Архив метки: социология

0

«Если быть точным»: 75% интернет-пользователей делали пожертвования благотворительным организациям в 2021 году

За последний год 75% интернет-пользователей переводили пожертвования благотворительным организациям. Этот показатель снизился по сравнению с 2017 годом — тогда фондам помогали 86% опрошенных. Такие данные приводит исследовательский проект «Если быть точным» фонда «Нужна помощь».

Согласно исследованию, в 2021 году среднее пожертвование выросло до 4202 рублей, в прошлом году оно составляло 3127 рублей.

Чаще всего пользователи отправляли сообщение на короткий номер, чтобы поучаствовать в благотворительности, жертвовали деньги в ящики в общественных местах и оказывали нефинансовую помощь. В то же время респонденты стали чаще делать переводы онлайн, но пока таких людей меньше трети.

По результатам опроса, доля подающих милостыню снизилась до 59%. В 2020 году это делали 64% пользователей. Это может быть связано с пандемией, из-за которой люди реже выходят на улицу. Авторы исследования указывают, что число людей, подающих милостыню на улице, снижается последние пять лет. К примеру, в 2017 году это делали 75% респондентов.

Как и пять лет назад, доноры чаще всего поддерживают детей, бездомных животных, а также оказывают помощь малоимущим, детским домам и домам престарелых. Меньше всего пользователей жертвуют ЛГБТ+, а также заключенным и людям, освободившимся из мест лишения свободы.

О законе об организациях — иностранных агентах слышали 57% опрошенных. Причем только 17% из них могут объяснить его суть. 43% респондентов не слышали о законе совсем.

Из тех людей, кто знает о законе об инагентах или что-то слышал о нем, 34% считают, что российские НКО не должны из-за него отказываться от иностранного финансирования. 20% говорят об обратном. 23% опрошенных выразили готовность публично поддержать организации, признанные иностранными агентами. Практически столько же, 25%, ответили однозначным отказом.

0

Фонд «Волонтеры в помощь детям-сиротам» запустил опрос для исследования об отношении общества к приемному родительству

Фонд «Волонтеры в помощь детям-сиротам», ВЦИОМ и факультет свободных искусств и наук Санкт-Петербургского государственного университета запустили опрос для исследования, чтобы понять, как в обществе относятся к приемным родителям. Об этом «Таким делам» рассказали в организации.

«Проект поможет понять, какие существуют стереотипы в отношении приемных родителей и что нужно изменить, чтобы было больше поддержки и принятия от общества и государства», — сообщили в фонде.

Исследование продлится до середины 2023 года. Все это время фонд на разных площадках будет рассказывать о приемном родительстве, публиковать истории семей, интервью со специалистами. Основная цель — развенчать мифы и изменить общественное мнение на более поддерживающее.

Принять участие в опросе может любой желающий. Для этого нужно перейти по ссылке и ответить на несколько вопросов.

В сентябре 2021 года фонд «Волонтеры в помощь детям-сиротам» попросил приемные семьи и специалистов, которые с ними работают, рассказать, с каким мнением о приемном родительстве они сталкивались. В опросе приняли участие более 100 человек. Полученные результаты подтолкнули фонд дальше изучать проблему стереотипов вокруг приемного родительства.

0

«Нет никакого Запада»

«Уметь “приостанавливать” свои ценности»

— Для чего гуманитарным исследователям, ученым необходимо, как это делаете вы, выступать в роли публичных интеллектуалов?

— Одна из задач социально-гуманитарного знания всегда состояла в том, чтобы интерпретировать мир для публики. Это не единственная задача, но крайне важная.

Ни в Советском Союзе, ни в России публичной сферы, где могли бы действовать интеллектуалы, не было. В советское время она была замещена пропагандой, а после краха Союза им было не до того — важнее было научиться современным методам и теориям для исследования общества. Но в последнее время у публики появился запрос на публичное высказывание со стороны социально-гуманитарных исследователей.

Я думаю, это необходимо в том числе и потому, что наука в целом испытывает некоторый кризис легитимности. Грубо говоря, ей не всегда есть что ответить на вопрос: а зачем вы вообще нужны? Работа с широкой публикой позволяет преодолеть этот кризис — ты начинаешь понимать, что заботит людей за пределами твоей лаборатории, как рассказать им о твоих исследованиях, как связать это с их проблемами.

— А у гуманитарных исследователей существует внутренний конфликт между желанием изменить мир и желанием просто изучить его?

— Ваш вопрос отсылает к знаменитому одиннадцатому тезису Карла Маркса о Фейербахе. Однако у Маркса там не было никакого конфликта — он нигде не отрицал, что мир необходимо объяснить. Просто он искал такое объяснение, которое окажется действенным.

Так что это не столько конфликт, сколько вопрос прояснения принципов. У любого человека есть политические предпочтения и ценности. Даже у того, кто уверен, что у него их нет, — в этом случае он просто поддерживает статус-кво.

И исследователи здесь не исключение. Но они способны рефлексировать свои ценности и исследовать мир на предмет того, чтобы понять, как эти ценности лучше всего реализовать. У исследователя есть доступ к большой многовековой дискуссии, откуда можно брать рецепты для изменений. В этой дискуссии действуют свои правила. Ты должен уметь «приостанавливать» свои ценности, «заключать их в скобки», как говорил философ Эдмунд Гуссерль.

— Но это сложно.

— Да. Это требует внутренней дисциплины, безусловно. Часто бывает очень непросто этому научиться.

Ты должен уметь работать в двух регистрах одновременно. Это не значит, что ты должен от одного из них отказаться. Не надо превращать науку в политическую борьбу, это какая-то ждановщина. И в то же время не нужно делать вид, что ты сидишь в Кастальском замке и то, что происходит за окошком, тебя не интересует. Это невозможно — и это неправда.

— В последние месяцы происходят какие-то особенные вещи: вся история с отравлением, теперь возвращение Навального и суд прямо в отделе полиции. Сложно избежать ощущения, что это уже не про политические или экономические программы, а про противостояние героя с безусловным злом. Нет ли тут риска, что при таком гигантском этическом кредите герою мы открываем дорогу в будущем и для гигантских злоупотреблений?

— Есть такая странная дилемма: «Я бы не хотел выбирать между Путиным и Навальным». Это [якобы] все какая-то лидерская политика, авторитарные замашки, а хотелось бы конструктивного диалога и так далее.

Реальность состоит в следующем: никто никому пока не предлагает голосовать за Навального. За Навального можно было проголосовать в 2013 году на выборах мэра Москвы. Сейчас Навальный находится в ситуации, когда он выжил после тяжелейшего покушения, а теперь он украден и его пытаются поместить за решетку, как мы понимаем, очень надолго. Единственное место, куда Навальный сейчас баллотируется, — это тюрьма. Вот это — реальность. 

Человек, который в этих условиях говорит: «Я не хочу голосовать за Навального», мне кажется, сошел с ума. Это близко пока не стоит на повестке. Можно за Миронова проголосовать. За Неверова можно — тоже хороший политик. Если вы хотите, чтобы на повестке был кто-нибудь еще, нужно для этого что-то делать. Алексей Навальный предлагает прагматические действия, которые можно сейчас выполнить.

Вопрос, голосовать или не голосовать за Навального, — это вопрос, которым сегодня может задаваться только потребитель. Он пришел в супермаркет и говорит: «Путин мне не нравится, и Навальный мне тоже не нравится, дайте мне кого-нибудь еще».

Пусть попробует выйти из супермаркета и сделать так, чтобы ему было за кого голосовать

Разумеется, потребительское отношение к политике — это результат действия господствующей идеологии. Главный посыл российской пропаганды — деполитизация. Она обращается к зрителю как к потребителю и говорит: тут все товары гнилые, не ходи сюда. Смотри: можно взять кредит на машину, можно взять квартиру в ипотеку, можно зайти в новый супермаркет или торговый центр. А в политическом магазине ничего интересного нет, тебя там все равно обманут и продадут какую-то дрянь, да еще и заставят заплатить за нее высокую цену. Поэтому ты не ходи сюда, займись чем-то другим. 

— В более демократичных западных режимах отношение у избирателя к политике и политикам формируется иначе, не так потребительски?

Во-первых, слово «западный» гораздо больше затемняет, чем проясняет. Сейчас — в особенности. Запад — риторическая конструкция, которая активно используется кремлевской пропагандой. 

В России она призвана воспроизводить порочный круг российских комплексов. С одной стороны — вечная ориентация на воображаемый Запад — это референтный Другой, на которого мы все смотрим и которому мы хотим подражать. А с другой стороны — постоянное желание эмансипации от него, стремление настоять на том, что мы не такие, мы особые.

Никакого Запада как целостной единицы не существует. Это становится все более и более очевидным с каждым годом. Я думаю, мы в итоге избавимся от конструкта «Запад», хотя пока что он играет очень важную роль в сознании россиян. Разница между США и Германией во многих отношениях гораздо больше, чем между Германией и Россией. А в других отношениях — наоборот, США и Россия гораздо больше похожи друг на друга, чем на Германию, например в тотальном господстве индивидуализма и бесчеловечной конкуренции. 

Между разными странами Европы и Америки сейчас уже больше различий, чем сходств. Все они сегодня проходят через кризис либеральной демократии. Россия не является исключением, она часть процесса — и вовсе не отстающая часть. Россия во многом находится в авангарде. Во множестве разных стран экономическая жизнь вытесняет политическую. Неравенство все выше, поддерживать достойный уровень жизни все труднее, а потому люди все больше времени тратят на работу и здоровье и все меньше — на политическое участие. Другое дело, что в России процесс дошел до радикальных значений: институтов политической жизни, предполагающих гражданское участие или интенсивную публичную дискуссию, в жизни множества сограждан на самом деле вообще нет.

Когда мы импортировали институты либеральной демократии в начале девяностых годов, нам забыли сказать, что среди них есть либеральные и есть демократические. Так вот, честно говоря, институты демократии мало кого интересовали. Местное самоуправление, публичная дискуссия, вовлечение граждан, федерализм — все это было мало кому интересно и в девяностых, а уже в двухтысячных с этим вообще стали бороться. Главными были институты либеральные: свободный рынок, капиталистическая экономика, жесточайшая конкуренция и выборы, к которым свелась вся политическая жизнь.

В этих условиях нечего удивляться, что экономическая мотивация побеждает в политике. Это не только российская проблема. Политика превращается в телешоу, в выбор между яркими личностями — примерно так же, как мы выбираем между актерами в кино. Это то, что в политической теории называется «аудиторная демократия». В России это воплощается в радикальной форме.

«Выборы не являются демократическим институтом»

— Вы озвучиваете не совсем очевидную для постсоветского уха мысль о том, что выборы — это не демократический инструмент.

— Для политической философии это известно начиная с античных времен. Первое доказательство этому дал Аристотель. Посудите сами: когда мы выбираем кого-то, мы выбираем кого? Мы всегда стараемся выбрать лучшего. В каком-нибудь специальном смысле, может быть, но всегда это выбор лучшего. Тем самым мы получаем власть лучших — а это аристократия просто по определению. Демократия исходит из того, что править должен каждый.

Второе соображение: результат выборов всегда известен заранее.

Выборы всегда выигрывает тот, кто их проводит, за редчайшим исключением

С этой точки зрения выборы — олигархический институт, с помощью которого олигархические элиты сами себя воспроизводят: они контролируют выборы и предлагают, за кого голосовать. Это может быть более жесткая конкуренция внутри элит, как между Демократической и Республиканской партиями [в США], или менее жесткая, как между «Единой Россией» и «Справедливой Россией». Принципиальной разницы нет — это институт, который контролируют олигархи.

Что является демократическим институтом? Демократический институт должен руководствоваться принципом: каждый является правящим и управляемым. Символически я должен ощущать, что я одновременно и правлю, и управляем. Даже если я прямо сейчас не нахожусь на месте правящего, я должен понимать, что я могу там оказаться. И, даже если решение правящего мне не нравится, я все же чувствую, что в нем есть часть меня. Так это решение становится легитимным.

Поэтому классический демократический институт — жребий. Ведь благодаря жребию я понимаю, что тот, кто правит, не отличается от меня радикально, я мог бы оказаться на его месте и могу оказаться там завтра. Сегодня все большее количество стран начинает использовать принцип жеребьевки.

Это не значит, что от выборов надо отказаться. Выборы могут быть частью демократического дизайна. Но только в том случае, если мы будем понимать их не как моментальное волеизъявление, а как многосоставный процесс, в котором есть разные платформы, полемика, дебаты, вовлечение граждан. Процесс выборов предполагает физическую встречу избирателей на участке, где происходит политическое соревнование. Нужен процесс наблюдения, процесс подсчета, затем — оспаривание, несогласие. Все это — демократические элементы выборов. Это не какие-то скучные дополнения к измерению народной воли — это и есть демократия, потому что именно там граждане встречаются друг с другом, взаимодействуют, спорят и принимают совместные решения.

Но если выборы — просто моментальный срез, то ключевые элементы процесса редуцируются и мы видим желание сделать фотоснимок. Желательно, чтобы при этом каждый сидел дома и голосовал по компьютеру. В идеале так: утром мы объявляем выборы, все получают токены, в девять вечера все голосуют и в 9:05 результат известен. Это не какая-то нереализуемая антиутопия, мы в полушаге от этого находимся.

Радикальная реализация этого превращает Россию в плебисцитарный режим. Те, кто его любит, называет его плебисцитарной демократией, где слово «демократия» нужно воспринимать cum grano salis — «со щепоткой соли».

Демократия — это обязательно коммуникация, в которой ты вынужден сталкиваться с окружающими. Подстраиваться, уговаривать, меняться — ты не можешь оставаться неизменным.

— И еще один неочевидный момент — про неравнозначность слов «либеральный» и «демократичный».

Когда советский проект окончательно утратил привлекательность, казалось, что торжество либеральной демократии неизбежно. Никто всерьез не задумывался, какая связь между этими двумя словами. А между тем это очень непростая связь. Это не значит, что они несовместимы, но у них разная направленность и они могут входить в конфликт.

Мы — весь мир — переживаем время, когда либеральное начало и демократическое начало оказываются в конфликте. Одна из причин — внутренняя трансформация либерализма. Политический либерализм — от Локка, Джона Стюарта Милля — оказался съеден экономическим либерализмом, доктриной относительно недавней. Она как раз предполагает полный примат экономической мотивации в человеке и экономический взгляд на политику. Любое взаимодействие между людьми — для него это рынок (отсюда же, например, идея смотреть на интимные отношения как на «брачные рынки»), и рыночная экономика должна создаваться везде, потому что только в условиях рыночной конкуренции люди действуют эффективно (отсюда, например, идея о том, что образование или здравоохранение — это «услуги», а ученики, студенты и пациенты — это «клиенты»).

Именно эта форма либерализма и была импортирована в Россию. То, что читали российские реформаторы, — это радикальные версии экономического либерализма, уже тогда его называли неолиберализмом. Да, предполагалось, что там еще должна быть какая-то демократия, но в основном она сводилась к выборам.

Кто в России в начале девяностых думал, что нужно заботиться о гражданской вовлеченности? О том, чтобы рынок строить, приватизацию проводить, все отрасли сделать конкурентными — вот о чем думали все. Первой реакцией на гражданскую вовлеченность — голосование за Жириновского, — наоборот, стало: «Можно запереть куда-нибудь эту гражданскую вовлеченность и больше не выпускать?»

С этой проблемой сталкиваются все либерально-демократические режимы, но российский режим является радикальным выражением триумфа либерального принципа над демократическим. Поэтому российский режим вполне успешен в экономическом смысле. Я понимаю, что есть килограмм критики со стороны экономистов, но давайте не будем закрывать глаза на очевидные вещи: при Путине огромное количество людей стало жить лучше в материальном отношении. Дальше можно рассуждать, где здесь заслуга Путина, где — Господа Бога, а где — цен на нефть. Но этот режим построен так, что все это стало возможным — это экономически либеральный режим.

— Ваша книга «Общественное мнение» посвящена критике опросов общественного мнения — того, что, в принципе, часто понимают под социологией. Вы считаете, что опросы не отражают действительные вещи в обществе?

— «Действительные вещи» — это так звучит, как будто опросы не отражают, зато у меня есть прямой телефонный номер «действительных вещей» и я могу позвонить им и узнать.

Основная проблема с опросами — они не могут дать то, что обещают

Они претендуют на то, что являются инструментом демократии. Кому были бы интересны опросы, если бы мы не верили так сильно в то, что они выражают «волю народа»? В демократическом обществе мы привыкли спрашивать себя по важным поводам: «А что думает народ?» Мы заглядываем в опросы и думаем: ну вот, народ проголосовал, значит, это и есть демократическое решение.

Но на самом деле опросы подменяют демократию плебисцитом. Собственно, основатель современных опросов общественного мнения Джордж Гэллап прямо так и говорил: это перманентный плебисцит. Плебисцитарная модель выдает цифру голосования за результат демократического процесса. Но если демократия — это, как мы говорили, процесс коллективного самоуправления, в котором власть имеет каждый и между гражданами происходит постоянная коммуникация, то какое отношение к демократии имеет процедура, в которой опрашивается полторы тысячи одиночек, которых спрашивают о том, что еще секунду назад их вообще не волновало?

Другая проблема — опросы могут работать только при соблюдении репрезентативности. Идея изначально была в этом: нет необходимости проводить голосования, мы можем сделать фотоснимок благодаря небольшой выборке. При этом выборка должна быть случайной, чтобы она действительно представляла всю совокупность. Случайность эту соблюсти крайне сложно.

Когда опросы общественного мнения придумывались в тридцатых годах, тот же Гэллап представить себе не мог, что люди не будут отвечать на них. Он уже мог представить, что люди не будут участвовать в выборах, но был уверен, что на опросы точно все будут отвечать. Прошло совсем немного времени — и вот уже в опросах участвуют 7%, 9% от исходной выборки.

Не все эти люди отказываются — некоторые недоступны, кто-то не может говорить, а чьи-то телефоны или адреса вообще попали в выборку по ошибке. Но с точки зрения наших задач это не важно — задача была построить случайную выборку, которая репрезентировала бы эту самую волю народа. Но, если у нас всего 7% от спроектированной выборки, где уверенность, что она совпадает с волей народа? 93% не хотят с нами говорить. И даже говорить о том, почему они не хотят говорить, они тоже не хотят.

В России опросы обычно воспринимаются как инструмент коммуникации с властью. Фраза, которую часто слышат интервьюеры: «Передайте Путину, что…» Конечно, на самом деле интервьюеры — это не сборщики жалоб. Однако для тех, кто участвует в опросах, это имеет смысл, потому что можно пожаловаться Путину. Но такой формат сильно определяет тональность ответов — например, мы вряд ли станем сильно критиковать человека, у которого мы в данный момент ищем защиты.

— История с неожиданным избранием Трампа — пример структурной ошибки, заложенной в механику опросов общественного мнения?

На мой взгляд, да. В этом месте люди, которые занимаются опросами, обычно говорят: «Да нет, мы все проанализировали, в штате Айдахо была одна техническая ошибка, а в штате Мэн — совсем другая… И вообще, это все чистое совпадение». Проходит четыре года — все делают поправки на эти совпадения — и опять происходит то же самое.

Когда возникают антисистемные силы — или те, кто представляет себя так, — у опросов большой риск провала. Потому что такие силы способны полностью реконфигурировать политическое пространство. Это не борьба одной партии с другой, а борьба граждан, которым опостылела вся система, с этой системой. Именно такие политические движения и лидеры способны привлечь на голосование людей, которые обычно не видны, в том числе не видны опросам.

— Получается, опросы общественного мнения ошибочно называют социологическими опросами, они не принадлежат социологической традиции?

Социология систематически критиковала опросы общественного мнения, целый ряд классиков социологии выдвигал радикальные возражения против самой идеи опросов. Как раз потому, что за опросами стоит модель общества как постоянного голосования отдельных индивидов. Здесь общество оказывается суммой индивидов, поэтому народную волю можно измерить, суммируя отдельных индивидов. А для социологии в целом аксиомой является, что общество не состоит из индивидов.

Нет, социологией это точно не является, это заблуждение. Вообще, это самостоятельная область, но если нужно куда-то ее относить, то во всем мире ее скорее относят к политической науке.

Это заблуждение связано с тем, что социологи используют немного схожие методы сбора информации — тоже проводят анкетирование, хотя это не единственное и не главное, чем они занимаются. Само понятие «общественное мнение» в социологии почти не используется. Кроме того, в России есть отдельная проблема: только в русском языке в словосочетании «общественное мнение», как нам кажется, есть слово «общество». На самом деле исходное слово — «общественность». Если переводить «общественное мнение» на английский, французский или немецкий, нигде слова «общество» не будет и близко. Это не мнение общества, а мнение публики, публично выраженное мнение.

«Элиты объявили войну молодым»

— У социологии есть какие-то механизмы предсказания будущего, улавливания каких-то трендов, существующих в обществе?

Тут нужно понимать, что мы понимаем под будущим. Мы несколько загипнотизированы конкретными политическими событиями. Если мы понимаем под этим, кто выиграет следующие выборы, то, честно говоря, подавляющее большинство социологов это прямо не интересует. Это не значит, что социологи не обращают на это внимания, но просто это очень техническая задача.

Политические социологи занимаются какими-то другими сюжетами. Например, как возникают определенные социальные движения? Как происходит мобилизация? Каковы ее условия? Когда она может оказаться успешной? Что должно произойти, чтобы общественное движение привело к смене режима? 

Вот вы меня спрашивали про Трампа и 2016 год. Накануне тех выборов было два известных исследования, где их исход фактически был предсказан. Одно из них проводилось в сельском Висконсине — штате, который в итоге оказался ключевым для победы Трампа. А второе проводилось в Луизиане и было посвящено движению Чаепития (Tea party внутри Республиканской партии. — Прим. ТД). И исследование эмоций, которые превалируют в этих группах, привело авторов к выводу, что происходят вещи, которые мало кто замечает в Америке. Они увидели глубокую обиду, отчаяние, даже злобу, которые почти невозможно ухватить опросным инструментом.

Поэтому они указывали на эти явления, говоря, что, если в ключевых штатах — а на американских выборах все решают ключевые штаты — эти группы станут проявлять больше активности, чем обычно, закончится все большим сюрпризом. Ровно так и произошло.

— 23 января во многих регионах, где раньше ничего практически не происходило, вдруг сотни или тысячи людей вышли на улицы. С чем это может быть связано? Связано ли это только лишь с тем, что ролик про дворец посмотрело больше людей, чем ролик про уточек в 2017 году? 

— Ролик посмотрело больше людей не просто так. За четыре года политическая ситуация довольно сильно изменилась: Владимир Путин обнаружил намерение оставаться президентом пожизненно и с неограниченными полномочиями, а усталость от него, напротив, выросла и заметно распространилась в те слои, которые прежде были совсем аполитичны. Во многих городах люди сейчас выходят на протесты впервые — прежде они вообще этим не интересовались.

Кроме того, за этот же период одной из ключевых тем, волнующих россиян, стало неравенство. Россия — один из глобальных лидеров по неравенству, хотя в России об этом факте знают немногие. Зато о том, что главное российское неравенство — территориальное и все ресурсы сосредоточены в Москве, знают все. Фильм Навального бьет именно в тему неравенства, и вызывающая роскошь сегодня приводит в ярость людей вне Москвы гораздо сильнее.

— Сейчас разворачивается история с соцсетью TikTok: лоялистские журналисты и СМИ негодуют, что TikTok был якобы завален роликами с призывами идти на митинг 23-го. Следственный комитет возбудил и расследует дело о вовлечении несовершеннолетних в незаконную деятельность. Насколько риторика властей о том, что в протестных акциях участвуют дети и подростки, близка к реальности? 

— Правда в том, что Кремль потерял молодежную аудиторию — потерял ее именно в социальных сетях — и знает об этом. Уровень поддержки Путина и его решений в младших возрастных группах на уровне 15—20% — даже по данным опросов. Поэтому пропагандисты сегодня выбалтывают то, что их действительно беспокоит: они хотят, чтобы молодежь оставалась там, где и была все последние десятилетия, — вне политики. Если она пойдет в политику, то ее численности и ее энергии будет достаточно, чтобы Путин потерял остающуюся у него поддержку. 

Под несовершеннолетними при этом понимаются вовсе не те, кто формально не достиг шестнадцатилетнего возраста, а молодежь как таковая. Для элит все они — несовершеннолетние, потому что неразумные и не понимают, что без Путина России грозит немедленный крах. Мы уже слышим предложения лишить молодых права голоса с помощью повышения возрастного ценза, и это неслучайно. Элиты объявили войну молодым, они собираются править вечно и очень хотели бы, чтобы молодые на эту битву просто не вышли.

— Кажется, что белорусские протесты возникли словно бы из ниоткуда. Социологи изучают это? Можно ли провести какие-то аналогии с тем, что происходит в России — и что ждет Россию?

— Мне не кажется, что они возникли из ниоткуда. Даже мне, который наблюдает со стороны, тенденция была очевидна за несколько месяцев до августа. Когда началась первая волна политизации вокруг подписной кампании Тихановского и Бабарико — уже в этот момент было понятно, что дело серьезное.

А когда зарегистрировали Светлану Тихановскую, я сказал, что это вообще идеальный кандидат для мобилизации оппозиции. Женщина, прямо заявляющая, что у нее нет политических амбиций, — это идеальная комбинация, чтобы вдохновить народное восстание против Лукашенко. Так что мне не кажется, что все это было совсем непредсказуемо.

— А сейчас еще нельзя сказать, что белорусский протест проиграл?

— А вы можете сказать, во что он играл?

— По крайней мере, была ставка на уход Лукашенко — Лукашенко остался.

Не очень понятно, что такое «белорусский протест» и кто был субъектом политического действия. В политической философии есть важное различение: «требование к властям» и «требование власти». Хотя в Белоруссии были колебания по этому поводу, в конце концов все свелось к требованию к властям.

Если бы субъектом был белорусский народ, он просто сказал бы: «Я белорусский народ, я здесь власть». И все

Если ставка была в том, чтобы изменить страну, то да, она изменилась. Я не представляю себе, чтобы Белоруссия вернулась к состоянию до 2020 года, это будет другая страна. В этом смысле протест выиграл.

Такие вещи не повторяются по одному и тому же сценарию в разных странах. Однако тенденции в Белоруссии и России сходны. В Белоруссии восстание против Лукашенко начали более молодые группы, которые на самом деле не были особенно враждебны к нему. Не те, кто воевал с ним десятилетиями и сидел в застенках. Восстание подняли скорее те, кто относился к нему с уважением или с безразличием, — просто они не понимали, почему всегда должен быть Лукашенко.

У них другой образ Белоруссии. Они не понимают, почему всегда нужно жить в остановившемся позднесоветском времени, почему поздний СССР — это предел мечтаний. Они хотят жить в более европейской стране, может быть, в чем-то идеализируя Европу. 

В России происходят очень сходные процессы. Мы видим это даже по цифрам тех же самых опросов — если правильно на них смотреть, мы можем какие-то тенденции по ним видеть. По всем ключевым политическим вопросам начали возникать резкие расколы по возрасту, причем главный раскол проходит не между молодыми и остальными, а между пожилыми и остальными. Средние возрасты оказываются ближе к молодым. 

Другой раскол идет по медиапотреблению: те, кто смотрит только ТВ, совсем не похожи на тех, кто использует разные каналы информации. В итоге Владимир Путин превращается в нишевого политика: за ним по-прежнему остаются старшие группы и те, кто доверяет картине мира, транслируемой телевизором. Остальные от него откалываются. У него по-прежнему довольно большая ниша — 30—40%, однако в выстроенной плебисцитарной модели он не может быть нишевым политиком, у которого 40%, а у конкурента, скажем, 32%. Ведь тогда элитам будет неясно, почему они должны быть ему лояльны, если есть осязаемая альтернатива. Он может быть только единственным.

У большинства россиян нет агрессии к Путину, но есть усталость от него и раздражение от его желания править пожизненно, от того, что в руководстве страны все время сидят шестидесятилетние деды. Плюс есть сюжеты, которые даже более выражены, чем в Белоруссии: чудовищное неравенство, немыслимая централизация страны, общее ощущение несправедливости.

Мне думается, что 2020 год был переломной точкой в этом прощании с поздним Советским Союзом на постсоветском пространстве. Раньше этот проект обладал какой-то притягательностью для множества групп, но сегодня это уже не так — ни в Белоруссии, ни в России. И чем дальше, тем меньше в нем будет привлекательности. Удерживать его придется силой.

0

«Вынести зло на публичное осуждение». Социолог Дмитрий Рогозин — об исследовании народной памяти трагедий XX века

28 октября в 19:00 состоится онлайн-презентация результатов масштабного исследования «Моральные дилеммы ХХ века» — начатое еще в прошлом году и задействовашее сотни респондентов, оно посвящено отношению россиян к сталинским репрессиям, унесшим жизни более миллиона человека.

Ведущий интервьюер исследования Дмитрий Рогозин рассказал «Таким делам» о методиках и принципах исследования и о том, насколько возможно в нынешней России национальное примирение по этой тяжелой теме.

Дмитрий РогозинФото: из личного архива

— Первые результаты вы представили ровно год назад. Какая работа была проделана за этот год? Вы брали новые интервью или детализировали анализ имеющихся?

— Мы работали с существующими интервью. Это исследование, которое проводится за несколько дней, а анализируется потом годами. За этот год мы пытались проанализировать то, что набрали за прошлый, и сделали только 1/10 часть требуемого анализа. Это проблема всех социальных исследований — в результаты попадает лишь малая доля того, что изучается.

— Вы планируете прорабатывать этот анализ в течение десяти лет?

— Я думаю, это будут делать потомки. Исследование уйдет в архивы, и лет через 100, когда будут разработаны действительно нормальные системы машинной обработки данных, оно попадет в актуальные аналитические дебаты. Мы воспринимаем наше исследование и тот ряд исследований, которые проводятся благодаря инициативе форума «Имеющие надежду» как эпохальное событие, которое свой эффект и результат преподнесет обществу через век.

У нас в России так построено: все актуальное — это пыль, а все стоящее возвращается через век

И, к сожалению, как правило, через западные университеты. Думаю, университеты славистики западных стран будут с огромным удовольствием изучать собранные нами материалы.

— Но через век мир может оказаться совсем другим?

— Каждый раз так говорят, и я в это не верю. Мир меняется, а человек остается прежним по своим базовым ценностям. И мы изучали как раз базовые ценности людей. Что может быть более базовым, чем личная история, история своей семьи? Человек это и есть история, прошлое.

Основной результат нашего исследования таков, что, к сожалению, довольно много людей [в России] отрицают свое прошлое, пытаются жить настоящим и теряют человеческий облик в результате этой гонки за настоящим, за актуальным. А нужно размышлять над своими корнями, над тем, что произошло в твоем роду, над тем, как ты стал таким человеком — не только благодаря своей личной истории от рождения до смерти, но и истории своего рода. Ты не только генетически, но и социально составляешь одно из звеньев очень долгой цепи перерождений твоего рода.

Понятно, что это безразмерная тема. Тут можно говорить даже не о столетиях. Поэтому мы сконцентрировались на частичке, связанной с нашим трудным прошлым, которая кровавым пятном лежит на всех семьях — 30-е, 40-е, период сталинских репрессий. Необходимо поддерживать память о тех событиях, которые произошли со всеми нами, — и с точки зрения покаяния, и с точки зрения восхищения тем подвигом, который совершили эти люди, безвинно погибшие в лагерях и тюрьмах.

— При общении с респондентами, насколько резкой была ваша лексика при разговоре об этих событиях? Использовали ли вы слова «репрессии», «лагеря», «расстрелы», «десоветизация», «декоммунизация» и подобные термины? Или подбирали подход к каждому респонденту отдельно?

— Нет, к каждому респонденту свой подход не находится, все-таки это массовый опрос, репрезентативный и проводимый по всей России. Мы знаем, что людей с высшим образованием и погруженных в чтение в нашей стране не так много.

мы разговариваем в основном с людьми, которые пытаются заработать на кусок хлеба. Им не до этих всех слов

Мы говорили о текущих событиях, которые так или иначе попадают в СМИ и связаны с прошлым. Мы предлагали рассмотреть известные ситуации в анонимизированном виде и определиться со своим отношением к ним, сделать моральный выбор. Допустим, правильно или неправильно в одной могиле хоронить палачей и жертв? Или ты узнаешь, что твои близкие друзья происходят от деда-палача, который убил твоего деда, — нужно ли сказать об этом этим друзьям?

Уникальность опроса в том, что мы пытались уйти от социально-одобряемых вопросов. Наш медиа-язык заполнен этими бесконечными разговорами о всем хорошем против всего плохого. Мы же обсуждали конкретные вопросы, ситуации, в которых нужно сделать выбор по отношению к конкретным людям. При такой постановке вопроса уже не будет стопроцентного голосования за правду, справедливость и всеобщее счастье. Люди распадаются на почти равные группы, и мы видим, что эти этические сюжеты не так однозначны.  Здесь вопрос не о том, чтобы всех сделать счастливыми в одночасье, а в том, чтобы задуматься над той непростой судьбой, в которую мы все погружены, над возможностью говорить о трудном, о чем хочется молчать или «подумать завтра».

«Потом об этом задумаюсь», — а потом помер и так и не пришел к этому

По сути, это были просто телефонные разговоры с людьми, с большими нарративами, где люди вспоминали свое прошлое, возмущались, говорили: «Да сколько можно ворошить это!» Когда этические дилеммы задаются так прямо, на уровне конкретных кейсов, они вызывают массу эмоций, нервозности. Это хорошо — лучше пусть эта нервозность будет проявляться дискурсивно, нежели в поступках, в разгонах демонстраций или забастовок, в полицейском насилии или чем-то подобном.

Заключенные на строительстве Беломорканала, 1932 годФото: wikipedia.org

— Учитывая разнородность населения нашей страны, возможно ли достичь у нас даже подобия национального согласия по событиям XX века?

— Наше население не настолько разнородно. Каждый человек уникален, но в общем ценности индивидуализации, свободы и независимости у нас не так высоки. Так что наше население в каком-то смысле, напротив, однородно, и именно это поддерживает текущий режим. Что касается согласия — это открытый вопрос, и государством он не закрывается. Когда оно пытается внедрить какую-либо «комиссию по истории», вводить уголовную ответственность за трактовку и другие репрессивные меры, это приводит к латентному несогласию. Этот вопрос требует колоссальных внутренних усилий, моральных поступков.

Нельзя просто декларативно согласиться: «да, я против Гитлера, да, Сталин натворил много дел». Это нужно прочувствовать, пережить эмоционально

Даже если ты живешь здесь и сейчас и тебе 17-20 лет, эта трагедия никуда не уходит из твоей семьи. Такое проживание требует внутреннего мужества и ответственности не только от тех, у кого в роду есть репрессированные, у всех, кто живет в стране, где этот вопрос не проговорен. На всех лежит ответственность о непроговоренности трагедии национального масштаба.

Именно отсюда идут все разговоры о покаянии [за события XX века]. Многим нашим респондентам они кажутся надуманными: «Зачем это все? Зачем ворошить прошлое? Что, у нас мало проблем? В стране денег нет, пандемия на дворе, черти что в жизни происходит, а вы все прошлое ворошите». Люди не понимают, что продолженное прошлое никуда не ушло и опасность неосмысленного, неотторгнутого зла никуда не делась. Если зло не вынесено на публичное осуждение, оно продолжает наращиваться и, как мина замедленного действия, может разорваться в любой момент.

Когда ты думаешь о своих родителях и дедах, ты стоишь на развилке — можешь пойти по одному пути или по-другому, и этот выбор постоянно актуален, он происходит, даже если ты не понимаешь его. Тогда, значит, он производится за тебя, ты становишься марионеткой собственных страстей и эмоций.

— Ответы респондентов вы категоризируете под опыт работы с прошлым разных стран, от ЮАР до Великобритании. Какой из этих опытов лично вы считаете наиболее успешным?

— Никакую [модель не считаю успешной]. Те модели, которые предлагались — это аналитические костыли, которые позволили нам систематизировать первый набросок. Эти модели нужны были нам, чтобы показать, что то, что происходит сейчас в России, — это не особая черта русского народа, не наша карма, это общемировая тенденция, мы в этом смысле не отличаемся от других стран. Наконец, эти модели намеренно утрированы. Даже если мы возьмем те страны, которым «присвоены» эти модели — это эпифеномен этих стран, в каждой из них мы разыгрываем весь спектр решения этих вопросов с доминированием тех или иных поступков.

Задача была не в том, чтобы сделать выбор: вот, мол, пойдем по такому-то пути, а такой-то путь нам заказан. Речь о том, чтобы начать говорить об этом, свести это в дискурсивное пространство. Построение таких моделей важно потому, что оно делает разговор на сложную тему аргументированным. О таких вещах очень тяжело говорить аргументированно, и модели дают эти аргументы. Ни одна из них при этом не является лозунгом или способом решения проблемы, которую нужно применять в нашей стране.

Гораздо эффективнее, когда разные группы людей воспримут собственную модель и начнут ее реализовывать. Тут самое важное не то, каким способом они попытаются преодолеть последствия страшных катастроф, а сама личная попытка каждого это преодолеть. Это про старую добрую ценность свободы слова — публичного, осмысленного разговора без экивоков. Именно это и есть мостик к примирению. Это не пропишешь в документе, даже в конституции, за это не проголосуешь. Примирение значит дать другому возможность высказывать свою точку зрения и при этом не кипеть ненавистью по отношению к нему. Это возможность иметь публичную палитру мнений на самые тяжелые темы. Толерантность, или терпимость, послушание, — если говорить исконно-посконными словами. Направленность на жизнь с другими. Это и есть покаяние.

— В России есть «Мемориал», есть форум «Имеющие надежду», есть, с другой стороны, государственные попытки выстроить отношение к событиям прошлого, есть случай Тарусы, где в октябре десоветизировали названия улиц. То есть какие-то зачатки работы с прошлым у нас все же есть?

— Я бы даже сказал, что не зачатки. Было бы странно говорить, что мы только сейчас начали какой-то путь. Другое дело, если брать метафору пути, очень много людей не делают на нем даже первого шага. Они стоят и наблюдают за путем других, но самое страшное, что многие не хотят и этого. Они соглашаются с государством, которое говорит: «Мы будем писать единую историю. Нам не нужны различные трактовки событий. Если вы будете трактовать, мы вас еще и посадим за наглую ложь по отношению к доблестному советскому народу». Люди даже не пытаются осознать, что же это такое происходит, когда история становится политическим атрибутом.

Монтаж из нескольких фотографий ГУЛАГаФото: wikipedia.org

Государственный способ работы с прошлым имеет право быть озвученным, не нужно запрещать такую точку зрения, она должна быть высказана. Точка зрения огромного числа госслужащих должна иметь свое место в публичной истории, но не путем запретов и наказаний, а путем аргументированной дискуссии с разными точками зрения. Сейчас у нас пока еще это есть, но, к сожалению, публичная палитра в России сильно сжимается. Мы видим это по выходящим нормативным актам, по публичной риторике: как власть постепенно переопределяет правила публичных дебатов.

То, что сделал «Мемориал», то, что сделала власть, например, в лице [бывшего министра культуры Владимира] Мединского, это не зачатки, это огромнейшая работа, и мы пожинаем ее плоды. Мы в ситуации осеннего периода, нежели посевного.

8162

«Страх — побуждение к активному действию». Чего боятся в современной России?

Согласно опросу «Левада-центра», в 2019 году россияне больше всего боялись болезни близких, мировой войны и произвола властей. Этот список почти не меняется с 1994 года, но страх беззакония у россиян усилился после лета 2019 года. 

В Сахаровском центре прошла встреча о чувстве страха и его месте в жизни современных россиян. «Такие дела» рассказывают, о чем говорили спикеры. 

Фото: pxhere.com

Светлана Шмелева

тьютор образовательных программ Московской школы гражданского просвещения

Есть страхи, которые влияют на общество в целом. Социологи говорят нам, что сейчас происходит перерождение советского человека, который жил под лозунгом: «Я высовываться не буду, потому что у меня в семье многих расстреляли. Я лучше промолчу». 

Человек, который лично никогда не сталкивался с прямым насилием государства, может из-за страха подавлять свою активность, что в итоге переходит в апатию. 

Многим политикам не хватает чувства страха, у них нет инстинкта самосохранения и сохранения общества в целом. Страх войны между Россией и Украиной, страх за будущее, за моих детей побуждают меня идти на пикет и заявлять о своем несогласии. Поэтому я могу сказать, что страх — побуждение к активному действию. О нем нужно говорить и стараться что-то исправить. 

Элла Россман

преподавательница ВШЭ

Мы все живем в постоянном хроническом страхе. Психологи выделяют страх острый и хронический. Острый — когда что-то резко случилось, а хронический — когда все время происходит что-то и ты с этим живешь. У меня был опыт проживания обоих типов. Острый страх пришел, когда умерла мама. Он меня мотивировал: нужно идти дальше, устраивать свою жизнь, ведь может произойти все что угодно. Но примерно с 2014 года у меня преобладает хронический страх. Он ни к чему не мотивирует, наоборот, морально уничтожает. Гасит активность, инициативы, желание верить в лучшее. Я выделила три основных хронических страха: будет растоптано мое достоинство, политическое преследование и отсутствие перспектив и развития. 

Я занимаюсь историей, поэтому на все свои вопросы, связанные с моими страхами, пытаюсь ответить, работая с источниками. Недавно наткнулась на статью искусствоведа Глеба Напреенко «Модернизм как unheimlich сталинизма». Автор описывает такую черту, непременный эмоциональный элемент сталинской культуры — ужас. Напреенко говорит, что сталинская культура была особенно пугающей для людей, потому что в ней не было инструментов для того, чтобы этот страх выразить и осмыслить. В идеальных телах соцреализма не было места для всех переживаний, которые пронизывали общество. Поэтому это особенно травмировало людей. По моему мнению, нужно искать способы для выражения своих страхов, ведь сейчас у нас столько возможностей, чтобы осуществить это. 

Евгений Осин

психолог

Нужно понять, что страх — часть жизни. Без него прожить невозможно. Он сообщает нам о правде, угрозе того, что для нас ценно. В этом случае страх мотивирует, заставляет мобилизоваться, защищать наши ценности. 

Я думал и о социальных страхах. В нашей культуре они — спутник человека практически с раннего детства. Общество сильно структурирует и контролирует личность, поэтому одни из самых страшных страхов связаны с отношениями между личностью и обществом. Например, страх отвержения, унижения и встречи с обществом как безликой силой, которая может подавить, — утрата себя. Когда происходят непонятные социальные изменения, у нас появляется страх: а что будет со мной? могу ли я на что-то повлиять? 

Страхи регулируют нашу жизнь постоянно. Если мы о них не задумываемся, не замечаем, то они управляют нами намного больше, чем нам кажется. Из этого следует, что единственный способ жить свободно — пытаться осознать, прочувствовать страхи. 

Наверное, то, в чем мы постоянно живем, это стресс, а не в чистом виде страх. Негативный эмоциональный фон, диффузная тревога, которая пронизывает повседневную жизнь. Это похоже на бег с утяжелителями на ногах, дополнительное препятствие. Лучшее, что можно сделать с этим, — принять. Сказать себе: «До тех пор пока я живу здесь и выбираю такой путь, страх — часть моей жизни. Он говорит лишь о том, что я живу в опасных обстоятельствах». Нужно привыкнуть к нему либо постараться его вытеснить. Но во втором случае есть риск совершить какие-либо неосторожные поступки. 

9236

Глава отдела исследований фонда «Нужна помощь» получила премию «Профессия — журналист» за проект «Если быть точным»

Руководитель отдела исследований фонда «Нужна помощь» Елизавета Язневич стала лауреатом премии «Профессия — журналист» за проект «Если быть точным», который рассказывает о социальных проблемах России. Данные представлены в виде интерактивных карт.

Вручение премии состоялось 16 ноября в Берлине. На конкурс было подано более 300 публикаций, из которых жюри во главе с Марией Слоним выбрало победителей в семи номинациях, а также вручило специальный приз.

В номинации «Неформат» победила Язневич. Она рассказала «Таким делам», что номинация стала для нее полной неожиданностью, поскольку, хотя проект и сделан для журналистов, по сути он представляет другую дисциплину. Язневич призналась, что до номинации она как социолог не рассматривала «Если быть точным» как журналистский проект.

«Наш проект победил в номинации “Неформат”, и это очень близкое мне слово. В конце концов действительно, границы дисциплин стираются, почему нет — с этими мыслями я пришла на награждение. Победу в номинации я восприняла как знак того, что проекту быть удачливым! У него много разных рисков, поэтому удача точно нужна. Ну и… признание всегда приятно, чего скрывать», — сказала Язневич.

Она выразила отдельную благодарность команде, которая трудилась над проектом: аналитикам, программистам, экспертам и команде продвижения. Язневич также подчеркнула, что платформа — это не законченный материал и ему «предстоит долгое развитие».

Лауреатами премии также стали Иван Голунов в номинации «Расследование», Константин Саломатин и Шура Буртин в номинации «Репортаж», Глеб Морев в номинации «Публицистика + аналитика», Михаил Рубин, Мария Жолобова и Роман Баданин в номинации «Интервью + портрет», Лариса Муравьева и Денис Бевз в номинации «Региональные медиа», Юрий Дудь в номинации «Видеодокумент». Лауреатом специального приза жюри стал документальный сериал Андрея Лошака «Холивар. История Рунета».

Фонд «Нужна помощь» запустил проект «Если быть точным» 12 сентября. Он реализуется при поддержке Благотворительного фонда Владимира Потанина в рамках программы «Эффективная филантропия».

На платформе собрана статистика с сайтов ведомств, неправительственных и некоммерческих организаций и из других источников. Сейчас доступны карточки по пяти проблемам: «сиротство», «инвалидность», «ВИЧ», «преступность» и «места лишения свободы». Список будет расширяться — в планах не менее 30 карточек, в том числе «смертность», «старость», «бедность», «онкология», «миграция», «экология городов» и другие.

Каждая карточка включает данные по конкретной проблеме, количество и состав групп населения, нуждающихся в помощи; объем государственной поддержки; количество помогающих госучреждений и НКО; мониторинги и аналитические релизы по проблеме и рейтинги регионов.

8889

«Не у меня во дворе». Американский социолог — о NIMBY-жильцах, которые выступают против открытия социальных учреждений

В России стал актуальным термин NIMBY (not in my back yard — «не у меня во дворе»), описывающий явление, когда жители сплачиваются против приходящего извне инфраструктурного развития, социальных учреждений, частной или государственной застройки и в целом изменений в жизни района. Термин впервые был использован в американской прессе в 1980 году в контексте протестов жителей Вирджинии против строительства ядерных могильников.

Яркий пример NIMBY-конфликта в сентябре продемонстрировала Москва, когда петербургская благотворительная организация «Ночлежка» объявила о возможном открытии в Беговом районе приюта для бездомных. Жители района буквально повторяли слова из аббревиатуры, выражая опасения, что бездомные начнут спать во дворах их домов, и потребовали от НКО уйти в другое место.

«Такие дела» обратились на родину термина, к Рольфу Пендаллу, кандидату наук в области социологии и автору монографии «Opposition to housing: NIMBY and beyond». Пендалл рассказал, какая рациональность стоит за NIMBY-жильцами, как в США решают такие конфликты и как сторонам стоит вести себя, если не удалось избежать противостояния.

— В России люди прогрессивных взглядов часто воспринимают NIMBY-конфликты как борьбу рационального общего блага с иррациональными и эгоистичными жильцами. Но и сами NIMBY-жильцы видят себя в качестве представителей общего блага. Какая рациональность стоит за NIMBY?

— В американском контексте стоимость жилья человека — главное его подспорье, основной актив. Если у человека накоплено хоть какое-то состояние, оно, скорее всего, хотя бы частично вложено в дом. У многих дом ассоциируется не только с финансовым благополучием, но и с безопасным местом — некоторого рода убежищем, которое другие люди не могут контролировать.

Социолог Рольф ПендаллФото: YouTube / HousingWorks Austin

Еще один малоизвестный факт: из года в год американцы проходят опросы о том, как они оценивают свой дом и свой район в плане удовлетворенности жизнью — от 1 до 10. Медианное значение в результатах этих опросов колеблется между 8 и 9. Американцам реально нравятся их дома и районы такими, какие они есть. Ожидать от них предрасположенности к изменениям в таких условиях странно — разве может жизнь в районе стать лучше, если он поменяется?

Этих двух факторов достаточно для любого разумного проницательного человека, чтобы забить тревогу при надвигающихся серьезных изменениях в жизни домохозяйств и района в целом.

— Что если приходящий в район сервис не сильно изменит картину ежедневной жизни? В нашем случае — приют для бездомных. Опыт других городов свидетельствует, что он не встает поперек привычного образа жизни людей.

— Когда вы считаете, что ваш район уже неплох, и стоимость жилья для вас не пустой звук, зачем вам рисковать? Даже если сервис для бездомных маловероятно принесет в район беду, награда за его размещение будет 0, а возможный риск — минимум 1%, но, скорее всего, больше. С точки зрения всего района этот риск всегда будет больше, чем любая личная награда, которую получат благотворители, дав в этом районе кров бездомным.

До этого момента мы говорили о людях как о рациональных акторах, а они, конечно, не такие. Заметная часть неприятия бездомности в Америке завязана на страхе и ненависти к беднякам, к людям, попавшим в беду из-за системного расизма, классизма, недостаточного финансирования и поддержки образования, больниц, из-за самой системы, не производящей достаточно рабочих мест. Многие из штатов, в которых сейчас процветает бездомность, пережили гигантский приток капитала из других мест — а значит, и людей. Жители стали намного богаче, застройщики не справляются со спросом, жилья не хватает на всех. Это одна из причин, почему бездомность так резко выросла на западном побережье.

Большинство людей в США, думая о бездомности, не видят эти большие структурные процессы

Они чаще замечают только личные неудачи — это заложено в американской культуре. Они думают о бедняках и бездомных как о людях, лично виноватых в своей неудаче, — недостаточно трудившихся или сделавших в жизни неправильный выбор. А сделай они все правильно, у них бы, скорее всего, был дом.

— Можете назвать примеры конфликтов из-за приютов для бездомных в американских городах: как они разрешились и какие уроки были извлечены городами и обществом в целом?

— Мой любимый пример происходит в виде эксперимента прямо сейчас, но это больше относится к системному решению социальной проблемы, чем к отдельному конфликту. В Денвере и Колорадо начали системно думать о том, как люди становятся бездомными. Очевиден тот факт, что если бездомные и создают проблемы для своих «соседей», то это малая часть бездомных, создающая большую часть проблем. Примерно 20% бездомных составляют 80% «спроса» на места на станциях скорой помощи и во временных изоляторах — в этих учреждениях их называют постоянными клиентами. Местные власти знают, что на обеспечение этой малой доли людей экстренным здравоохранением и на включение их в пенитенциарную систему уходит очень много денег.

В Денвере задались вопросом: сколько будет стоить просто дать всем этим людям постоянное вспомогательное жилье (ПВЖ)? Если город и округ сэкономят на изоляторах и здравоохранении в долгосрочной перспективе, не будет ли строительство вспомогательного жилья по факту мерой экономии? Было решено попробовать воплотить идею в жизнь. Город нашел инвесторов, и они предложили деньги на строительство 200 единиц ПВЖ для бездомных.

Через два или три года эксперимента станет понятно, удастся ли городу сэкономить, построив им жилье. Логически получается, что так. Есть научные данные о том, что те из бездомных, кто уже получил ПВЖ, больше почти не оказываются в отделениях скорой и в изоляторах. Просто дать им дома в случае бездомных гораздо более продуктивно, чем биться раз за разом в каждом сражении.

— Где в Денвере разместили это вспомогательное жилье, не вызвало ли это протестов?

— Не знаю, где помещены эти комплексы. Но я думаю, жители Денвера приняли такой обмен: стать соседями с этими людьми, но убрать их с улиц, из-под мостов, из парков. Они увидели, что проблема уже есть, она огромна и она видима в общественных пространствах, так почему бы не построить вспомогательное жилье где-нибудь, чтобы ее решить?

Чаще всего вспомогательное жилье строится в частях города, где мало жителей. В США большинство людей владеют домами в практически исключительно жилых районах. Это не смешанные жилые и коммерческие районы. А бездомные чаще всего собираются рядом с транспортными развязками, социальными учреждениями — там совсем немного частных домовладений. Таким образом, открывается много потенциальных мест ближе к центру для вспомогательного жилья для этих одиноких, хронически бездомных людей.

— Это вспомогательное жилье не похоже на многоэтажки с доступными квартирами, как в окрестностях Нью-Йорка?

— Нет, есть разница между социальным жильем для малоимущих семей, особенно с детьми, и ПВЖ для бездомных. Противостояние этим объектам может идти из одного эгоистичного, предсказуемого источника, но полутона страха и ненависти тут разные. В случае с доступным жильем многоэтажки стигматизируются как места для афроамериканцев, даже если все, кто там живут, не афроамериканцы.

— Можно ли сказать, что какие-то сообщества более склонны к NIMBY-реакции на изменения, а какие-то — в меньшей степени или даже склонны к YIMBY? Есть ли корреляция, что гомогенные высокодоходные сообщества более подвержены NIMBY, а сообщества «плавильного котла» — менее?

— Эту зависимость сложно уловить. Сообщества, которые не хотят размещать у себя доступное жилье и приюты для бездомных, выстраивают городское планирование и местное законодательство так, что построить подобное там просто невозможно или настолько сложно, что никто не будет и пытаться. В Америке есть много мест, где мы не видим NIMBY-протестов просто потому, что там никто не пытается строить доступное жилье или приюты для бездомных. Как ни странно, NIMBY-протесты мы наблюдаем больше в городах, считающихся либеральными, типа Сан-Франциско. Им хотя бы есть на что реагировать. И в любом, даже в самом либеральном, месте есть люди, которые не хотят никаких изменений в жизни.

Важно также отделить противостояние развитию инфраструктуры для бедных и девелопменту в целом. Люди в таких городах не хотят никакой застройки, потому что там и так очень высокая плотность населения, потому что им нравятся их районы такими, какие они есть, потому что они не доверяют частным девелоперам.

Когда доступное жилье или приют для бездомных строит НКО, жители этих городов обычно более благосклонны к таким проектам, чем ко схожим проектам коммерческих компаний. Нужно уточнять: то недовольство, что мы видим, исходит из ненависти к бедным людям или же из ненависти к инфраструктурному или жилищному развитию в целом, поскольку оно принесет с собой пробки и множество других изменений? NIMBY бывает не только от страха перед темнокожими или бездомными, но и от страха перед джентрификацией.

— Что должны делать обе стороны — и жильцы, и внешняя сила, пришедшая в район, чтобы минимизировать провокации и насилие и прийти к конструктиву?

— В таких спорах требуются терпеливые, легитимные и наделенные доверием посредники. Это могут быть местные власти, в некоторых местах это священник, где-то — общественный деятель, которого уважают. Посредник должен говорить с людьми, даже самыми радикально настроенными, выслушивать их беспокойство, выстраивать с ними доверительный разговор, даже если их страхи иррациональны. Важно умение слушать, запоминать, отвечать, успокаивать, отделять страх от ненависти. Сложная работа, но она поможет снизить общий эмоциональный накал. Важно уловить динамику конфликта так, чтобы повестка более благоразумных людей с обеих сторон стала самой слышимой. Пришедшей в район силе важно рассказать местным жителем все о работе будущего учреждения вплоть до мелких деталей, чтобы они поняли суть будущего сервиса.

Нужно также менять язык. В США постепенно меняется язык разговора о социальных проблемах. Мы больше не употребляем слово «раб», мы говорим «человек, попавший в рабство», само явление рабства не должно описывать человека одним словом. «Бездомные люди» — тоже стигматизирующее определение, как будто люди, описываемые им, никогда не имели домов и не будут иметь. Хотя мы знаем, что большинство бездомных в итоге находит дом и приводит жизнь в порядок.

Нужно очеловечивать в глазах жильцов района людей, для которых строится сервис. Можно обратить внимание на то, что на улице оказываются семьи с детьми. Человека с детьми сложнее вогнать в обычные рамки представлений о бездомности, а особенно бездомных детей — они оказались на улице явно не из-за своих ошибок или недостаточной трудоспособности.

Конечно, лучше бы такие конфликты вообще не возникали. Но когда он уже возник, чем дольше пустует место посредника, тем более убежденными будут люди по обе стороны баррикад. Можно следовать всем правилам и законодательству, проводить встречи, публичные слушания, соцопросы — и это все нужно делать, — но, если вы не закладываете возможность конфликта, правила вас не спасут.

— Эффективно ли дегуманизировать NIMBY-жильцов, обвинять их в расизме, фашизме, социал-дарвинизме и портить им репутацию? Может ли это привести к тому, что жителям других районов станет за них стыдно и они пригласят учреждение разместиться у них?

— Будем честны: быть белым человеком в Америке — значит быть воплощением привилегии. Но разбрасываться этим определением в повседневных разговорах — простейший способ выбесить человека. И если один белый человек услышит, что другого назвали расистом, он прокрутит в голове все те разы, когда его самого называли так, у него возникнет чувство солидарности. Не могу представить ситуацию, в которой кликушество может оказаться продуктивным.

В самой идее социал-дарвинизма заложено представление о противостоянии групп людей. Есть конкуренция — война, драка, убийство, но есть и кооперация — когда люди торгуют друг с другом, обучают друг друга, передают послания. Это часть эволюции человека как вида — способность убрать конфликты из сфер, которые требуют высокой кооперации для достижения общих целей.

— Есть ли экономические способы противостоять NIMBY?

— Некоторые люди считают, что охладить протесты можно так: муниципалитет вместе с внешним игроком приходят к жильцам со словами: «Мы предложим вашему району программу страховки, если стоимость ваших домов упадет на уровень ниже, чем во всех остальных окрестных районах, мы компенсируем эту разницу, если захотите продать дом, или же снизим вам налоги на недвижимость». Но нужно учитывать, что эти предложения могут показаться жильцам оскорбительными, попыткой купить их. Также посредник может выяснить, чего хотят жильцы, есть ли в районе какие-то проблемы. Может, у них годами разваливается какая-то улица — а тут еще и приют для бездомных строят. В этом случае акторы с другой стороны могут предоставить значительную помощь в разрешении этих насущных проблем.

— Вы говорите про кооперацию властей и НКО — так, должно быть, происходит в США при строительстве приютов для бездомных. Сейчас в Москве НКО занимается этим в одиночку, и она не может обещать жильцам золотых гор в силу ограниченности ресурса. Местные исполнительные власти, похоже, решили самоудалиться из конфликта, оставив НКО и жильцов разбираться друг с другом наедине.

— Если НКО пытается открыть такое учреждение без поддержки других институций, у нее гораздо больше шансов проиграть. Мне кажется, с описанными условиями НКО проиграет. Неважно, воспринимают ли ее правильно или считают, что это коммерческая организация, которая действует в интересах личной выгоды, — вопрос один и тот же: в чем выгода района? Может, многие и скажут: «Здорово, это даст району престиж». Но всегда найдутся те, кто скажут: «Нет, я не хочу никаких изменений». И если власть никак не задействована, учреждение не откроется.

— НКО говорит жильцам, что поможет справиться с проблемой бездомности в районе, но жильцы не верят, что с этой проблемой в принципе можно справиться.

— Давать такие обещания опасно. Может, с их помощью и можно добиться успеха в переговорах и открыться, но мне кажется крайне вероятным, что проблема бездомности никуда не уйдет. Это большая проблема — она гораздо больше, чем то, с чем может справиться одна НКО и один приют, даже на уровне района.

1455

Россия опустилась на 68-е место в рейтинге счастливых стран

Подразделение ООН по поиску решений стабильного развития представило ежегодный доклад о самых счастливых странах мира.

Первое место в рейтинге World Happiness Report 2019 заняла Финляндия, как и в прошлом году. Также в десятку самых счастливых стран вошли Дания, Норвегия, Исландия, Нидерланды, Швейцария, Швеция, Новая Зеландия, Канада и Австрия.

Россия заняла в списке 68-е место, заняв строчку между Пакистаном и Филиппинами. По сравнению с 2018 годом Россия опустилась на девять строчек в рейтинге, по сравнению с 2017-м — на 19 строчек.

На последнем месте в рейтинге счастливых стран оказался Южный Судан, также наименее счастливыми странами стали Центральная Африканская республика, Афганистан, Танзания, Руанда, Йемен, Малави, Сирия, Ботсвана и Гаити.

Доклад составляется на основании мнений жителей 156 стран. Авторы исследования учитывали шесть факторов: ВВП на душу населения, продолжительность жизни, щедрость, социальную поддержку, а также свободу и коррупцию в части их влияния на принятие важных жизненных решений.

Ранее издание Bloomberg составило на основании данных Всемирной организации здравоохранения рейтинг стран по уровню здоровья населения. Россия в нем заняла 95-е место, оказавшись между Кабо-Верде и Вануату. В 2018 году ВЦИОМ сообщал, что 89% опрошенных видят необходимость перемен в стране. По данным «Левада-центра», доля жителей России, считающих, что страна движется по неверному пути, достигла 45%. Это максимум за последние 12 лет.

По данным ВЦИОМа за 2018 год, 83% заявляют, что считают себя счастливыми. Главными факторами счастливой жизни россиян остаются семья (30%) и дети (13%). Еще 16% назвали залогом счастья хорошее самочувствие себя и своих близких, 14% — хорошую работу. Росстат сравнил чувства одиночества и тревоги среди богатых и бедных: выяснилось, что россияне с низкими доходами чаще по сравнению с обеспеченными гражданами испытывают одиночество и тревогу о будущем.

938

«Левада-центр» зафиксировал снижение влияния Кремля и ФСБ на жизнь в стране

Социологи зафиксировали снижение роли и авторитета институтов власти в России, говорится в опросе «Левада-центра».

Респондентов просили оценить значимость роли различных институтов в жизни России по пятибалльной шкале. С января 2017 года оценка роли президента России снизилась с 4,7 до 4,2 балла (при этом глава государства остается самым влиятельным институтом). По данным опроса, авторитет ФСБ упал с 4,1 до 3,8 балла, президентской администрации — с 4 до 3,6, правительства — с 3,8 до 3,6. Наименее влиятельными институтами респонденты назвали политические партии (2,9 балла), НКО (2,5 балла) и профсоюзы (2 балла).

Как сообщает РБК, опросы показывают общее снижение влиятельности институтов власти, кроме армии — она входит в тройку лидеров влиятельных институтов с неизменной оценкой в 4,1 балла. По мнению представителей «Левада-центра», армия сохраняет свои позиции благодаря той роли, которую ей отводит официальная повестка, — удерживать позиции страны на международной арене.

Пресс-секретарь президента Дмитрий Песков заявил, что в Кремле прочитали результаты исследования «Левада-центра» о том, что влияние президента и силовиков на жизнь страны снизилось, однако не поняли его сути. Он выразил надежду на то, что социологи «это более подробно объяснят» со временем, передает «РИА Новости».

По данным социологов, большинство россиян (55%) считают президента Владимира Путина ответственным за проблемы и рост стоимости жизни в стране. Аналогичное число людей (55%) также причисляют к заслугам президента экономические успехи. Меньше всего ответственности за проблемы в России, по мнению опрошенных, несут губернаторы и местные власти (13%), а также бизнес (5%).

В 2018 году ВЦИОМ сообщал, что 89% опрошенных видят необходимость перемен в стране. Из них 59% считают, что преобразования нужны в большинстве сфер общества, еще 30% сказали, что только в некоторых. По данным «Левада-центра», доля жителей России, считающих, что страна движется по неверному пути, достигла 45%. Это максимум за последние 12 лет. Еще 42% респондентов считают, что дела в стране идут в правильном направлении, а 13% затруднились с ответом.

160

«Левада»: россияне больше всего обеспокоены ростом цен, бедностью и коррупцией

По данным опроса «Левада-центра», ситуация с ростом цен вызывает наибольшую тревогу почти у двух третей россиян (62%).

Также опрошенные сообщали, что серьезно обеспокоены бедностью (44%) и коррупцией (41%). Среди прочих проблем, на которые указали респонденты, — безработица (36%), слишком сильное расслоение на богатых и бедных (34%), экономический кризис (28%), недоступность многих видов медицинского обслуживания (28%), недоступность образования (20%).

Из-за ухудшения состояния окружающей среды переживают 19% опрошенных. На рост наркопотребления пожаловались 19% респондентов, на кризис морали и нравственности в обществе— 18%, на произвол чиновников — 15%, на заболеваемость ВИЧ — 7%, на ограничение гражданских прав и свобод — 6%.

По данным социологов, большинство россиян (55%) считают президента Владимира Путина ответственным за проблемы и рост стоимости жизни в стране. Аналогичное число людей (55%) также причисляют к заслугам президента экономические успехи. Меньше всего ответственности за проблемы в России, по мнению опрошенных, несут губернаторы и местные власти (13%), а также бизнес (5%).

В 2018 году ВЦИОМ сообщал, что 89% опрошенных видят необходимость перемен в стране. Из них 59% считают, что преобразования нужны в большинстве сфер общества, еще 30% сказали, что только в некоторых. По данным «Левады», доля жителей России, считающих, что страна движется по неверному пути, достигла 45%. Это максимум за последние 12 лет. Еще 42% респондентов считают, что дела в стране идут в правильном направлении, а 13% затруднились с ответом.

По данным Минтруда, среди граждан России, доходы которых находятся ниже уровня прожиточного минимума, 70% составляют семьи с детьми. Аналитики Всемирного банка заявили, что большая часть россиян с низкими доходами сконцентрирована на богатейших территориях страны. В июле Росстат сообщил, что доходы 10% самых богатых россиян превышают доходы 10% самых бедных россиян в 15,3 раза.

8676

ВЦИОМ: 74% россиян считают причиной взрыва в Магнитогорске утечку бытового газа

Три четверти россиян (74%) связывают трагедию в Магнитогорске со взрывом бытового газа, сообщает ВЦИОМ. Лишь 11% считают, что это был теракт.

Из тех, кто считает причиной взрыв газа, 44% уверены, что виной тому неграмотное обращение жителей с газовым оборудованием, еще 30% заявили о вероятной неисправности газовых сетей.

42% опрошенных возлагают ответственность за произошедшее на коммунальные службы, 35% — на самих жильцов дома. Еще 9% считают ответственными местные органы самоуправления, а 26% затруднились назвать виноватых. При этом большинство (76%) назвали действия властей после трагедии адекватными.

В целом же об обрушении дома в Магнитогорске знают 98% россиян, из которых 57% заявили, что хорошо осведомлены о трагедии.

Ранее гражданин Киргизии Хуснидин Зайнабидинов заявил, что его задержали по подозрению в причастности к взрыву в Магнитогорске и пытали в полиции. От Зайнабидинова требовали дать показания на «неизвестных людей с бородами». Пытки мужчины в полиции продолжались около шести часов. В МВД отрицают, что Зайнабидинова задержали по подозрению в причастности к взрыву.

По данным правозащитника Бахрома Хамроева, после трагедии в Магнитогорске участились случаи задержания приезжих из стран Центральной Азии. В УМВД России по Магнитогорску подтверждали, что проводят рейды, но указывали, что «это не массовые “зачистки” мигрантов, а обычные профилактические мероприятия».

Подъезд жилого дома в Магнитогорске на проспекте Карла Маркса, 164 обрушился утром 31 декабря 2018 года: рухнули перекрытия с третьего по десятый этаж. Погибли 39 человек. СК возбудил уголовное дело по статье «Причинение смерти по неосторожности двум и более лицам».

Источники Znak.com в ФСБ предполагали, что дом мог обрушиться в результате теракта. В Следственном комитете подчеркнули, что следов взрывчатки на месте поисково-спасательных работ обнаружено не было. Даже после того как ответственность за взрыв взяла запрещенная в России террористическая организация «Исламское государство», в СК говорят, что приоритетной версией расследования ЧП остается взрыв бытового газа.

17045

Молодежь «упустили» и она уходит в радикальные «замесы», заявил глава ФСБ. Так ли это?

31 октября 17-летний житель Архангельска взорвал бомбу в здании ФСБ. Он погиб на месте, ранив троих сотрудников ведомства. Известно, что юноша придерживался леворадикальных взглядов, а свои действия он объяснил протестом против ФСБ, которая «фабрикует дела и пытает людей». За день до этого, 30 октября, московская полиция задержала двух подростков, подозреваемых в жестоких нападениях. Они, предположительно, имеют отношение к ролику, появившемуся в тот день на анонимном форуме «Двач», — на нем молодые люди нападают на бездомных, объясняя свои действия нацистской концепцией социальной гигиены. 

8 ноября выводы из этих историй сделал директор ФСБ Александр Бортников. Он заявил, что в России «практически упустили “трудных подростков” и “трудную молодежь”», которая, попав «под влияние отдельных групп лиц, и стала исповедовать такого рода взгляды — радикальных левых и правых, а где-то и вперемешку». Насколько верны умозаключения Бортникова, «Такие дела» выяснили у социологов.

Александр Верховский

Руководитель информационно-аналитического центра «Сова»

Мне не кажется, что выстроенная Бортниковым картина близка к реальности. Возрастная категория от 15 до 20 с небольшим лет  это огромное количество людей, из которых радикализуется только ничтожная доля. Это не вопрос воспитания широких молодежных масс. Тут имеет смысл обсуждать конкретные радикальные группы, которые совсем не обязательно молодежные.

Понятно, что после того как человек пришел с бомбой в здание ФСБ, это ведомство будет обеспокоено происходящим. Но все-таки этот случай совершенно единичный  каких бы то ни было действий с использованием огнестрельного оружия или взрывчатки со стороны крайних левых очень мало. Не так давно было время, когда они пытались нападать на какие-то объекты и взрывать их, но это кончилось. Нельзя исключать возможность, что сейчас придут новые люди и все начнется сначала, но говорить об этом явно преждевременно. Что касается ультраправых групп, там происходит равномерный спад какого бы то ни было насилия, а уж каких-то операций с использованием бомб сейчас совсем не видно.

Что действительно вызывает беспокойство, так это какая-то радикальная мусульманская молодежь, радикализованная до такой степени, что способна на насилие. Теперь эта молодежь утратила возможность поехать повоевать в Сирию. Да, война еще идет, но раньше по ее поводу в этой среде был оптимизм. Люди ехали в «Исламское государство» (организация, запрещенная на территории РФ. — Прим. ТД), которое в их представлении имело некие шансы. А теперь даже непонятно, куда именно ехать. Сейчас туда едет мало добровольцев, и это факт.

Читайте также Беги, Иман, беги!

Я не вижу какого-то линейного процесса ухода в радикальные фланги молодежи, прошедшей первичную политизацию после митингов [Алексея] Навального. Я вижу совсем другое: протестное движение, которое мы знали с 2012 года и с тех пор выдохшееся, оставило после себя некий шлейф в виде людей, которые любили поговорить о том, что «неплохо бы вместо этого всего устроить революцию». Это дало нам мальцевскую «Артподготовку». Нельзя сказать, что молодые люди, которые ходили на навальновские митинги, теперь готовы пойти что-то взорвать.

Это умозрительная картина, не подтверждаемая фактами. Человек, который взорвал себя в приемной ФСБ,  не навальновец. И его 14-летний друг (москвич, которого задержали якобы за намерение взорвать «Русский марш». — Прим. ТД тоже из другой истории. Небольшой процент политизированной молодежи пока не порождает насилие. Не сомневаюсь, что где-то есть не раскрытые ФСБ группы молодых людей, которые подумывают о революции. Не могу сказать, что Бортников все выдумал. Они всегда существуют, и обычно это заканчивается ничем. И я не могу сказать, что сейчас их стало больше, нет динамики.

большая часть молодых людей не может найти себя

ФСБ постоянно расширяет сферу своей деятельности, в том числе в тех местах, где раньше ее не было видно. По всей стране за «Свидетелями Иеговы» бегают почему-то оперативники ФСБ, а не сотрудники центров «Э» (они тоже, но в меньших количествах). Хотя, казалось бы, это совершенно не их компетенция и даже не их процессуальная статья. Понятно, что, если случилось такое, как атака в Архангельске, сотрудники ФСБ надолго обеспечены фронтом работ по всей стране  они по крайней мере переговорят со всеми левыми активистами. И даже больше допросов  мы уже видим дела по следам Архангельска.

Обычно такие репрессии действуют в обе стороны  подавляющее большинство пугается, что является естественной реакцией, но находятся и те, кто на давление ответит большей активностью и радикальностью, особенно если случаются эксцессы: избили или арестовали кого-то из родных, самого активиста, в общем-то, что у нас часто происходит. Это вовсе не значит, что каждый избитый  потенциальный террорист, но риск есть. Мы в точности не знаем, какие мотивы были у архангельского взрывника. Противостояние спецслужб и радикалов было устроено именно так всю жизнь  насилие вызывает ответные меры, а ответные меры вызывают большее насилие.

Денис Соколов

Руководитель исследовательского центра RAMCOM

Тревога Бортникова мне понятна  они не знают, что с этим со всем можно делать. Мне немного не нравится его фраза про «упустили»: в любом поколении есть молодежь, которая хочет себя проявить. То, что они вынуждены искать себе применение в радикальных историях, связано не с тем, что ее «упустили» деятели из всяких разных министерств по делам молодежи. Если посмотреть на то, кто именно оказывается в радикальных движениях,  часто это те же ребята, которые были в прокремлевских молодежных движениях  в «НАШИх», в «Молодой гвардии». Я, например, знаю ребят-мусульман, которые после участия в «НАШИх», дойдя почти до уровня молодежных «министров», оказывались в исламских радикальных движениях.

Вопрос не в том, что кто-то кого-то упустил,  не очень понятно, что такое вообще современная российская молодежная политика и что она дает. Тут никого не обманешь  если ты предоставляешь социальные лифты и большая часть молодежи может найти себя, делая карьеру внутри правового поля, ничего такого не происходит. Когда правовое поле сужено и людей преследуют за инакомыслие, получается порочный замкнутый круг. Нельзя сказать, что социальных лифтов вообще нет  еще можно сделать карьеру, но явно не всем. Во-первых, сложнее делать карьеру, родившись на периферии. Во-вторых, чисто психологически не все готовы прогибаться под будущих патронов. Карьера сейчас предполагает встраивание в административно-бюрократическую структуру и продвижение вверх по банке с тараканами  не все это могут.

Получается, что большая часть молодых людей не может найти себя в этих конструкциях. Она начинает искать себя внутри других конструкций: праворадикальных, леворадикальных, религиозных любых. Здесь вопрос в том, что является мейнстримом в конкретном обществе. На Северном Кавказе таким мейнстримом для молодежи являются фундаменталистские исламские течения, в других регионах это что-то другое.

Ответ системы на это  ужесточение антиэкстремистского законодательства. Этих людей законодательно выводят за красную черту и уголовно преследуют. В России за последние десять лет сформирована и законодательная база, и правоохранительные практики, предполагающие преследование людей за инакомыслие.

640

Опрос: 72% врачей говорят о нехватке лекарств в российских больницах

Общероссийский народный фронт провел опрос медработников о доступности льготных лекарств в российских регионах. Исследование опубликовано на сайте ОНФ.

71,7% российских врачей, которые приняли участие в опросе, заявили о случаях нехватки лекарств в стационарах государственных больниц. О примерах, когда онкологические больные не могли получить обезболивающие лекарства, заявили 21,3% респондентов.

Кроме этого, 68% медработников ответили, что им известны случаи, когда пациентам не выписывали льготный рецепт, поскольку «нужного лекарства попросту не было в аптеках». По словам 30% опрошенных, руководство ряда медорганизаций оказывает давление на врачей, чтобы они выписывали пациентам конкретные препараты.

Около трети медиков (37%) назвали доступность льготных лекарств в аптеках «высокой» или «хорошей». Чуть больше — 38,8% опрошенных — указывают на низкую доступность льготных препаратов.

По данным опроса, в 2017 году из-за отсутствия в аптеках необходимых препаратов 72% льготников России вынуждены были покупать их за собственные деньги. 65% опрошенных обращаются с жалобами на нехватку льготных лекарств в специальные ведомства, преимущественно в Минздрав. Около половины опрошенных сообщили о трудностях с попаданием на прием к врачу для получения рецепта. При этом большинство столкнулось с отказом в выдаче рецепта — чаще всего из-за отсутствия необходимых лекарств.

В 2017 году каждый пятый звонок на горячую линию помощи онкобольным «Ясное утро» был связан с получением лекарств. Большинство пациентов вынуждены были самостоятельно оплачивать препараты, положенные им бесплатно, из-за длительного ожидания медикаментов. Пациент имеет право на лекарство, даже если на этот препарат не хватило финансирования, не заключили контракт на поставку или его нет в аптеке.

614

Москва, Петербург и Сургут возглавили рейтинг городов по качеству здравоохранения

Эксперты Финансового университета при правительстве рассчитали индекс качества медицинского обслуживания в городах России с населением более 250 тысяч человек.

Рейтинг учитывает данные по продолжительности жизни населения, доступность и качество медицинских услуг для населения. Еще одним показателем являлось количество жителей, которые за последние три года обращались за медпомощью за границей, и мнение жителей о количестве медучреждений в населенном пункте.

Лидерами рейтинга стали Москва, Санкт-Петербург, Сургут, Балашиха, Тюмень, Екатеринбург, Сочи, Петрозаводск, Йошкар-Ола, Химки, Казань, Чебоксары, Якутск и Череповец. Худшими городами по индексу качества медобслуживания стали Улан-Удэ, Симферополь, Севастополь, Омск, Воронеж и Иркутск. Больше всего желающих подать в суд на врачей живет в Махачкале, Чите, Владикавказе, Ульяновске и Твери.

Эксперты Финансового университета утверждают, что в России намечаются проблемы с доступностью медицинской помощи. Увеличивается доля людей, которые обращаются в лечебные учреждения в другие регионы или за границу. Доля россиян, которые считают, что в их городе достаточно медицинских учреждений, составляет 22%.

Исследователи говорят, что в России медицина, доступная для широких слоев населения, развита в два раза лучше, чем инновационная. Сегодня Россия из технологий мировой медицины использует примерно 30%. Это связано с тем, что методики либо дорого стоят, либо врачи не имеют нужной квалификации. Британские аналитики сравнили уровень российского здравоохранения с нигерийским.

По данным ВЦИОМа, россияне стали реже доверять врачам и хуже оценивать их положение в обществе. Из пяти баллов доверие к врачам оценивается в 3,2. При этом те, кто обращался в государственную или частную поликлинику, доверяют врачам больше (39%), чем те, кому медицинская помощь не требовалась (29%).

Ранее Минздрав России назвал регионы с наибольшим количеством жителей, у которых диагностированы психические расстройства. Чаще всего они встречаются в Алтайском крае — 1207 случаев на 100 тысяч населения. Далее следуют Чукотский и Ненецкий автономные округа — 835 и 819 случаев соответственно.

Роспотребнадзор назвал регионы — лидеры по количеству жителей с ВИЧ. Наибольшее количество людей с ВИЧ проживает в Свердловской, Иркутской, Кемеровской, Самарской, Оренбургской, Ленинградской, Челябинской, Тюменской и Новосибирской областях, а также в Ханты-Мансийском автономном округе.

209

«Левада»: доверие россиян к телевидению снизилось на 30% за девять лет

«Левада-центр» сообщил о снижении уровня доверия россиян к телевидению и росте доверия к информации интернет-изданий.

Большинство опрошенных — 73% узнают новости из телевидения, 37% респондентов — из онлайн-изданий, а 28% — из социальных сетей. При этом новости из интернет-изданий получает каждый второй респондент с высшим образованием и каждый второй житель Москвы, а среди людей со средним образованием и сельских жителей этот канал информации пользуется популярностью только у каждого четвертого.

Уровень доверия россиян к телевидению упал на 30% — с 79% до 49% за последние девять лет. Информации интернет-изданий стали доверять больше — показатель вырос с 7% до 24%. Люди также стали больше верить новостям в социальных сетях — доверие выросло с 4% до 15% за девять лет.

Социологи говорят, что в качестве тем, которое более объективно и полно освещаются в Сети, а не на телевидении, опрошенные называли пенсионную реформу, положение дел в экономике и акции протеста.

По данным опроса, «Первый канал» — главный источник новостей для россиян, которые смотрят телевизор. О том, что происходит в стране и мире, оттуда узнают 72% респондентов. На втором месте Россия-1 (46%), на третьем — НТВ (40%). Из негосударственных каналов самым популярным стал РБК (7%). При этом в 2016 году выросло число людей, которые считают, что государство ущемляет деятельность СМИ и угрожает свободе слова.

В сентябре «Левада-центр» заявил о резком росте социального напряжения среди россиян. Самые острые проблемы — рост цен, обнищание населения и безработица. В последний раз такая волна негатива фиксировалась накануне дефолта 1998 года. В июле — впервые с 2009 года — вероятность массовых протестов с экономическими требованиями в представлениях россиян превысила порог 40%. Однако уже в августе число таких людей снизилось.  При этом 89% россиян считают, что в стране необходимо провести преобразования во многих сферах общества.