее время жил в соцприютах, дебоширил там немного и, вот, сюда попал».

ТугачФото: Евгения Жуланова для ТД

В Тугаче Коле сразу показалось, что место ему знакомо. Начали сниться сны: детство, юность, все вперемешку. Стал расспрашивать.

«Ребята, здесь лагеря что ли были?» — «Были».

Выяснилось, что, вот, в пяти метрах буквально от приюта начинались бараки, где жили заключенные. Тут картинка и сложилась. Он понял, что вернулся практически на родину. Коля оказался последним оставшимся в живых заключенным тугачинского Краслага. И, по его словам, уезжать отсюда он не хочет. Зачем? В Красноярске его никто не ждет, а здесь ему начали сниться сны из детства.

Они не враги

Не все тугачинцы согласны, что стоит ворошить прошлое. Некоторые считают, что здесь сидели только убийцы и насильники, просто так никого бы не посадили — зачем чтить их память? Но таких все меньше. По словам Лидии Слепец, отношение людей к появлению музея меняется день ото дня. Вдруг неожиданно выясняется, что еще вчера человеку было все равно, а сегодня он дал трактор, чтобы дорогу отсыпать. Кто-то вспомнил, что и у него в семье есть бывшие заключенные, — значит, это в память и о них тоже. Школьный трудовик вот уже почти год делает макет лагеря: «Мне ж не сложно, у меня дядя был охранником, я примерно представляю, где что располагалось».

Памятник жертвам политических репрессийФото: Евгения Жуланова для ТД

Единственное, о чем сожалеет Лидия Герасимовна, что не исполнила последнюю волю отца. Он просил перед смертью: «Доча, я умру, мне оградку не делай, я десять лет был за оградой». Тогда она всерьез это не восприняла и поставила оградку папе. Только теперь поняла, насколько это жизнь отцу перепахало. Вот вроде бы и реабилитировали их, а полностью оправдали, громко крикнули: «Они не враги» — только сейчас.

«Мне вообще кажется, что это меня оправдали вместе с папой, будто я сама очистилась от чего-то».

6664

Дело Вагнера

Александру Макееву тридцать девять лет, его сыну — три года. Он говорит, что именно рождение ребенка как-то перевернуло его сознание: стал думать о том, кто мы такие и откуда взялись, кто были наши предки и что с ними произошло. В семье Александра знали, что его прадедушка, немец и лютеранский пастор Вольдемар Вагнер, в 1930-е попал в лагеря и там погиб — но никаких подробностей. «Один раз в школе рассказал, что он был пастором и сидел в лагере. Назвали его, конечно, фашистом, сказали, что правильно арестовали, — пришлось драться».

Макеев рос в Томске, там же окончил истфак университета, защитил диплом по сибирскому старообрядчеству — и убрал его подальше: «Нужно было зарабатывать как-то на жизнь». Играл в рок-группе на гитаре, занимался звукорежиссурой и сведением: «И как диктор работал, и музыку сводил, писал, на площадке работал — много всякого. Занимался этим больше десяти лет, получается». Пожил в Санкт-Петербурге и однажды даже побывал в церкви, где до ареста служил прадед, — на 1-й линии Васильевского острова. Женился, вместе перебрались в Москву. И примерно тогда же начались поиски.

Александр Макеев в библиотеке Музея истории ГУЛАГаФото: Светлана Софьина для ТД

«Три года назад моя тетя, сестра папы, отдала мне практически все документы, что у нее остались от бабушки, и в том числе было ее свидетельство о рождении, наполовину на русском, наполовину на немецком — очень такой любопытный документ. И свидетельство о браке, где она меняла фамилию на Макееву. С этого момента я понял, что у меня есть нужная цепочка».

Первые запросы он направил в УФСБ по Санкт-Петербургу и в УФСБ Саратова. И поразился, когда примерно через месяц из обоих управлений пришел ответ: дела есть, приезжайте знакомиться. Александр съездил в Саратов — но без особых успехов: «Предварительно позвонил в ФСБ саратовское. Кто-то взял трубку, я кому-то сказал, что приеду. Кто-то сказал: “Хорошо”, и я поехал. Первую свою ошибку я осознал сразу: надо было узнать, с кем я разговариваю, письменное какое-то получить подтверждение. Дело мне никто не приготовил, естественно. Я там проторчал целый день, на месте написал еще одно заявление: “Прошу выслать копии по почте” — и уехал несолоно хлебавши». Но через месяц копии листов затребованного дела лежали в почтовом ящике Макеева, а в них — ключи к тому, где искать дальше.

«И я начал в рабочее время заниматься совсем другими делами», — усмехается Александр.

Три брата 

В следственном деле прадедушки Александр прочитал его анкету и автобиографию — и поразился: выяснилось, у Вольдемара Вагнера было три старших брата и сестра и все братья оказались в ГУЛАГе. Никто в семье об этом не знал. Поискав их по открытым базам («Открытый список», база репрессированных «Мемориала»), Александр начал рассылать запросы уже в каких-то промышленных масштабах: Красноярск, Саратов, Новосибирск, даже Азербайджан! Чтобы не запутаться, подключил планировщик Trello: напоминание срабатывало, когда истекал положенный по закону срок ответа. Значит, пора поторопить ведомство. Где-то помогало процитировать закон «О реабилитации», где-то — пригрозить обращением в прокуратуру. Из Азербайджана дело одного из братьев, Ивана Вагнера, прислали после эмоционального письма на имя главы СГБ (Служба госбезопасности, аналог российского ФСБ) о том, что правнуки должны знать могилы своих прадедов.

Семья Вагнер. В верхнем ряду слева: Александр Богданович Вагнер, в центре: Вольдемар Богданович Вагнер. В нижнем ряду слева: Эмануил Богданович Вагнер, в центре (третья слева): мать Вагнеров Доротея Петровна. Фото сделано, предположительно, в 1921 годуФото: из личного архива А. Макеева

Семья Готтлиба Вагнера (на русский манер его называли Богданом), прапрадеда Александра, жила в селе Рейнгардт Самарской губернии. Глава семейства был земским учителем, умер он еще до революции, в 1914 году. Старшим ребенком в семье была Елизавета, она родилась в 1883-м, через четыре года появился на свет Александр, затем Иван, Эмануил и, наконец, в 1898 году Вольдемар.

Рейнгардт, 20 августа 1928 годаФото: из личного архива А. Макеева

Александра Богдановича, самого старшего из братьев, арестовали в 1938 году, под самый занавес Большого террора, в Саратове. Он тридцать два года проработал учителем, был директором немецкой школы и дирижировал народным оркестром. ОГПУ-НКВД Саратова возбудило дело о немецкой шпионской организации, которая планирует свержение советской власти в случае нападения Германии на СССР. Во главе организации было два человека — учитель Александр Вагнер и его друг врач-офтальмолог Виктор Лихтнер.

Друга-офтальмолога расстреляли, а Александра Богдановича на десять лет отправили в лагерь — Усольлаг на территории современного Пермского края. Александр Макеев рассказывает, как нашел место его заключения и смерти: «Вместе с его делом мне прислали письмо его жены, в котором она пишет: “Прошу вас проинформировать меня, что случилось с моим мужем, последнее письмо от него я получила с адреса такого-то, Соликамск, Усольлаг”. Я подумал: раз он там сидел, должно что-то сохраниться, наверняка. Благо государство у нас супербюрократическое».

Александр БогдановичФото: из личного архива А. Макеева

Правнук не ошибся: в УФСИН Соликамска сохранилось лагерное дело заключенного Александра Вагнера. «Пободавшись» за его рассекречивание, Макеев получил семьдесят листов этого дела в свой почтовый ящик — и оригинал фотографии Александра Богдановича из учетной карточки.

Фото было сделано в тюрьме № 2 Саратова, на нем — старик, хотя в момент ареста Александру Вагнеру был пятьдесят один год. В лагерном деле — записи о здоровье заключенного: сначала первая категория, здоров — лесоповал. В 1941—1942 годах Усольлаг голодает, смертность огромная. Начинаются медкомиссии и понижение категории: с общих работ Александра Богдановича переводят на должность дневального, потом — истопника. Последняя комиссия актирует его и признает хроником: при росте более 170 сантиметров он весит 54 килограмма, у него отекают ноги, передвигается с трудом. За перечислением диагнозов следует рекомендация, которая звучит как бред или злая шутка: «Использовать в качестве скрипача». Дальше — благодарность за общественную деятельность, видимо, Александра Богдановича все-таки использовали как скрипача в лагерном театре или самодеятельности. И последний листок — акт о погребении на кладбище поселка Нижнее Мошево. Сейчас на этом месте тубдиспансер УФСИН. В лагере Александр Вагнер продержался семь лет.

Эмануил БогдановичФото: из личного архива А. Макеева

Эмануил Вагнер в ГУЛАГ не попал, но попал под массовую депортацию немцев в 1941 году — тогда из Поволжья и других регионов выслали почти миллион человек. На сборы давали 24 часа, гнали пешком к железнодорожным станциям и отправляли в Казахстан и Сибирь. Так семья учителя Эмануила Богдановича — он сам, жена и двое сыновей, пятнадцати и тринадцати лет, — оказалась в Красноярском крае. Через три месяца Эмануила забрали в трудовую армию: немцев призывали в нее через военкомат, но по факту отправляли в лагеря и на стройки. Еще через полгода в трудармию мобилизовали шестнадцатилетнего старшего сына. Эмануил вернулся через пять лет, привез из трудовой армии туберкулез. В 1947 году семья переехала к старшему сыну в Бугуруслан Оренбургской области, где Эмануил Вагнер работал ночным сторожем.

Иван Вагнер был белой вороной в семье: все интеллигенты, учителя и священник, а он — рабочий, армейский оружейник. Сначала служил в царской армии в Тифлисе, потом его мобилизовали еще на два года в Красную армию. Вернулся как раз во время страшного голода в Поволжье начала 1920-х и в поисках лучшей доли уехал в Баку. В 1934 году он попал в первую волну шпиономании и национальных репрессий: когда немцев стали арестовывать и осуждать в «альбомном» порядке еще до начала Большого террора.

Иван Богданович пострадал потому, что как нуждающийся (в Азербайджане он жил в страшной нищете) получал деньги от общества взаимопомощи Brüder in Not — «Братья в нужде». Оно было организовано в 1922 году выходцами из Поволжья — немцами, которые уехали в Америку и в Европу и пытались как-то помочь родственникам и просто бедным людям, оставшимся в Советском Союзе. В 1930-х годах это общество в СССР было объявлено фашистским. Но заграничные немцы продолжали помогать советским, только слали эту помощь теперь не официально, через Торгсин, а с помощью частных пожертвований.

Иван БогдановичФото: из личного архива А. Макеева

Помощь «Братьев в нужде» и стала основой дела Ивана Богдановича: он получал ее сам, давал адрес друзьям, а еще, выпив, ругал советскую власть. Он получил всего три года, по тем временам не так уж много. Оказался в девятом Ахпунском лагпункте, сейчас это поселок Темиртау Кемеровской области. Там располагался открытый рудник, где вручную добывали железную руду. В личном деле заключенного Ивана Вагнера есть карточка с зачетами трудодней: при выполнении норм день в заключении обещали считать за полтора, а при перевыполнении — сократить срок еще существеннее. Иван Богданович работал без пропусков и болезней — сказывался опыт чернорабочего на воле. И вдруг в деле справка: все трудодни обнулить, ничего не засчитывать. А следующий документ — акт о смерти от крупозного воспаления легких.

«Может, он надеялся освободиться и сдал сразу после этой новости о трудоднях? — рассуждает Александр Макеев. — Продержался почти до конца срока своего, но не выдержал…»

Прадедушка Вольдемар

Младший из братьев Вагнер, Вольдемар, уехал из родного Рейнгардта в 1926 году: знакомый пастор предложил ему пойти на пасторские курсы и попытаться устроиться в Ленинграде. Вольдемар Богданович был уже семейным человеком: пока он учился в Ленинграде, в Рейнгардте оставалась жена Паулина с четырехлетней Фридой (впоследствии бабушкой Александра) и новорожденной Гильдой. В 1930 году у них родилась третья дочка, Изольда, а через год вся семья переехала в Ленинград — Вольдемар стал пастором в церкви Святой Екатерины.

Вольдемар, 1 сентября 1932 года, ЛенинградФото: из личного архива А. Макеева

В качестве пастора Вольдемар связывался с уже упомянутыми обществами взаимопомощи — «Братья в нужде» и ему подобными — и отправлял им списки бедных прихожан и своих нуждающихся родственников. Эти общества, связь с опальными лютеранскими пасторами, публикации в американской газете, куда он писал еще студентом, — все это припомнили Вольдемару Богдановичу на следствии. Арестовали его в марте 1935 года, когда он садился в «дачный поезд», чтобы ехать в Ленинград из Слуцка, где жили Вагнеры. Осудили на пять лет и отправили сначала в лагпункт Суслово рядом с Мариинском (Кемеровская область), а потом — в лагерь вблизи железнодорожной станции Яя на территории современной Кемеровской области. Там он работал счетоводом на швейной фабрике — и там же терялся его след. В 1957 году семья получила свидетельство о смерти Вольдемара Вагнера, где было написано, что он умер в 1942 году от заболевания почек. Как выяснил через много лет правнук, свидетельство фальшивое.

О том, что на самом деле Вольдемара Богдановича расстреляли в 1937 году, Александр Макеев узнал из дела СОЭ Паулины Вагнер. СОЭ значит «социально опасный элемент»: чуть лучше, чем если бы признали ЧСИР — «членом семьи изменника родины», потому что Паулину в итоге не арестовали, а сослали в Казахстан. Ее дело хранилось в архиве МВД Санкт-Петербурга, и в нем Макеев прочитал: «Муж приговорен по первой категории». «Первая категория» на языке Большого террора — расстрел.

Карточка оперативника Южакова, который вел расстрельное дело главного герояФото: из личного архива А. Макеева

«Оказалось, что его буквально за полторы недели осудили в самом начале Большого террора, как только началась акция по приказу № 00447, печально известному. Ну а что? Он немец, пастор. Вместе с ним сразу пять священников. Те, которые на глазах были, на кого было проще всего добыть что-то, с них и начали», — рассказывает Александр. На расстрельном деле он не остановился: запросил в архивах протокол судебного заседания, приказание на основании этого протокола и акт о расстреле. «Вместе с Вольдемаром расстреляли 27 человек. И мне прислали полностью открытые документы: видны фамилии не только тех, кого расстреливали, но и тех, кто расстрелял. И подписи все».

Первый, кого нашел Александр, — оперуполномоченный 3-й части Яйского отделения Сиблага НКВД Николай Южаков, который вел дело в лагере и написал, что «полагал бы» приговорить пастора Вагнера к расстрелу. Фото, анкета, награды: орден Красного Знамени, орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги». И места службы в годы войны: колония в Томске, тюрьма в Новосибирске, лагерь в Мариинске.

«Я не собираюсь организовывать никаких судебных дел, я хочу просто увидеть их лица. Просто для себя, — говорит правнук Вольдемара Вагнера. — Мне хочется знать правду. Я сам потом могу решить, что мне делать с этой правдой. И рассказываю об этом другим — что вы тоже так можете».

Жизнь и любовь Паулины Вагнер

По какому-то невероятному совпадению в то самое утро, когда Александр обнаружил в своем почтовом ящике расстрельное дело прадеда, он договорился о встрече с живущей в Москве двоюродной тетей: она упомянула, что нашла какие-то бумаги прабабушки Паулины, приезжай, мол, посмотреть. Александр думал ошарашить тетю новостью про Вольдемара, но сделанная ею находка удивила еще больше.

«Она достает такой полиэтиленовый пакет с бумагами. Я смотрю: есть, во-первых, метрика прабабушки, где указаны ее родители, — неплохо, еще ветка следующая пошла для поиска. Свидетельство о браке, где указано, что она поменяла фамилию, — совсем прекрасно, цепочка родства доказанная. А потом смотрю — там же лежат письма. И шапка первого письма: станция Яя, 1937 год».

Паулина и Вольдемар, 1935 годФото: из личного архива А. Макеева

Александр держал в руках письма Вольдемара Вагнера его жене Паулине. «Паулинхен!» — писал он из лагеря в 1935 году. Рассказывал, что работать тяжело, но он скоро привыкнет, расспрашивал о маленьких дочерях, просил «выслать жиров» и рукавицы, которые нужны на сельхозработах в Суслове. Его расстреляли в сентябре 1937-го, письма закончились. Сейчас Александр готовит переписку прабабушки и прадеда к изданию в виде книги. Всего писем около пятидесяти, больше половины — на немецком языке. Издать письма хочет Музей истории ГУЛАГа, возможно, при участии лютеранской общины Петербурга.

Паулина Вагнер после ареста мужа продолжала жить в Ленинграде, ее объявили СОЭ только через два года — в 1937-м. Вольдемара допрашивал оперативник Южаков, а Паулина с тремя детьми (старшей — пятнадцать, средней — одиннадцать, младшей — семь лет) ехала в ссылку в Казахстан. Первое место, где они оказались, — поселок Акраб в 150 километрах от ближайшей железной дороги. В Ленинграде она была медсестрой в стоматологической клинике, но работать по специальности в ссылке не разрешалось, приходилось перебиваться случайными заработками.

Акраб, 1938 годФото: из личного архива А. Макеева

Было тяжело, но семья начала выкарабкиваться: обжились, переехали в Актюбинск. Но в 1942 году их из Актюбинска опять выслали — немцы же. На этот раз в поселок Родниковка. Как только смогли, вернулись в Актюбинск, но в 1948 году новый указ — запрет селиться в областных центрах для тех, кто был сослан как СОЭ. Под запрет попала сорокачетырехлетняя Паулина, ее одну выслали в Аральск, на солончаки. А дочерей под подпиской о невыезде оставили в Актюбинске.

«Их разлучили на восемь лет! Они не могли видеться, потому что находились под подпиской все. Только переписывались. В делах есть письма, которые дочери отправляли на имя Берии: “Просим вас прислать маму к нам, пусть она будет здесь под комендатурой, но мы сможем о ней заботиться”. И на все: отказать, отказать, отказать».

Умерла Паулина в городе Гае Оренбургской области в 1989 году.

Поиск, который изменил жизнь

На Вагнерах Александр не остановил свои поиски: сейчас ищет информацию о предках Паулины, урожденной Арнст, и прадедушке со стороны деда — по линии Макеевых, которые воевали вместе с Чапаевым, а потом были раскулачены и оказались в ссылках и лагерях. Отец Александра Макеева родился в ссылке в Казахстане.

Сейчас родители и жена поддерживают Александра, но так было не всегда: «Сначала мама переживала, говорила: “Зачем тебе это?” Где-то вот все-таки это сидит в нас: не надо лезть, не надо светиться. Народный опыт, его никуда не денешь, передается из поколения в поколение». Но сейчас все уже поняли, что он настроен серьезно, и тревога сменилась азартным интересом. «Жене пришлось, конечно, во все это вникнуть, я же дома перестал в какой-то момент на другие темы вообще говорить, — смеется Александр. — Отцу расшарил папку, в которую складываю все документы и новости, он следит, ему все обновления приходят».

Александр Макеев показывает портрет прадедаФото: Светлана Софьина для ТД

Александр четко помнит момент, когда понял, что его работа и его интересы в жизни совсем разошлись: когда читал про Вольдемара и вдруг осознал, что ему сейчас почти столько же лет, сколько тогда было прадеду. «Это настолько меня зацепило, что я решил: хочу этим заниматься дальше. Я уже могу делиться опытом своим, помогать людям».

Дальше события развивались стремительно: Александр через общих друзей в фейсбуке написал директору Музея истории ГУЛАГа Роману Романову, и в декабре 2017 года тот позвал Макеева на работу — готовить к открытию центр документации. Через два месяца центр уже работал. А Александр — тот человек, который встречает в этом центре людей и рассказывает, с чего начать. Если вам, как и ему три года назад, захотелось узнать, кто вы, откуда, кто были ваши предки и что с ними произошло.

4930

Писатель и Муха

По контрасту отношение к самому Шаламову остается сложным. Находятся люди (в том числе известные писатели), утверждающие, что он был убежденным троцкистом, выступал против советской власти, «агитировал за Гитлера» — а значит, посадили его правильно. Другие считают его человеком тяжелым, неспособным к нормальному общению и вообще сумасшедшим. Поэтому, мол, он не смог ужиться ни со своими женами, ни с единственной дочерью, ни с коллегами по литературе. Во втором утверждении, в отличие от первого, есть доля истины: с лагерных времен Шаламов привык не доверять людям, упрямо защищать свою правоту, свое личное пространство. Это отталкивало от него многих и привело в итоге к тому, что самым близким ему существом оказалась бездомная кошка.

В 1956 году сорокадевятилетний Варлам Тихонович был реабилитирован и смог вернуться в Москву, откуда был когда-то увезен в «столыпинском» вагоне. До этого он несколько лет работал агентом по снабжению на торфоразработках в Калининской области, в столицу приезжал урывками. Брат его бывшей жены Галины, чекист Борис Гудзь, запретил сестре видеться с «врагом народа», что оторвало Шаламова от его единственной дочери Лены (она и взрослой не желала знать отца). Впрочем, в Москву его влекла не столько семья, сколько культурная среда, связи с которой он был много лет лишен. Еще на Колыме он получил одобрительный отзыв Пастернака, которому послал свои стихи, и надеялся теперь на тесное общение с поэтом.

Читайте также «Любой расстрел 37-го года может быть повторен» Главный редактор сайта shalamov.ru Сергей Соловьев рассказывает о поездке по шаламовской Колыме с фотографом Эмилем Гатауллиным

Ольга Ивинская была давней знакомой Шаламова, ее квартира стала одной из первых, куда он пришел в гости — и встретил там писательницу Ольгу Неклюдову, ставшую его второй женой. Ее сын, известный ученый-фольклорист Сергей Неклюдов, называет мать «болезненно самолюбивой, крайне обидчивой, резкой в суждениях… Надежд на то, что этот брак будет счастливым, было довольно мало». С Пастернаком Шаламов тоже разорвал отношения, узнав про его связь Ивинской.

Сперва супруги поселились в тесной коммуналке на Гоголевском бульваре, но уже через год переехали в более просторную квартиру на Хорошевском шоссе, в доме, построенном пленными немцами. Неклюдова, как член Союза писателей, получила две комнаты (еще одну занимала старушка, родственница философа Валентина Асмуса), где они жили втроем. Шаламов к тому времени стал внештатным корреспондентом журнала «Москва», начал публиковать свои стихи, выпустил один рассказ колымского цикла. Конечно, большую часть стихов, как и знаменитые «Колымские рассказы», он писал в стол, не рассчитывая на публикацию, но писал, чтобы передать потомкам свой страшный опыт. Солженицыну, чей «Иван Денисович» пробил брешь в замалчивании лагерной темы, он писал: «Помните самое главное: лагерь — отрицательная школа с первого до последнего дня для кого угодно. Человеку — ни начальнику, ни арестанту — не надо его видеть. Но уж если ты его видел — надо сказать правду, как бы она ни была страшна. <…> Со своей стороны я давно решил, что всю оставшуюся жизнь я посвящу именно этой правде».

Вскоре его здоровье, подорванное годами неволи, начало непоправимо ухудшаться. Его мучили головные боли, приступы глухоты — это была редкая, по-видимому наследственная болезнь Меньера, к которой добавились другие недуги. Вместе со здоровьем стали портиться отношения с женой. Чтобы получить какое-то личное пространство для работы, он переехал в маленькую комнатку-пенал, врезав в дверь замок. Ему казалось, что за ним шпионят, хотят украсть его рукописи. Как раз тогда, в начале 60-х, он завел черную кошку Муху, о которой говорил: «Ближе ее не было у меня существа никогда. Ближе жены…» Он давно любил кошек — в отличие от собак, которых после лагеря не подпускал и близко. Не раз говорил, что кошка — самое свободное, самое независимое животное, что кошку изображали на своем знамени восставшие рабы Спартака. Вместе с женой они уже заводили полосатую кошку Лизу, но ее кто-то отравил. Может, старушка, жившая в соседней комнате, может, мальчишки — нравы на московской окраине тогда были весьма грубыми.

Варлам Тихонович Шаламов после первого ареста, 1929 годФото: ОГПУ при СНК СССР/commons.wikimedia.org

Природа всегда вызывала чуткий отклик в душе писателя — именно ей были посвящены все его опубликованные до перестройки стихи и единственный рассказ «Стланик». Но в лагерные годы изголодавшиеся зэки относились ко всему живому — в том числе и к кошкам — только как к возможной пище. Похвалив повесть Солженицына, Шаламов поставил ему в вину лишь то, что «около санчасти ходит кот — тоже невероятно для настоящего лагеря, кота давно бы съели». У него на Колыме, в лагерной больнице, «блатные поймали кошку, убили и сварили, угостив дежурного фельдшера». Случай реальный, причем в больнице кормили неплохо — просто зэки помнили о голоде и на всякий случай наедались впрок. Раз в лагере у Солженицына этого не было, значит, он приукрашивал правду, чтобы опубликоваться, — этот вывод, сделанный Шаламовым, подорвал отношения двух главных лагерных писателей, а со временем превратил их во врагов.

Теперь, в новой жизни, он мог смотреть на кошку, гладить ее без мысли о том, что ее можно съесть. Муха была немолодой, привыкшей к уличной жизни, но охотно поселилась в комнате писателя, в фанерной коробке от посылки. Утром она выходила во двор через открытую форточку, а вечером, к ужину, возвращалась домой. Когда Шаламов выходил гулять, вышагивала у его ног, как собака. Когда он работал, сидела на письменном столе. Колымский друг Борис Лесняк, сделавший несколько фото писателя с Мухой, писал: «В долгие зимние вечера, когда он сидел за рабочим столом, а Муха лежала у него на коленях, свободной рукой он мял ее мягкий, подвижный загривок и слушал ее мирное кошачье урчание — символ свободы и домашнего очага, который хотя и не крепость твоя, но и не камера, не барак, во всяком случае». Мухе он посвящал стихи:

Выщербленная лира,

Кошачья колыбель —

Это моя квартира,

Шиллеровская щель.

Здесь нашу честь и место

В мире людей и зверей

Оберегаем вместе

С черною кошкой моей.

Кошке — фанерный ящик,

Мне — колченогий стол,

Клочья стихов шуршащих

Снегом покрыли пол.

Кошка по имени Муха

Точит карандаши.

Вся — напряженье слуха

В темной квартирной тиши.

Тот год для Шаламова был трудным: раздор с женой, безденежье, отталкивание литературного мира, в который он так и не вписался. Сергей Неклюдов пишет: «В профессиональную, цеховую среду советской литературы, чванливую, косную, равнодушную, перегороженную разнообразными кастовыми барьерами, Варлам Тихонович входил с трудом… Он был очень некорпоративный человек, не желавший сливаться ни с какой группой. Он не хотел стоять ни с кем в одном ряду». Но больше отношений с писателями его тревожило здоровье Мухи — гуляя во дворе, она поранила лапу о колючую проволоку, огораживающую чей-то палисадник, пришлось колоть пенициллин. Потом ее покусала собака, вдобавок она заразилась лишаем. Соседка-старушка потребовала ее изгнания, но писатель стал кричать: «Прочь от моей кошки!»

27 июля 1965 года над Москвой бушевала гроза. Окно было раскрыто, и ветер сорвал со стены застекленное фото родителей Шаламова — вологодского священника Тихона Прокопьевича и его жены-учительницы. Варлам Тихонович собрал стекла, поставил фотографию на диван: родители словно заглянули к нему в гости из своего запредельного мира. В ту же ночь Муха пропала. Шаламов искал ее два дня, потом отправился в ветеринарную поликлинику, где ей делали уколы. Докторша сказала, что ее могли поймать во время облавы на бездомных животных, и посоветовала ему ехать в приемник, где их держали три дня, а потом убивали, если за ними никто не приходил. Писатель поспешил туда и о дальнейшем написал Надежде Мандельштам, с которой в те годы общался: «Мне удалось добиться, после долгих усилий и просьб войти в этот “карантин звериный”. Лучше бы я туда не ходил: огромный каменный мешок, где внизу, на первом этаже, большие железные клетки с собаками, конусом сток для мочи в середине, а поверх железных клеток собачьих стоят железные ящики величиной с посылку, фруктовую посылку килограмм на восемь, решетчатые ящики, битком набитые кошками всех цветов и оттенков. Они уже помолились своему звериному богу и ждали смерти. Глаза у всех кошек, а я знаю кошачьи глаза очень хорошо, были безразличными, отсутствующими. Никакой человек уже не мог их спасти от смерти и от людей. Кошки уже ничего не ждали, кроме смерти».

Вологда, выставка «Возвращение к правде», посвященная жертвам сталинских репрессийФото: Фотохроника ТАСС

Возвращаясь домой, он увидел рабочих, роющих какую-то траншею, и спросил, не видели ли они черную кошку. Один сказал, что они нашли ее мертвой и зарыли тут же. Шаламов, не желая в это верить, потребовал выкопать труп. Рабочие со смехом выдали ему лопату: «Копай сам, дед!», долго смотрели, потом стали помогать. Наконец в яме показалась кошачья голова. О дальнейшем писала Ольга Неклюдова, бывшая в то время на даче: «Держа Муху на руках, человек ушел в дом. Голова ее была прострелена, потускневшая шкурка в земле. Он положил ее на свою постель и сел возле нее на пол, плача… Он пробыл около нее этот день. Плакал и вспоминал все сначала, с тех пор как появилась она у них в доме — маленький черный котенок, пойманный возле помойки». Перед тем как похоронить кошку на пустыре за домом, он попросил Бориса Лесняка в последний раз сфотографировать ее у него на руках. Позже тот писал: «Я не преувеличу, если скажу, что это была одна из самых больших его потерь».

О простреленной голове кошки Шаламов сообщил и Надежде Мандельштам: «Кошку мою Муху убили. Застрелили в голову. Открыто в московских джунглях застрелил какой-то генерал». Скорее всего, не было ни мифического генерала, ни выстрела — старая больная кошка упала в траншею и разбилась о водопроводные трубы. Но писатель был вне себя от горя, обвиняя во всем власть: «На Западе там везде есть Общества покровительства животным, есть налоги какие-то, взамен которых государство охраняет животных, — у нас же только смерть и убийство считаются делом чести, славы. Массовое убийство кошек и людей — это одна из отличительных черт социализма, социалистической структуры». А ведь прежде он, отвергая Сталина и его режим, сохранял веру в социализм, что стало еще одной причиной его расхождений с Солженицыным. По этой причине он не раз отказывался от предложений издать уже законченные «Колымские рассказы» на Западе. Теперь его мнение изменилось, и уже в следующем году главный редактор нью-йоркского «Нового журнала» Роман Гуль получил рукопись рассказов. Ее привез из Москвы американский славист, спросивший Шаламова, не боится ли он последствий. Писатель ответил: «Мы устали бояться…»

Рассказы были опубликованы в журнале, потом вышли отдельной книгой, стали всемирно известны. В Советском Союзе их копировали и даже переписывали от руки, рискуя получить тюремный срок. Никто не знал, что причиной их обнародования стала смерть маленькой черной кошки. А их автор уже завел большого ласкового кота, который однажды признал пришедшую в гости молодую сотрудницу ЦГАЛИ Ирину Сиротинскую — прыгнул к ней на колени и стал ласкаться. Раньше он к чужим не подходил, и Шаламов сразу обратил на это внимание. Сиротинская стала часто навещать его. С Неклюдовой он уже развелся и в 1968 году переехал в комнату того же дома этажом выше. «Здесь я нашел и утвердил любовь, или то, что называют любовью, — записал он в этот день в дневнике. — И сейчас, в этот час переезда благодарю Ирину. Ее любовь и верность укрепила меня даже не в жизни, а в чем-то более важном, чем жизнь — умении достойно завершить свой путь».

Варлам Шаламов с кошкой МухойФото: из архива Б. Н. Лесняка, предоставлено Майей Симоновой

В 1972 году давление органов привело к тому, что Шаламов напечатал в «Литературной газете» письмо с протестом против публикации его рассказов за рубежом. Он писал, что «белогвардейцы» выкрали его произведения без разрешения, что «проблематика Колымских рассказов давно снята жизнью» и он «как честный советский писатель» отвергает спекуляции вокруг его имени. После этого его приняли в Союз писателей, но многие знакомые от него отвернулись. Это подогревало его подозрительность, впечатление, что все окружающие состоят в заговоре против него. Терявшего слух и зрение писателя в 1979 году поместили в дом престарелых в Тушине, который воспринимал как тюрьму.

Читайте также Рассказы, прокричанные сквозь слезы Историк Сергей Соловьев вспоминает о судьбе великого политзека, писателя и поэта

Вспомнив лагерные привычки, он прятал хлеб под матрас, носил полотенце на шее, чтобы не украли, упрямо молчал, не желая разговаривать с врачами. В то же время он сохранял рассудок, сочинял стихи, которые записывали навещавшие его Сиротинская и литературовед Александр Морозов. Последний напечатал стихи за границей, что вызвало мгновенную реакцию властей. Осенью 1981 года «неудобному» писателю был поставлен диагноз «старческая деменция».

В морозный день 14 января его насильно вытащили в кресле из больницы, погрузили в машину и повезли через всю Москву в интернат для психически больных в Медведкове. Стресс и переохлаждение сделали свое дело: быстро развилось воспаление легких — и 17 января Шаламов умер. С детства он был неверующим, но его, как сына священника, решили отпеть в церкви (гражданская панихида в Союзе писателей была отменена по требованию литературного начальства). Писателя похоронили на Кунцевском кладбище, недалеко от могилы Надежды Мандельштам, с которой он тоже успел поссориться. Когда-то он писал ей: «Животные безусловно входят в мир людей, облагораживают этот мир и понимают гораздо больше, чем думали Павлов и Дуров. Животных делают из лучшего материала, чем человека, и они много вносят в нашу жизнь добра, больше душевного здоровья, чем пресловутый зеленый друг. И ад животных — страшен». Хочется думать, что он попал не в этот ад, а в тот звериный рай, где терпеливо ждала его Муха.

5728

В МВД отрицают уничтожение сведений о репрессированных в СССР

Заместитель министра внутренних дел РФ Игорь Зубов опроверг информацию об уничтожении архивных учетных карточек о репрессированных гражданах в СССР, сообщает Совет по правам человека при президенте РФ.

На заседании президентской межведомственной группы в Йошкар-Оле Игорь Зубов сказал, что архивные карточки являются документом строгой отчетности и подлежат хранению вечно, а отсутствие карточек отдельных заключенных нужно рассматривать отдельно.

Ранее директор Музея истории ГУЛАГа Роман Романов обратился к советнику президента Михаилу Федотову с жалобой на уничтожение архивных карточек со сведениями о репрессированных в СССР. Один из партнеров музея искал данные о крестьянине, который был осужден на пять лет лагерей и выслан в Магаданскую область, но в УМВД ответили, что карточка с данными о рождении, передвижении заключенного между лагерями и дате освобождения уничтожена. Это было сделано на основании засекреченного межведомственного приказа от 12 февраля 2014 года.

Специалист Центра документации музея истории ГУЛАГа Александр Макеев уточнил, что факт уничтожения архивных документов репрессированных на данный момент выявлен только в Магаданской области.

В июле 2017 года ВЦИОМ представил результаты опроса, посвященного сталинским репрессиям. О репрессиях знают 90% человек, а у каждого четвертого в семье были репрессированные. Две трети респондентов (69%), которые знают об этой эпохе, назвали репрессии несправедливыми.

При этом половина опрошенных заявила, что репрессии — это преступление против человечности и оправдать их никак нельзя. А 43% россиян считают, что это было вынужденная мера для того, чтобы сохранить порядок в стране.

1393

Музей истории ГУЛАГа представил интерактивную карту сталинских лагерей

Музей истории ГУЛАГа запустил интерактивную карту исправительно-трудовых лагерей, которые действовали в Советском Союзе с 1918 по 1960-й годы.

Читайте также Расстрельный список

Карта показывает масштаб советской карательной системы, лагеря которой располагались по всей стране — от Балтийского моря и Крыма до Чукотки и Сахалина. Она отражает, как явление зарождалось, набирало силу, достигло пика во время Великой Отечественной войны и к 1960 году пошло на спад.

«Полная статистика, местонахождение, работа заключенных в лагере — все это можно подробнейшим образом рассмотреть на карте, которая имеет несколько уровней: помимо визуализации лагерной системы, пользователь имеет возможность изучить историю каждого конкретного лагеря, проследить динамику численности заключенных, трансформацию лагерных подразделений. Карта может быть полезна как историкам и исследователям темы, так и широкой аудитории», — рассказала «Таким делам» заместитель директора по развитию Музея истории ГУЛАГа Анна Стадинчук.

Карта насчитывает 555 лагерных образований на территории СССР и за его пределами — исправительно-трудовые, особые и проверочно-фильтрационные лагеря. В планах Музея истории ГУЛАГа — добавить сведения о спецпоселениях и лагерях на территории Восточной Германии, а также расширить справочник карты документами и фотографиями.

«Мы работали над проектом три года – изучали документы, собирали статистику, привлекали к работе исследователей из регионов России. Это качественно новая научная платформа, объединяющая историков по всей стране. Проект помогает получить целостное представление о масштабах и географии ГУЛАГа, проследить во времени и пространстве развитие системы и жизнь отдельно взятых лагерей, способствует развитию регионалистики и междисциплинарных подходов к изучению истории ГУЛАГа и политических репрессий в СССР», – прокомментировал директор Музея истории ГУЛАГа Роман Романов.

Музей истории ГУЛАГа призывает историков из регионов России присоединиться к развитию проекта. Наибольший интерес представляют карты разных лет, фотоальбомы НКВД-МВД и любые другие сведения о лагерях и их подразделениях.

Ранее в Москве на базе Музея ГУЛАГа открыли центр документации c открытым доступом к архивным документам. Каждый желающий сможет найти информацию о репрессированных родственниках.

9097

Памяти Виктора Красина

Советское государство начало ломать жизнь Красину с самого детства. В 1938 году, когда ему было 10 лет, забрали отца, которого он больше никогда не видел. Сам Красин получил первый срок в 20 лет. Компания студентов собиралась на частной квартире и позволяла себе «разговорчики», в частности, иронизировали над постановлением Жданова о журнале «Звезда». Кто-то, как водится, настучал. Красина, студента философского факультета МГУ и круглого отличника, приговорили к восьми годам трудовых лагерей. Отбывать отправили на зону в Тайшете — именно там сгинул без вести его отец. Вскоре Красин совершает побег, его ловят и дают еще десять, но тут, к счастью, умирает Сталин и после шести лет отсидки Красина реабилитируют.

Когда в конце 1960-х начинает оформляться диссидентское движение — тогда оно называлось правозащитным — Красин вместе с другим сталинским сидельцем, Петром Якиром, которого впервые арестовали еще школьником, играют в нем ведущие роли. Их авторитет складывался не столько из поступков, сколько из романтического ореола жертв репрессий, которым наделили их более молодые участники. В их представлении Якир и Красин были старыми могучими волками, которых режим пытался, но так и не смог сломать. Красин был активным участником диссидентских собраний в квартире Якира на «Автозаводской», где, с одной стороны, было что-то вроде штаба, с другой — место для дружеских попоек. Молодые диссиденты вскоре заметили, что Якир слишком увлекается алкоголем и совсем не умеет держать язык за зубами, а у Красина непомерное честолюбие и склонность к вождизму. От них начали отдаляться, особенно с появлением первого диссидентского медиа — Хроники текущих событий (ХТС), требовавшего строгой конспирации.

Петр Якир и Виктор Красин стоят на балконе квартиры Якира на «Автозаводской»Фото: из архива «Мемориала»

Именно в связи с делом ХТС в 1972 году Якир и Красин снова были арестованы. Дальше произошло что-то уму непостижимое. Старые волки, по диссидентскому выражению, «потекли» — стали давать показания. Якир и Красин сдали всех — более 200 человек, включая собственную дочь (Якир) и собственную жену (Красин). Позже Красин с Якиром объясняли свое поведение тем, что им пригрозили расстрельной 64-й статьей (измена Родине), хотя диссиденты всерьез к этим угрозам не относились, ведь никого из них к высшей мере ни до этого процесса, ни после так и не приговорили. Людмила Алексеева писала потом, что она еще до ареста чувствовала в Якире «страх, навсегда парализовавший благополучного четырнадцатилетнего мальчика, которого увезли от мамы». Что-то подобное, возможно, ощущал и Красин. Им обоим пришлось сидеть тогда, когда за инакомыслие людей расстреливали штабелями. «Волки» оказались в душе испуганными мальчиками, чью волю лагеря не закалили, а навсегда сломали.

Добившись победы, КГБ решил выжать из нее максимум. Арестантам предложили перед телекамерами покаяться — они согласились и на это. Следователь перед съемкой одолжил Красину свой галстук. Публичное покаяние нанесло сильнейший репутационный удар по диссидентскому движению, от которого оно несколько лет не могло оправиться.

Частью сделки Красина с дьяволом было то, что его вместе с женой вскоре после процесса выпустят из страны. Чекисты сдержали слово и даже дали Красину подъемных (три тысячи долларов — те самые 30 сребреников). В 1975 году он выехал в США, где прожил почти 40 лет — до смерти своей жены Надежды Емелькиной, тоже диссидентки, но, в отличие от Красина, сохранившей в правозащитной среде авторитет и репутацию. Именно она, глубоко верующий человек, заставила мужа написать исповедь. Крохотная книжица «Суд» вышла в Нью-Йорке более 30 лет назад и с тех пор стала библиографической редкостью, что очень несправедливо. «Суд» должен быть в каждой школьной библиотеке. Это одна из самых страшных и важных книг, которые я когда-либо читал.

Центральный Дом журналиста. Пресс-конференция в связи с открытым судебным процессом над Петром Якиром и Виктором Красиным. 5 сентября 1973 годаФото: Михаил Кулешов/РИА Новости

В книге Красин по косточкам разбирает свое поведение на следствии — это анатомия предательства, написанная без всякой жалости к себе: «Я много раз начинал писать книгу, но сказать всю правду, не утаивая ничего, пройти весь следственный ад и всю грязь своих поступков снова, не щадя себя, оказалось бесконечно трудно. Понадобилось много лет, пока я нашел в себе силы это сделать». Вот как Красин описывает процесс выдачи чекистами денег, обращаясь в книге к жене: «Когда мы вышли, ты умоляла меня: “Не бери у них деньги. Хватит уже позора”. В отличие от меня, тебя мучила совесть. Я пообещал не брать. А на следующий день сидел в этой же приемной, и Булат вручал мне пачку 50-долларовых ассигнаций. “Давайте пересчитаем, чтобы не было ошибки”. “Да я вам верю” — и положил пачку в карман».

«Суд» — это задокументированное сошествие в ад, приводящее нас к одному безусловному выводу: «Лучше смерть, чем предательство». И за одно это сокровенное знание мы должны быть благодарны Красину. Диссиденты сделали еще один вывод, не потерявший актуальности и сегодня: никогда и ни при каких условиях нельзя идти на сделку с чекистами. Нельзя играть с ними в игры — они все равно переиграют тебя.

Я встретился с Красиным в Москве пять лет назад, когда готовил для НТВ документальный сериал о диссидентах. После смерти жены он вернулся в Россию и жил тогда в крохотной квартирке на «Белорусской». Диссиденты так его и не простили и устроили суровую обструкцию Ольге Романовой, пригласившей Красина на встречу в «Русь сидящую». Он жаловался мне на одиночество и на то, что никто не хочет финансировать разработку открытого им алгоритма, с помощью которого можно будет зарабатывать на бирже. Интервью мы записали на заваленной грязной посудой кухне — вслед за книгой оно произвело на меня сильнейшее впечатление своей исповедальной силой. Проекту на НТВ не суждено было состояться, но записанное интервью с Красиным не давало мне покоя. И тогда — к 40-летию суда над Якиром и Красиным — я сделал для «Дождя» фильм «Анатомия процесса», в основу которого легло то самое интервью. Я очень благодарен Виктору Александровичу за то, что он согласился рассказать о том, что ему пришлось пережить, и о цене, которую он заплатил за это.

Виктор Красин, 1968 годФото: Victor Krasin/commons.wikimedia.org

Изломанная советской властью судьба Красина, ставшая известной во многом благодаря его исповеди, — это назидание потомкам о том, что делает с людьми тоталитарное государство. Тема в России, увы, всегда злободневная. На последней странице книги «Суд» — фотография денежного перевода, отправленного по адресу КГБ в Москву. Красин расплатился с долгами сполна.

58115

Елена сто пятая

Лена Маркова (в девичестве Иванова) родилась 24 апреля 1923 года в Киеве. Росла в интеллигентной среде, родители получили образование за границей. С детства знала три языка: русский, украинский, немецкий. Играла на фортепиано. Несмотря на то что родители были учителями, она отказывалась от помощи в учебе: «Я сама, сама!» Школьная программа легко давалась девочке, она приносила домой только пятерки. А в неурочное время сидела за задачником повышенной сложности по математике.

Родители круглые сутки пропадали на работе, все свободное время посвящали кружкам — от краеведения до театрального мастерства. Папа, Владимир Платонович Иванов, преподавал русский язык и литературу, мама, Вацлава Михайловна Иванова (урожденная Корибут-Дашкевич), немецкий язык и математику.

В доме была громадная библиотека на нескольких языках. Мама Лены — полька с консерваторским образованием, поэтому на полках стояли все классики польской литературы и бесконечные нотные тетради. Лена была скромной, «книжной» девочкой, никогда не выдвигала себя вперед. Очень любила животных.

Детская фотография Е. В. Ивановой в костюме индейца, 1929 год. Надпись на обороте: «Родной мамусе от 6-летнего индейца, которому, увы, уже исполнилось 33 года. Воркута, 24 апреля 56 г.»Фото: из личного фонда Марковой Е.В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд №5)

«Я готова была каждую птичку защищать, каждого котенка брошенного. С нами всегда жили спасенные мной собачки: Марсик, Бобик… Я даже суслика как-то привела домой. Школьников в то время гоняли на борьбу с сусликами, которые едят хлеб. Мы должны были лить воду в норы несчастных животных, чтобы они выскакивали наружу. А потом их убивали. Я спасла суслика, дала ему молочка, а у него случился понос. Пришлось отнести его вечером подальше, чтобы он убежал в поле. Мама тоже любила животных, плакала, если воробушек умирал».

Социально опасные

Вскоре семью выслали из Киева на Донбасс — в город Красноармейск.
«Мы подверглись гонениям с обеих сторон. Мама была родом из дворянской семьи. А при советской власти, как известно, поляков не жаловали. Папа — из семьи священников. Это тоже было клеймом».

В 1937 году арестовали Владимира Платоновича. Под раздачу попала целая группа преподавателей со «старорежимным», дореволюционным образованием. Шла смена интеллектуальной части общества. Государство нуждалось в красной профессуре, красных учителях.

Е. В. Иванова (слева) в польском костюме, изготовленном для спектакля самодеятельного театра «Борис Годунов», 1936 год, г. Новоэкономическое, Донбасс. Надпись на обороте:
«Накануне катастрофы 1937 года.
А это я в польском костюме танцую мазурку. У меня еще счастливое детство, у меня еще есть папа и мама. Я не ведаю, что меня ждет в недалеком будущем»
Фото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

Лену вызывали на школьные собрания и требовали публично отречься от отца, осудить его «враждебную» деятельность. Девочке было четырнадцать. Чтобы показать, что она настоящая советская школьница, нужно было написать в стенгазету «покаянное письмо и любовно-хвалебное стихотворение, прославляющее великого вождя, отца всех народов». Лена отказалась, но были дети, которые верили в пропагандистские сказки. «В одной семье, например, отца расстреляли, мать посадили, сына приютили родственники. Женщина сидела недолго, а потом вернулась домой. Первым делом сын, не глядя матери в глаза, сказал, что обожает Сталина, считает его отцом всех советских детей и что готов без колебаний отдать за него свою жизнь».

нужно было написать в стенгазету «покаянное письмо и любовно-хвалебное стихотворение, прославляющее Великого вождя». Лена отказалась

Владимира Платоновича держали в тюрьме № 1 для политзаключенных в городе Сталино (ныне Донецк). Лена писала ему письма, собирала вместе с мамой посылки с едой, но так и не дождалась ответа. Спустя пятьдесят лет отправила официальный запрос и выяснила, что Владимира Платоновича расстреляли через месяц после ареста.

Владимир Платонович Иванов, учитель, перед арестом в 1937 годуФото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

«Папу задержали вместе с одиннадцатью учителями, обвиняемыми в шпионаже. А именно в подготовке диверсии в шахтах. Это было общепринятое обвинение для горных инженеров. Никого не смущало, что учителя никогда в жизни не спускались в шахту».

Спустя год арестовали и Вацлаву Михайловну. Как жену врага народа. Посадили в ту же тюрьму, что и мужа, — в городе Сталино. Единственная дочь осталась одна в пустой квартире, все ценные вещи были конфискованы. Лену собирались забрать в детдом для детей «врагов народа», но бабушке удалось отбить ее и забрать к себе.

«Мы жили по-нищенски, в абсолютной изоляции от окружающих. Клеймо “враг народа” в те времена было страшнее чумы. Люди панически боялись арестов. Очень немногие оставались друзьями. Красные учителя были готовы сразу же клеймить детей предателей. Мне особенно запомнилась учительница истории, которая была женой директора школы и члена партии. Она смотрела на меня как на волчонка, даже не старалась скрыть свои эмоции. Можно было полететь по оценкам, но ни у кого не повернулась рука ставить мне тройки. Я окончила школу с отличием. Учителя знали и ценили меня за то, что я любила помогать сверстникам: не просто давать им списывать, а доходчиво объяснять урок».

Через полтора года Вацлаву Михайловну выпустили. «Берия, придя к власти, сделал временный гуманный жест — отпустил домой некоторых жен. Мама попала в их число».

Оккупационный быт

Лучшие друзья и ученики класса — Лена, Таня, Ваня и Сережа — бредили астрономией. Собирали своими руками телескоп, изучали звездное небо и мечтали о полетах в космос. Еще в восьмом классе Лена определилась с планами на будущее. Она решила поступить в университет и заниматься астрономией, тесно связанной с математикой. Ленинградский мехмат стал целью ее жизни.

Читайте также Последний герой войны 65 лет назад в подвалах Лубянки погиб Рауль Валленберг, который спас от уничтожения сто тысяч евреев Будапешта

Лена никогда не забудет выпускной вечер 21 июня 1941 года, потому что на следующий день началась война. Девочка не понимала, что происходит. Наивно полагала, что война закончится через несколько дней или месяцев. Отправила аттестат с отличием в Ленинградский университет. Ждала, что вот-вот жизнь пойдет по задуманному сценарию. Но вместе с одноклассниками отправилась в военкомат. «Я готова была не задумываясь отдать свою жизнь за освобождение родины». Школьников тогда не взяли добровольцами на фронт, девочек отправили на курсы медсестер, мальчиков — в военное училище. Все вместе они копали противотанковые рвы.

«Это была тяжелая и бессмысленная работа, потому что танки там никогда в жизни не проходили. Связи не было, и мы не понимали, что происходит вокруг. Через некоторое время начали исчезать прорабы, руководившие земляными работами, местные стали постепенно расходиться по домам. Потом и до нас дошли слухи, что немцы близко. Когда мы добрались до дома, город пылал в огне. Все промышленные комплексы, электростанции, водокачки, продовольственные склады, многоэтажные дома были взорваны. Это сделала наша армия при отступлении. Пропаганда тогда выдвигала иную версию, хотя на самом деле Донбасс был без боя сдан немцам. Уже в августе 1941 года мы попали в оккупацию. Навсегда запомню, как одноклассница прибежала ко мне и сказала: “Идем смотреть, как наша школа горит”».

Советские войска, отступая, уничтожали жизнь на родной земле. Жители Красноармейска остались без света, воды и продуктов питания. Шахты были взорваны и затоплены. Поля, колосившиеся пшеницей и готовые для сбора урожая, сожжены. Подожгли даже элеваторы, где скапливалось зерно про запас.

Зерно плохо горело. И подолгу тлело. Лена вместе с маминой сестрой, чтобы спастись от голода, брали тележку с мешками и шли тридцать километров пешком в Доброполье — запасаться горелым зерном. После все усаживались за стол и начинали перебирать. Полностью почерневшее зерно отбраковывалось, а то, что сгорело наполовину, — оставляли, чтобы сварить из него кашу. Еще ходили в поле собирать оставшиеся кочаны капусты. Рыли землю руками — в надежде, что затерялась где-то свеколка или картофелина.

Елена Владимировна в своей комнатеФото: Андрей Любимов для ТД

«У нас был дом без отопления. В Донбассе тогда не было леса — печи топили углем. Я ходила со школьницами за углем. Мы лазили по террикону (громадной искусственной пирамиде из пустых пород, извлекаемых при подземных работах) и искали угольки. Ничего же стопроцентно не сортировалось. Находили один, два и радовались. Это было рискованное занятие. Остатки угля внутри террикона самовозгораются. Можно было провалиться вглубь и погибнуть».

Воду таскали из колодцев. Мыло быстро закончилось. Люди вернулись к давно забытым способам выживания: искали залежи белой глины и мыли ею волосы. Шерстяные вещи — мочой. Водяных мельниц не было, но нашлись смекалистые мужчины, которые соорудили их. За помол зерна нужно было заплатить. Денег не было. Спасал натуральный обмен. Лена с мамой шли пешком в отдаленные деревни, чтобы обменять одежду, куски ткани, серебряные ложки на бутылку масла или хлеб.

Так Лена, мечтавшая об университете и никогда не интересовавшаяся хозяйством, полностью окунулась в оккупационный быт.

Подвиг

На второй год оккупации, в феврале 1943-го, на улицах Красноармейска вдруг начались бои. Лену впечатлило, как животные по-разному реагировали на бомбежку.

«Как только раздавался гул бомбардировщиков, собаки начинали выть или визжать, а кошки оставались совершенно спокойными. Очень боялись гула самолетов куры. Они вертели головами, как будто силились рассмотреть, откуда идет беда. Курицы истерично кудахтали, цыплята пищали, а петух тревожно кричал “ко-ко-ко!” и бегал кругами, пытаясь охранять свою куриную семью».

После того как выстрелы несколько отдалились, Лена выскочила на улицу и увидела страшную картину: раненые лежали в лужах крови, стонали, кричали, просили воды. Никто не оказывал им медицинскую помощи.

«Я всегда всех спасала и не могла пройти мимо криков о помощи. У меня мгновенно созрел план: перетащить раненых на соседнюю улицу, где было несколько зданий медицинского толка. Я по наивности полагала, что там есть врачи. Но люди не дураки. Шла стрельба — все сидели по домам, а не спасали людей».

Читайте также Бэнкси из Боровска 12 лет Владимир Овчинников бьется за установку в Боровске памятника жертвам политического террора

Лене удалось перетащить раненых в поликлинику. Она, как могла, перевязывала раны, поила водой и успокаивала. Вскоре о том, что в поликлинике оказывают помощь, узнали и на других улицах Красноармейска. Раненые стали приходить из разных концов города. Потом появился санбат.

Первое время врачи не ложились спать, проводили одну операцию за другой. Поскольку не хватало свободных рук, Лене поручили отвечать за наркоз. Девушка была настолько захвачена спасением жизней, что не подумала о том, что творится дома.

«Через несколько дней во время ночной операции мне кто-то из медсестер показал глазами на дверь. Я обернулась и увидела маму: она стояла в дверях и при всей ее выдержке плакала. Я махнула ей рукой, что не могу покинуть свой пост».

Один из раненых сержантов, которого спасла Лена, предложил выписать ей боевую грамоту. Гвардии майор Ульянов на каком-то бланке зафиксировал: «Страна, Советская власть, Красная армия не должны никогда забыть о тов. Ивановой, так как она сыграла большую роль в спасении гвардейцев, бойцов и командиров (76 человек). Об этом подвиге знает весь Красноармейск».

«Страна не должна никогда забыть о тов. Ивановой, так как она сыграла большую роль в спасении гвардейцев, бойцов и командиров (76 человек)»

Черный выход

Однажды, стоя за операционным столом, Лена бросила взгляд в окно и увидела немецкие танки. На глазах медиков немцы взорвали тубдиспансер, полный раненых. А уже через несколько секунд оказались у дверей поликлиники. Врачи ждали, что их постигнет участь соседнего здания. Но Лена, одетая в белый халат, рванула из операционной на улицу. Она понимала, что, кроме нее, никто не владеет немецким языком.

Медсестра, стоявшая в коридоре, зажмурила глаза. Боялась, что Лену расстреляют. Но девушка с улыбкой поприветствовала немцев и сказала, что, в общем-то, здесь медицинское учреждение для населения, но частично находятся и раненые солдаты, но в основном раненые помещались в соседних зданиях (которые были уже взорваны). Немцы, не опуская дула автоматов, кричали, что ищут коммунистов, командиров. Лена клялась, что здесь только рядовые бойцы.

«Переговоры окончились следующим: немцы решили оставить нескольких солдат для охраны госпиталя и предупредили, чтобы мы не делали никаких попыток перемещать раненых. Обещали, что виновные будут немедленно расстреляны».

В эти минуты медики стояли затаив дыхание. Весь персонал и часть раненых — коммунисты, среди военных есть и командиры. Сам Ульянов — гвардии майор. С персональным оружием и партбилетом.

Наступила ночь. Медсанбат собрался на срочное совещание. Нужно было решиться именно сейчас спасти от плена и спрятать среди населения тех, кто может самостоятельно передвигаться.

«Все взгляды с надеждой были устремлены на меня. Я местная, говорю по-немецки. И единственная, кто не боится немцев».

Справка о заключении из архиваФото: из личного фонда Марковой Е.В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд №5)

Лена вышла из госпиталя через черный выход, о котором не знали немцы. Оружие и партбилеты отнесла к себе домой. Вместе с отчимом, который трясся от страха, зарыла в угольную кучу (потерять оружие и партбилет во время войны означало пойти под суд). Потом начала стучаться в двери к соседям и умолять их приютить раненых бойцов. Люди рисковали жизнями, но соглашались.

«Немцы прекрасно понимали, что, когда идет бой за место, всегда найдется тот, кто скрывается у местного населения. Они начали проверять каждый дом. И если там жил мужчина, то он должен был показать справку — “аусвайс” — о том, что проживает в этой местности. Это была своего рода охранная грамота. Она выдавалась на бирже труда. Ульянов предложил мне устроиться туда, поскольку я — единственная местная жительница, владею немецким, и достать пустые бланки с печатью, чтобы вписать туда имена спрятанных бойцов. Я, конечно же, рада была сделать добро. Хотя другой бы сказал: “А как я достану, меня же расстреляют?!”»

В итоге Лена проработала на бирже труда два с половиной месяца. И сумела достать аусвайсы.

Возвращение

Уже в начале лета Красная армия окончательно захватила Красноармейск. Люди ждали «светлого будущего», которое обещали листовки, разбрасываемые советскими самолетами над оккупированной территорией. В голове Лены стучала единственная мысль: «В университет!»

«После оккупации мы не имели права выезда. Нужно было получить разрешение у соответствующего органа. Я по глупости пришла в НКВД и рассказала, что хочу переехать в Ленинград. Объяснила, что два пропущенных учебных года — настоящий ужас для меня. Но меня никто не понимал. Они думали, что я хочу сбежать из города, потому что натворила что-то плохое в период оккупации. Решили проверить меня. Домой не отпустили. Вызвали конвой и приказали отвезти на мельницу. Это притом, что я сама пришла к ним. А ордера на арест у них не было».

Лену отвезли в здание мукомольного комбината, обширные подвалы которого были битком набиты арестованными. Город лежал в руинах, тюрьма сгорела при отступлении немцев. В мельничном лагере у Лены началось рожистое воспаление ноги. Поскольку инфекция была опасна для окружающих, ее отпустили домой с поручительством мамы, что она никуда не сбежит. Под домашним арестом она должна была находиться до полного выздоровления.

Елена ВладимировнаФото: Андрей Любимов для ТД

«Через две недели болезнь отступила. Прошло еще несколько месяцев — обо мне как будто бы забыли. Мною опять овладело желание вырваться из Красноармейска и поехать учиться. Я начала уверять себя, что органы, вероятно, разобрались в моей невиновности, поэтому и не приходят за мной. Я не чувствовала за собой никакой вины, наоборот: я спасала людей, рискуя жизнью. Чего же мне бояться? У меня есть боевая грамота. Я опять поперлась в этот НКВД за правом выезда».

На этот раз Лену бросили в узкую яму, напоминающую могилу. На дне, по бокам — кучи экскрементов. Сверху яму прикрыли досками. Лена сидела в полной темноте и коченела от холода: выходя из дома, она надела демисезонное полупальто и легкие ботиночки.

«Там, в этой яме, в этой могиле, похоронены моя юность, мои мечты об университете и трепетное ожидание любви»

«Самое ужасное, что в этой яме почти невозможно было двигаться. Да еще этот кал по углам. Днем доски задвигались, яму открыли, спустили лесенку, и я вышла на свет. Но в душе я знала — для меня все кончено, мне не выйти на свободу. Там, в этой яме, в этой могиле, похоронены моя юность, мои мечты об университете и трепетное ожидание любви и “чуда жизни”. Было мне тогда двадцать лет».

Следствие

Следствие по делу Лены длилось пять месяцев. Пережевывалась одна тема — двухмесячная работа на бирже труда.

«Политика была такая: за хорошее спасибо, а за плохое будешь отвечать. Прислуживала немцам — значит изменяла родине. Никого не волновало, что я работала для того, чтобы спасти раненых. Такой менталитет был у людей. Спасать никого не нужно было — важно было не работать с фашистами. Никакие гуманистические моменты, что я кого-то спасала, на наше судопроизводство не действовали. Человеческая жизнь ничего не стоила: ну погибают и пусть погибают. А раз вы кого-то спасали, то маскировались. Вы дочь врага народа, не из пролетарской семьи».

Через какое-то время мама Лены нашла Ульянова. Прямым текстом напомнила ему, что он остался жив благодаря ее дочери.

«Ульянов испугался за себя. Все нормальные люди думали о себе, а я — о других. Он написал маме: “Судьба, судьба! Приходится подчиняться. Ошибка, которую она допустила, ею будет исправлена” (имеется в виду работа на бирже труда, куда он меня сам направил)».

Лагерный портрет, 1946 год. «Бесконечно любимой мамусеньке от ее Северной Елочки»Фото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

Иногда для разнообразия следователь начинал развивать тему об антисоветской сущности Лены, которая проявилась еще в ученические годы. Здесь веским аргументом служили репрессированные родители и детские стихи. «Обоснование» выглядело примерно так: «Вот у нас тетрадка твоих стихов. Посмотрим, чем же ты жила. Все советские дети благодарили нашего великого вождя за счастливое детство и преклонялись перед его мудростью. Есть ли у тебя хоть одно такое стихотворение, хоть одна строчка? Нет!»

После окончания следствия Лену отправили под конвоем в тюрьму № 1, где в свое время сидели ее родители. Судили по статье 54-1а УК УССР (украинский аналог 58-й статьи). Девушка была приговорена к пятнадцати годам каторжных работ «за измену Родине» и пяти годам поражения в правах.

Перед этапом на север Лене не разрешили даже свидание с мамой. Она получила последнюю передачу и коротенькую записку: «Дорогой, любимый Песик! Передаю тебе 20 цыбулек, 400 г сала, ряженку, соль, редис, мыло, полотенце, густой гребешок. Будешь ли мне писать? Целую тебя бесконечно. Радость ты моя единственная! Твоя мама. 4 мая 1944 г.».

Е-105

В июне 1944 года, после месячного путешествия из тюрьмы города Сталино, Лена прибыла в пересылочный лагерь в Котласе.

«Стены барака были окрашены в темно-красный цвет, но это была не краска, а скопища клопов. По земляному полу стадами бегали крысы. В первый же день нас обчистили уголовники, забрали все то, что мне передала в дорогу мама. Утром повели в столовую. Я обратила внимание на зеленый пригорок, на котором ползали какие-то сероватые пятна. Когда мы подошли ближе, оказалось, что это люди, одетые в грязное больничное белье. Скелеты. Не в силах ходить, они ползали на четвереньках и щипали траву. Позже я узнала, что это бывшие офицеры и солдаты польской армии. Родина была далеко — и они не получали посылок, без витаминов стали цинготниками. Искали щавель и другие съедобные травы».

Спустя месяц этап, сформированный в окончательном виде, прибыл в «телячьих вагонах» в конечную точку — Воркуту.

Женщин раздели, выстроили в ряд и прогнали мимо мужчин-парикмахеров, которые на большой скорости соскребали волосяной покров с интимных мест. На этот раз все лишились волос даже на голове. Лена — толстой косы. В тюрьмах и пересылках осужденных атаковали вши всех видов и оттенков — вши-карлики в бровях и вши-черепашки в нижней части тела, они постоянно чесались. Потом осужденных переодели в лагерную форму, а личные вещи приказали сдать в каптерку. Поскольку летней формы в наличии не было, выдали зимнюю (в июле!): ватные стеганые штаны, мужское нижнее белье, телогрейку, бушлат, шапку-ушанку и чуни. Все это «сорокового срока», грязное, потрепанное, в дырах.

Первые фотографии после освобождения из лагеря. Воркута, ссылка, 1953 годФото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

«Иголки выдали на несколько минут, чтобы пришить номера. Вот тут-то мы и узнали, что впредь нас станут различать не по фамилиям! Мы собственноручно должны были себя заклеймить: на одежде вырезать прямоугольную дырку и нашить на это место белую прямоугольную тряпицу с нарисованным на ней номером».

Номер состоял из одной буквы и трехзначного числа. Этап Лены нумеровался на букву Е. Буквы шли в алфавитном порядке. И это означало, что до Лены в Воркуту прибыло 5 тысяч каторжан. Из-за номера «Е-105» соседи по бараку прозвали ее «Елена сто пятая».

«До войны о Воркуте мало кто слышал. Ее роль возросла во время войны. Донбасс и Подмосковный бассейн были полностью разгромлены при отступлении наших войск, часть шахтного оборудования успели вывезти. Остальное уничтожили, чтобы не досталось врагу. Все было настолько основательно разрушено, что после освобождения Донбасса от немецкой оккупации на его восстановление нужно было потратить много сил. Роль “угольной житницы” должна была исполнять Воркута. Вольнонаемные в тех условиях не могли бы работать. Вся тяжесть добычи угля в заполярных шахтах выпала на долю каторжан».

Иголка, нитки и кусок ткани

Очень много каторжан погибало в шахтах от ежедневных аварий. Заключенные не проходили даже элементарной подготовки для работы под землей. Техника безопасности не соблюдалась.

«Моя первая работа в шахте — проталкивание угля на рештаках. Вверху вольный запальщик (обязательно вольный, так как только ему можно было доверить взрывчатку) закладывал шпуры и взрывал уголь. Мужчины-каторжане сбрасывали его на рештаки, которые в нашей шахте были неподвижными, так как механизация в то время отсутствовала. В нескольких местах стояли женщины-каторжанки, которые должны были проталкивать уголь лопатами. У меня не было сил и навыков пробивать уголь вниз. Получались заторы. С дикой руганью бежал ко мне бригадир (уголовник) и начинал избивать меня. Однажды мне на помощь пришел вольнонаемный Володя (по окончании горного института его направили работать на воркутинские шахты). Когда в очередной раз меня начал бить бригадир, он взял лопату и стал проталкивать уголь. Позже он спросил, что подарить мне на Новый год. Я попросила иголку, нитки и кусок чистой материи, чтобы хотя бы вместо носового платка иметь. Нам же запрещали острые предметы, а у нас все рвалось!»

Встреча с мамочкой после 11-летней разлуки, апрель 1954 года, ВоркутаФото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

Лена успокаивала себя воспоминаниями о родных, доме. Спускалась в шахту и читала про себя стихи Блока, воссоздавала в памяти любимые музыкальные произведения или старинные романсы, которые пела мама. «Просто мне нужно было окунуться в свой мир, построить капсулу. Редко кто из каторжников плакал. Плачут, когда полегче живется».

«Редко кто из каторжников плакал. Плачут, когда полегче живется»

В бараке ютилась сотня женщин. Это была одна большая комната, забитая двухъярусными нарами, — никаких перегородок и личного пространства. После работы всех загоняли в барак и закрывали на запор. В лагере не было душа, женщины кое-как пытались постирать и развесить по комнате одежду. Прямо в бараке была параша. Стояла удушающая, тяжелая вонь, которая потом преследовала Лену всю жизнь. Где бы она ни была, первым делом раскрывала форточки. Не терпела закрытых дверей и не могла смотреть в глаза животным в зоопарке.

В лагере часто происходили массовые расстрелы. В марте 1946-го расстреляли девять прибалтов. Растерзанные собаками трупы были выставлены напоказ с надписью: «Собакам собачья смерть». Буквы были написаны на фанере кровью.

Е. В. и А. А. Марковы после свадьбы,1956 годФото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

«В конце 40-х произошел массовый расстрел на Мульде “за восстание”. Расстреляли весь мужской лагерь. Когда наш женский этап пригнали в опустевший ОЛП, мы вошли в бараки, стены и полы которых были залиты кровью и забрызганы человеческими мозгами».

Первым делом начальник учетно-распределительной части вызвал Лену к себе и попытался стянуть с нее телогрейку. Растерянная девушка бросилась к двери. «Ты еще не осознала, что ли, что ты — полное ничтожество, ты хуже рабыни, я что хочу, то и сделаю с тобой! Я сейчас могу пристрелить тебя как бешеную собаку. Мне ничего не будет, слышишь, я за это отвечать не буду! Вас, каторжан, каждый день расстреливают “за попытку к бегству”, и правильно делают! Всех вас, фашистов и приспешников, уничтожать надо! Но я не стану марать о тебя руки! Я пошлю тебя на такую работу, где ты подохнешь сама через несколько дней!» — прорычал он. Так Лена, единственная девушка в бараке, получила самую тяжелую работу, предназначенную для наиболее сильных мужчин, — таскать громадные бревна в забой для крепления лава. Девушка была не в силах поднять свой конец бревна. Мужчины-каторжане помогали ей: подыскивали более легкие бревна и общими усилиями взваливали их на плечи хрупкой девушки. Но Лена все равно приседала под тяжестью дерева. Каждый раз, спускаясь в шахту, она думала, что это будет последний день.

Фоторабота Э. В. Штырцкобера:
фотомонтаж «Соединяя прошлое с настоящим», посвященный Е. В. Марковой, 1956 год
Фото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

«И вот однажды я упала, бревно навалилось на меня. Я не в силах была вылезти из-под него. Узкий проход, по которому двигалась цепочка носильщиков бревен, был загорожен, движение прекратилось. Вверху срочно требовали бревна. Поднялся страшный шум, крики, ругань, проклятия. Бригадир с яростью бил меня ногами, понукая подняться. К счастью, в дело вмешался вольный каторжанин, и меня перевели на другую работу. Меня впоследствии часто спрашивали, как же я смогла выжить? Я всегда отвечала: “Случайно, счастливый случай!” За каждым таким случаем стоит чье-то доброе дело. Добро все время боролось со злом. Если я выжила, значит, добро побеждало даже там, в каторжных воркутинских норах».

В 1951 году все-таки рассмотрели ходатайство Лениной матери. Военная коллегия Верховного суда СССР не освободила девушку, но уменьшила срок наказания с пятнадцати до десяти лет. После лагеря она была вынуждена остаться в ссылке на поселении в Воркуте. Там она первым делом поступила во Всесоюзный заочный политехнический институт. Это была единственная возможность учиться в условиях отсутствия права выезда. Тогда же Лена познакомилась с политзаключенным Алексеем Марковым и вышла за него замуж (ему дали десять лет исправительно-трудовых лагерей за анекдот).

Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года «Об амнистии» от ссылки освобождена со снятием судимости. Полностью реабилитирована в июле 1960 года. В общей сложности помощь Марковой в спасении раненых солдат стоила ей одиннадцати лет жизни.

Кибернетика

В 60-м году Елена Маркова переехала в Москву. Поскольку мужа арестовали в столице, ему как реабилитированному дали квартиру по месту заключения под стражу. Жили вчетвером в «однушке» (вместе с тетей и сестрой). Несмотря на то что были хрущевские времена, устроиться на работу с биографией Лены было непросто.

1992 год, конференция «Сопротивление в ГУЛАГе»Фото: из личного фонда Марковой Е. В., хранящегося в Государственном музее истории ГУЛАГа (фонд № 5)

Лагерь навсегда остался с Леной. Она часто видела один и тот же сон. Как будто выходит из замкнутого пространства, зоны и видит перед собой дорогу. Идет по ней. Но боится, что даль пропадет и возникнет препятствие. Внутренний страх — что вместо открытой дороги окажется глухая стена, — преследовал каторжанку после ГУЛАГа.

Читайте также Человек, который согрелся временем Астронома Николая Козырева считали гением и безумцем. Потому что в сталинском карцере он открыл вечный двигатель, спасший его от смерти

В 1971 году Маркова защитила докторскую диссертацию по специальности «техническая кибернетика и теория информации».

«Вы понимаете, мне этот университет все время наносил травмы. Я не достигла того, чего хотела с юности. Не окончила университет. Но я всегда жила по принципу Гете: “Лишь тот, кто каждый день борется за свою цель, достоин свободы”. В кибернетику я попала только благодаря своей натуре — все делать самостоятельно, не ждать, что кто-то тебя обучит. Когда начался бум кибернетики, никто ничего не понимал. Надо было брать книги на иностранном языке и разбираться. Я с детства привыкла все изучать сверх программы. Я защищалась по кибернетике, кто в математике был рядом со мной — выпускники мехмата, они, так сказать, на высоком научном уровне, с амбициями, а кто я — из заочного института. Лагерь оставил клеймо и на моей научной карьере».

Из группы лучших учеников класса и друзей, мечтавших посвятить свою жизнь науке, до степени доктора дошла только Маркова. Мальчиков забрали на войну: Ваня лишился ног, Сережа погиб. Таня так никуда и не пробилась, а Лена, пройдя каторжный лагерь, защитила докторскую.

Елена Владимировна стоит на веранде и смотрит на цветыФото: Андрей Любимов для ТД

Редакция благодарит Музей истории ГУЛАГа и заведующую сектором архивного хранения Ольгу Абачиеву за помощь в подготовке материала. Больше интервью с людьми, пережившими репрессии, представлено на сайте проекта «Мой ГУЛАГ». С 2013 года сотрудники Музея истории ГУЛАГа записывают интервью узников лагерей, членов их семей, на которых непосредственно отразились репрессии, сотрудников системы ГУЛАГа, а также тех, до кого память о ГУЛАГе дошла через документы, вещи, семейные воспоминания и архивные материалы.

Сохранить

Сохранить

18055

Расстрельный список

Виктор Шмыров, основатель «Перми-36»

Виктор Шмыров, быший директор Музея истории политических репрессий «Пермь-36»Фото: Properm.ru

Мы в музее создали интерьер времен ГУЛАГа, там стояли нары, привезенные с Колымы, мы сделали еще одни. Сейчас там к нарам добавили еще шконку, койку и койку с панцирной сеткой — то есть новый владельцы стараются показать, что в лагерях жилось все лучше и лучше. Создали интерьер больницы — кровать заправлена белоснежными простынями, рядом тумбочка с лекарствами, под кроватью — утка. Вот, оказывается, как все было в медсанчасти. Открыли инсталляцию, посвященную вкладу ГУЛАГа в победу — как лагеря трудились в годы войны, что если бы не лагеря, то и войну бы не выиграли. Шаг за шагом музей превращают в музей системы ФСИН, а не политзаключенных — хотят чуть ли не с Ивана Грозного начинать и показывать, как улучшалась и гуманизировалась система.

Шаг за шагом музей превращают в музей системы ФСИН, а не политзаключенныхТвитнуть эту цитату

«Пермь-36» — это бывший лагерь, все здания и постройки являются государственной собственностью. После того как мы их восстановили, власти поставили их на учет как госсобственность. С 1992 по 2012 годы в Пермском крае сменилось четыре губернатора, и все они поддерживали наш музей. А в 2012 году появился новый губернатор и все резко изменилось. Власти создали государственное учреждение, которому передали и все те деньги, которые выделяли нам, а главное — все строения лагеря, архив и экспонаты, которые мы 20 лет собирали по всей стране. Теперь мы можем прийти в свой музей только как посетители. Нас к коллекции не допускают, сами они используют лишь малую часть материалов.

Чтобы узаконить захват нашего имущества, нас обкладывают долгами. Министерству культуры мы уже проиграли иски на сумму более миллиона рублей. Потом они предъявили иск на 1,5 млн, его пока суд отклонил, но в ноябре апелляционная инстанция скорее всего передумает. И еще штрафы на общую сумму 720 000 рублей за нецелевое использование средств. Адвокат предупредил нас, что их бесполезно оспаривать, потому что ни один суд мы не выиграем, и предложил нам на него деньги не тратить.

Мемориальный музей истории политических репрессий «Пермь-36».Фото: Gerald Praschl/Wikimedia Commons

Министерство юстиции стремительно внесло нас в реестр иностранных агентов. Какой-то бдительный гражданин написал в Минюст, что в «Перми-36» сидят антипрезидентски настроенные люди, проводящие подрывную работу и надо бы разобраться. За несколько дней была проведена проверка и найдены основания назвать нас иностранным агентом. В мае нас включили в реестр, наложили еще штрафы — 300 000 рублей на организацию и 100 000 рублей на исполнительного директора. Мы больше года не имеем никаких доходов. По уставу мы должны выполнять работу на территории бывшего лагеря, но у нас полтора года нет доступа к нему, поэтому мы вернули деньги всем партнерам, в том числе президентский грант от фонда «Гражданское достоинство». Мы живем без денег, не получаем зарплат, а сотрудников распустили. Нынешние региональные власти говорят, что мы фальсифицируем историю, что музей — позор для России.

Сергей Лукашевский, директор Сахаровского центра

Сергей Лукашевский, директор Сахаровского центраФото: Зоя Кузикова/Сахаровский центр

Музей Сахаровского центра небольшой, но он уникален — у нас много музеев, посвященных истории ГУЛАГа, но наш музей посвящен советской истории как истории тоталитарного режима. Суть же не в том, что в советской истории была такая нехорошая деталь как репрессии, а в том, что режим был тоталитарный и устроен был так, что опирался на репрессии — сначала массовые и жестокие, потом мягкие и точечные. Вот такой музей, который пытается рассказать всю советскую историю, располагается на площади 200 кв. метров. Хотя я был бы рад, если бы построили большой музей об этом, а мы бы потеряли свою уникальность и смогли сосредоточиться только на деятельности Сахарова.

Я был бы рад, если бы построили музей тоталитарного режима, а мы бы смогли сосредоточиться на деятельности Сахарова.Твитнуть эту цитату

В апреле 2013 года у нас прошла проверка Минюста, а в августе 2014 года — прокуратуры. Никаких претензий у них к нашей работе не было. В ноябре 2014 года мы получили сообщение из Минюста о внеплановой проверке по заявлению некоего гражданина на предмет соблюдения законодательства. При этом наша деятельность не менялась. В декабре нам предъявили заключение проверки, где было сказано, что Сахаровский центр якобы занимается политической деятельностью, которая выразилась в систематическом проведении дискуссионных мероприятий. И через три часа после получения документов о результатах проверки Минюст России внес нас в реестр иностранных агентов, а суд присудил нам 300 000 рублей штрафа, которые мы собрали благодаря пожертвованиям.

Фотографии из следственных делФото: из архива П.Ж. Озола/фонды Сахаровского центра

Для нас это означает, что мы каждые три месяца должны подавать отчет в Минюст, рассказывая, какие мероприятия провели и как потратили деньги. Еще мы должны маркировать сайт и печатную продукцию, что мы являемся иностранными агентами. Мы отказывались это делать, пока длились суды, потому что мы обжаловали внесение в реестр. Мы пытались добиться, чтобы нам показали заявление-донос гражданина, но нам в этом отказали. Сейчас складываются основания для подачи в Европейский суд по правам человека. Летом нам пришло от Минюста предупреждение, что мы должны маркировать сайт. Мы решили поставить формулировку, что мы внесены в реестр и обжалуем это в суде. Тем не менее Минюст одновременно направил письмо в Роскомнадзор, который составил протокол, и мировой суд вынес нам штраф в 400 000 рублей — это решение мы тоже обжалуем. Фактически нахождение в этом реестре означает для нас прекращение работы с государственными образовательными учреждениями. Но на количество наших посетителей это не повлияло.

Мы не отказались от пожертвований из-за границы. Продолжать деятельность, опираясь лишь на российское финансирование, невозможно. Частных фондов, которые бы поддерживали такие организации, нет. Нас поддерживала «Династия», но ее судьба известна.

Игорь Гарькавый, директор Мемориального научно-просветительского центра «Бутово»

Игорь Гарькавый, директор Мемориального научно-просветительского центра «Бутово»Фото: А. Назариков/АНО МНПЦ "Бутово"

Некоторые москвичи и не подозревают, что всего в 6 км от МКАД есть место, где в братских могилах похоронено 20761 человек, которые были расстреляны здесь с 8 августа 1937 по 19 октября 1938 годов. Когда люди приезжают на Бутовский полигон и видят, что эта трагедия случилась практически рядом с их домами — а сейчас недалеко от полигона построены новые кварталы — многих это шокирует и заставляет задуматься.

Бутовский полигон — это прежде всего мемориальный комплекс, созданный Русской православной церковью. Здесь за православную веру и церковь пострадали 940 человек, из них семь епископов, шестьсот священников, остальные — монахи и миряне. РПЦ прославила их в особом чине новомученников российских. Всего новомучеников 1700 человек, все они пострадали от советской власти, 332 из них похоронены в Бутово. По количеству святых, сосредоточенных на небольшой площади, это место необыкновенной силы.

Слева: Бутовский полигон. Средняя часть основной вывески. Бутовский полигон-2
Справа: Бутовский полигон. Храм
Фото: a.bocharov /Wikimedia Commons

По количеству святых, похороненных на Бутовском полигоне, это место необыкновенной силы.Твитнуть эту цитату

8 августа 2015 года на Бутовском полигоне был заложен мемориал, памятник всем пострадавшим «Аллея памяти», там расстрельные списки, обнаруженные в 1990 году, будут высечены в камне.
Помню много историй о близких погибших. Однажды на Бутовский полигон приехала женщина, родители которой были расстреляны здесь с промежутком в несколько месяцев. Когда ее отца, инженера одного из московских заводов, арестовали, мать поняла, что ее тоже заберут, и успела отвезти дочь к своей матери. И только в начале 1990-х женщина узнала, что ее родители были расстреляны здесь. Другая привезла фотографию своего отца, расстрелянного здесь. После его гибели мать вышла за сотрудника НКВД, чтобы спасти себя и дочь, новый муж не знал, кто отец ребенка. Уже при Хрущеве женщина попыталась найти какие-то документы, где была бы фотография ее отца — нашлась она только на пропуске завода, где работал ее отец.

Бутовский полигон. Жертвы репрессий.Фото: АНО МНПЦ "Бутово"

Роман Романов, директор Музея ГУЛАГа

Директор Музея истории ГУЛАГа
Роман Романов
Фото: Музей истории ГУЛАГа

У нас есть в музее архив фотографий, там есть одна фотография с изогнутыми краями — девочка с мамой. Отца этой девочки арестовали, мать знала, что за ней тоже придут и пошла сфотографироваться, чтобы сохранить снимок в лагере. Когда ее забрали, она прятала этот снимок под стелькой, поэтому фотография вся в изломах. Ее принесла нам бабушка, та самая девочка с фотографии.

Теперь у нас есть место, где разместить весь архив. 31 октября мы открываемся в новом здании, общая площадь увеличивается в четыре раза, а экспозиционная площадь в девять раз — 900 кв метров. Это будет государственный городской музей в подчинении у департамента культуры. Отдать это здание под музей — решение Собянина. У нас будет образовательный, социально-волонтерский центр, архив, возможность работать исследователям, зал для лекций и кинопоказов.

Музей истории ГУЛАГаФото: Музей истории ГУЛАГа; Юрий Пальмин

Психологический эффект травмы в том, что когда человек не помнит, что с ним случилось или не хочет помнить, что с ним случилось в детстве, то он начинает действовать неадекватно. У нас перед музеем устраивают митинги, призывают не говорить о политических репрессиях, говорят, что это про «уголовников» — это нездоровое вытеснение. Есть свидетели и документы, это нужно знать и помнить. Люди из кургиняновской «Сути времени», например, которые стоят с этими плакатами, получают за это деньги, если им заплатить чуть больше, они будут стоять за музей. Я считаю, что это тоже наша целевая аудитория. Я не считаю, что сейчас идет госудаственная реабилитация сталинизма, учитывая концепцию и памятник жертвам политических репрессий.

Соловецкий лагерь особого назначенияФото: из Фондов Государственного музея истории ГУЛАГа. ГМИГ-КП-882 - Альбом фотографий Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН)